За последующее десятилетие о вооруженных русско-казанских конфликтах сведения отсутствуют. Стабилизировалась и социально-политическая обстановка внутри ханства. Теперь уже ни одна казанская аристократическая партия не пыталась «объявить импичмент» Мухаммед-Эмину из-за его прорусских позиций.
Все же Москва учла сложившуюся в Среднем Поволжье обстановку и усилила оборону своих восточных границ. В 1508–1510 годах Нижний Новгород был обнесен новыми каменными стенами[146]. Руководил строительством известный итальянский зодчий Пьетро Франческо (Петр Фрязин). Результат получился впечатляющим: крепость имела четырнадцать башен, а протяженность обвода стен составила два километра, что практически не уступает Московскому кремлю.
Тем временем во внешней политике вплоть до 1520 года на первом плане оставались контакты с Великим княжеством Литовским и Крымским ханством. В 1512 году началась так называемая Десятилетняя война с Литвой, которую поддерживала Таврида. А со смертью в 1515 году «старого крымского волка» Менгли Гирея трещина между недавними союзниками превратилась в пропасть. Занявший престол Мухаммед Гирей I вынашивал едва ли не имперские идеи – покорить власти Бахчисарая все осколки бывшей Золотой Орды. И пункт «князь Болгарский» в титулатуре Василия III явно не устраивал нового правителя Крыма.
Частично рост крымских аппетитов был связан с временным ослаблением ногайцев после смерти бия Мусы. Как только не стало этого харизматичного лидера, в Мангытском юрте началась череда междоусобиц. В итоге огромный кусок заволжских ногайских земель завоевало Казахское ханство. Сохранившие самостоятельность ногайцы, которые кочевали с другой стороны Волги, принялись искать поддержки Крыма и Астрахани.
На таком фоне забот Василию III хватало с лихвой, поэтому он старался сглаживать углы в отношениях с Казанью. Возникавшие противоречия великий князь предпочитал решать на дипломатическом, а не на ратном поле. Контроль московских послов и представителей над действиями хана несколько смягчился.
Некоторые пытаются трактовать этот период как время полного освобождения ханства от русского протектората. В реальности можно говорить лишь об определенных послаблениях. Причем в глазах ногайцев и других третьих сил Казань оставалась прямым вассалом Москвы, совсем как, скажем, Касимовское ханство. В титуле Василия III все так же присутствовал пункт «великий князь <…> Болгарский». В 1517 году Казань фигурировала как подконтрольная Москве территория в переговорах с литовцами.
Казанцы же против такого положения дел открыто не протестовали и тоже всячески пытались поддержать дружеские отношения с Москвой[147]. В 1512 году из волжского ханства в Первопрестольную прибыло большое посольство под руководством Шах-Хусейна, сеида, целью которого было заключение вечного мира. В ответ Василий III направил к Мухаммед-Эмину «окольничего Ивана Григорьевича Морозова да диака Ондрея Храммова и грамоту шертную послал, на чом привести к шерти царя Магмед Аминя»[148]. 8 февраля казанские представители вновь приехали в Москву и попросили великого князя отпустить к ним «человека своего верного» Ивана Андреевича Челядина. В Казани Мухаммед-Эмин сообщил Челядину, что «впред хочет с великим князем в вечном миру и в дружбе быти»[149].
В целом условия заключенного мира добросовестно соблюдались казанцами. Да, лихие северные черемисы по обыкновению проявляли личную инициативу и промышляли разбоем между Галичем и Вяткой. Но на государственном уровне враждебных акций против Москвы не предпринималось. В 1514–1516 годах Мухаммед-Эмин не откликнулся на настойчивые предложения великого князя Литовского Сигизмунда принять участие в войне с Русским государством на его стороне.
Тогда мысли хана уже были заняты не сражениями, а вопросом преемника на троне и предстоящей встречей с Аллахом. Так и не оставив мужского потомства, Мухаммед-Эмин тяжело захворал. Казанский летописец описывает симптомы его недуга: «И за сие преступлени царя Казанского порази его бог язвою неисцелимою от главы, и лютее боляше, 3 лета на одре лежаша, весь кипя гноем и червми, и врачеве же и волхвы ево не возмогоша от язвы тоя исцелити, ни царица прелстившия ево, ни болшия ево рядцы, смрада ради злаго, изходящего от него»[150]. Такая «история болезни» хотя и не позволяет медикам поставить точный диагноз хану, зато явно отсылает к случаю Ирода Великого и предупреждает о вреде для организма и души избиения младенцев. В роли последних выступают московские торговые люди, побитые в ханстве в 1505 году.
Именно в знак раскаяния за свои злодеяния, по версии автора «Казанской истории», умирающий хан направил в 1516 году в Москву еще одно посольство Шах-Хусейна Сеита вместе с земским князем Шах-Юсуфом и секретарем Бозеком. Послы якобы привезли великому князю богатые дары, включавшие «300 конев добрых… в седлех и в уздах златых, в покровех червленых, и меч, и копье свое, и златы щит, и лук»[151]. Поминки не только демонстрировали сожаление Мухаммед-Эмина по поводу своей былой измены Москве. Они также должны были умаслить великого князя, чтобы тот выполнил просьбу послов выпустить из заточения и признать наследником казанского престола Абдул-Латифа. Его кандидатура устраивала не только самого умирающего хана, но и Крым. Во-первых, передача трона младшему брату Мухаммед-Эмина сохраняла династические связи казанского двора с крымскими Гиреями через царицу Нурсалтан. Во-вторых, Абдул-Латиф уже успел зарекомендовать себя как слабый правитель, которым можно манипулировать. А немилость со стороны великого князя и годы, проведенные в заточении, явно не добавили ему лояльности к Москве. Словом, для Тавриды это была вполне подходящая фигура, чтобы через нее укрепить свои позиции внутри волжского ханства.
Москва согласилась удовлетворить просьбу казанцев относительно Абдул-Латифа, но при одном условии. Мухаммед-Эмин и «вся земля казанская» должны были письменно поклясться, что ни одного хана не утвердят на троне без ведома и одобрения великого князя. Соответствующие документы были составлены московскими дипломатами и привезены Шах-Хусейном Сеитом в Казань. Заодно туда прибыли русские послы, которые приняли клятву казанского царя и правящей элиты соблюдать прописанные в шертной грамоте условия.
После возвращения русского посольства в Москву Абдул-Латифа выпустили из «нятства» и пожаловали ему город Каширу. Несмотря на то что формально он был признан наследником казанского престола, из Русского государства его так и не выпускали. А 19 ноября 1517 года Абдул-Латиф неожиданно умер в самом расцвете сил, за год до смерти своего старшего брата.
«В лето 7026. Месяца ноября умер царь Аблетиф, брат Казанского царя Магмедеминя, и взяли его в Казань, там положили», – кратко сообщает летопись. По некоторым версиям, его смерть – дело рук Василия III. Дескать, кандидатура опального царевича категорически не устраивала великого князя, стремившегося перерубить династические связи Казани с Крымом[152].
Был ли это разыгранный по нотам «волжский гамбит» Василия Ивановича: вынудить казанцев дать шерть взамен на освобождение Абдул-Латифа, а потом втихую устранить неугодного претендента на ханский трон? На сей счет вспоминаются слова Шерлока Холмса в исполнении актера Ливанова: «Бездоказательно, дорогой профессор, бездоказательно». Источники предоставляют лишь явный мотив великого князя, но никаких улик нет. Остается только порассуждать чисто гипотетически, мог ли Василий пойти на такую каверзу. Великий князь вырос в атмосфере интриг и предательств. Подобно турецким шехзаде, все детство и юношество он испытывал страх за свою жизнь. И у него имелись на то веские основания. В случае победы «партии» Елены Волошанки и Дмитрия Внука незавидная судьба последнего ожидала бы самого Василия.
Волей-неволей он научился мастерски плести интриги и не гнушаться, мягко говоря, неоднозначных поступков. Чего стоит один его запрет братьям жениться и заводить детей до того, как он сам не обзаведется наследником. Приходят на ум и его методы борьбы с удельной системой на отвоеванных у Литвы территориях, правители которых обвинялись в намерении бежать в Великое княжество Литовское и предавались жестокой каре без особых разбирательств. Например, в 1523 году в Москве арестовали князя Новгород-Северского Василия Шемячича. Незадолго до этого сам митрополит Даниил приносил клятву на кресте, что Шемячичу ничего не угрожает. В итоге удельный князь так и умер в заточении. Даже смерть собственной сестры и по совместительству супруги великого князя Литовского Александра, Елены, русский государь использовал в политической игре. Была разыграна пьеса об отравлении бедной Елены литовскими воеводами, что стало формальным казус белли к очередной порубежной войне.
В историографии Василия то и дело называют беспринципным, жадным и хитрым человеком. Что же, если отдавать должное только кристально честным и милостивым государям, то памятник «Тысячелетие России» в Великом Новгороде должен иметь вид голого колокола без единого скульптурного изображения. Можно по-разному относиться к действиям наследника Ивана Великого, но в них всегда присутствовали государственные мотивы – дальнейшая централизация и усиление Москвы. Возвращаясь к казанскому вопросу и судье бедняги Абдул-Латифа: тот и вправду не устраивал Москву на казанском престоле и вполне мог стать жертвой великого князя. Но ключевое слово здесь – «мог».
Ни Абдул-Латиф, ни умерший через год Мухаммед-Эмин не оставили после себя сыновей. Таким образом, династия Улу-Мухаммеда окончательно пресеклась. В Москву из Казани снова было отправлено посольство с просьбой определить им нового царя. Василий III будто вытащил туз из рукава и сразу же сообщим казанцам, что «дает им на царство в Казань царя Шигалея, Шиховриярова сына царевича»[153].