В апреле 1506 года русские войска выдвинулись наконец на Казань. По Волге-матушке отправилась флотилия с детьми боярскими и дворянами, служилыми татарами, пушкарями огненных нарядов, а также вспомогательными посошниками. Одновременно по правому высокому берегу двигалась конная рать под командованием воеводы А.В. Ростовского.
В этот раз план оказался несколько сложнее, чем во всех предыдущих казанских кампаниях Москвы. Одиннадцать воевод судовой рати шли непосредственно к ханской столице. Как считает историк Б.А. Илюшин, в их распоряжении находилось порядка 7–9 тысяч ратников, включая артиллерийский наряд. По нашей же чуть более скромной оценке – 4,4–5 тысяч. Сколько из них приходилось на пушкарей и какое количество артиллерийских орудий взяли в поход, неизвестно. В источниках упоминается лишь о наличии большого (осадного) и малого (полевого) наряда. Применение последнего, как считает историк В.В. Пенской, становится стойким трендом, начиная именно с данной казанской операции. Совокупно это была самая многочисленная и ключевая часть московских ратей, которой предстояло спуститься по Волге, высадиться у столицы ханства и взять ее в «облогу».
В свою очередь, Сторожевой полк под командованием четырех воевод (около 1600 бойцов) отправлялся по реке на Перевоз, который, по одной версии, располагался на три версты, по другой – на тридцать верст ниже Казани, и к Собне. Местечко Перевоз не просто так получило свое название: там находились удобные броды через Волгу. Их-то и предстояло охранять Сторожевому полку, чтобы конница смогла беспрепятственно форсировать реку.
Еще одну судовую группировку отправили на Каму. Здесь также упоминаются четыре воеводы. Можно предположить, что численность формирования была сопоставима со Сторожевым полком (около 1600 бойцов). Какая тактическая задача ставилась перед камской группой – до конца неясно. Возможно, ей предписывалось беспокоить казанские тылы и совершать отвлекающие удары с севера и востока ханства. Однако о каких-либо действиях этой флотилии источники молчат.
Наряду с судовыми ратями не скупилось в этот раз высшее командование на конницу, чтобы никакой очередной «Алгазы» не оказался серьезной проблемой для русских войск. Возглавляли конные силы девять воевод, а значит, общая численность всадников могла достигать порядка 4 тысяч человек (по оценке Б.А. Илюшина, 6,5–7,5 тысячи). Они должны были оборонять пеший контингент от казанских конных отрядов, осуществлявших осаду. Поэтому по изначальному плану маршруты, время выхода, постои рассчитывались так, чтобы всадники явились под Казань одновременно с судами. Как же вышло на самом деле, скажем чуть позже.
Вдобавок ко всему перечисленному в Муроме сосредоточилось резервное конное войско «по малому наряду», то есть из трех полков. По этому формированию источники называют трех воевод. Здесь же находился и касимовский служилый царевич Салтыган с частью городецких татар. Всего муромская рать насчитывала, предположительно, 1,5–2 тысячи ратников. Резервы формировались для парирования возможного контрудара казанцев по русским территориям.
Посмотрим, насколько удалось воплотить разработанный план в жизнь. Судовая рать добиралась из Москвы до Казани порядка 23 дней. Бóльшая часть из них ушла на сборы в Нижнем Новгороде – подготовку припасов, пересмотр составов ратей. По рекам же плыли всего четыре дня. Когда русская флотилия прибыла 22 мая к Казани, конницы на месте не оказалось. Никаких клубов пыли, отблесков панцирей и бехтерцев на горизонте, увы, так и не появилось.
Конные отряды, скорее всего, выступали непосредственно из Москвы, а часть их пути пролегала по правому берегу Волги, где хозяйничали «горние» черемисы. Стычками с этими «самыми искусными стрелками» в теории могла объясняться задержка сил воеводы Ростовского. Другие возможные причины – непогода, затянувшаяся весенняя распутица, ошибки командования и логистические просчеты. К сожалению, об этом остается только гадать из-за отсутствия каких-либо объяснений в источниках.
В любом случае прибывшая на судах пехота осталась без поддержки конницы, и когда ждать ее появления, было неясно. В подобной ситуации командование судовой рати предпочло действовать самостоятельно. В историографии и публицистике такое отчаянное решение зачастую объясняется самодурством Дмитрия Жилки, который не хотел делиться славой. Как уже отмечалось, Дмитрий Иванович был далеко не Гай Юлий Цезарь или Александр Невский по своим полководческим способностям. Однако есть вероятность, что спешка имела и другие основания, кроме глупости и самоуверенности брата великого князя. Например, русские воеводы могли попытаться поскорее разыграть свой главный козырь в рукаве – наличие огненных нарядов и пищальников. Как следует впечатлить казанцев грохотом артиллерии до того, как враг успеет существенно проредить московские пешие силы своими конными рейдами.
Как же в итоге все вышло, ряд источников трактует по-разному, хотя и с одним исходом.
«И прииде князь Дмитрей Иванович и вси воеводы великого князя, судовая рать, под Казань месяца маиа в 22, в пятницу, и выидоша из судов на поле городное с небрежением, и поидоша ко граду пеши. – И татарове из града поидоша противъ их, а иные татарове потаиные заехаша от судов на конех. И бысть бой, грех ради наших побиша татарове воевод пеших и детей боярских, кои были туто на поле, а иных поимаша, а иные мнози истопоша на Поганом озере»[133].
Словом, блицкрига не вышло. Московские рати встали на открытой всем ветрам равнине и попали в клещи. В лоб москвичей атаковали вышедшие непосредственно из города татарские пешие воины, а со стороны оставленных судов – конный засадный полк. Вызывает некий диссонанс тот факт, что в приведенном летописном сообщении не сказано о намерениях русских войск приступать к городу. Показано лишь какое-то бессмысленное движение пеших ратей в сторону столицы в ожидании, когда на них нападет вражеская конница. Для полноты картины не хватает лишь черенков от лопат вместо оружия, как у советских бойцов в одном из не столь давних фильмов о Великой Отечественной. Хотя разведка и оценка тактической ситуации русским командованием и вправду оказались не на высоте, учитывая итог событий. Сказалось и то, что казанцы действовали у себя дома и опирались на мощную фортификацию. В результате воеводы оказались наголову разбиты и отступили[134].
В отличие от краткого летописного свидетельства, автор «Казанской истории» разродился целым ярким пассажем о том, как все было «на самом деле». Оказывается, в момент военной угрозы казанцы устроили на Арском поле праздник либо ярмарку, поставили до 1 тысячи шатров. На гулянья собрались массы горожан и гости из дальних улусов, которые вели торговлю. Пришли на праздник даже «вельможи», которые «кормчествоваше, и пьюще, и веселящеся всякими потехами царскими, честь празднику своему творяще»[135]. Русские войска тут же налетели на этот «пир во время чумы». Разъяренные москвичи принялись грабить добро, убивать всех подряд и хватать в плен. Кто-то из казанцев бежал в город, кто-то – в леса.
Когда закончилось кровопролитие, началась обычная вакханалия. «И приклонишася на дело диявольское – от высокоумия и Богу тако изволившу – и начаша без страха ясти и пити, и упиватися без ведания скверным едением и питием варварским, и глумитися, играти и спати до полудня»[136], – продолжает автор «Казанской истории».
Расплата за разнузданность не заставила себя долго ждать. На третий день казанский царь выехал из города с войсками, которые насчитывали ни много ни мало 20 тысяч всадников и 30 тысяч пеших черемисов. Теперь уже «Мухаммед-Эминовы орды» обрушились на спящих без задних ног русских воинов и «поядоша их всех мечем толикое множество, аки класть, юнош младых и средовечны мужи»[137].
Глава похода Дмитрий Иванович, согласно источнику, оказался в казанском плену и был там замучен. Еще пятеро воевод, включая Киселева, пали в этом похмельном побоище. «И от тое 100 тысячи осташася 7 тысяч русских вои, ови же мечем посечени, ови же в водах сами напрасно истопоша, бегающее от страха варварского»[138]. Русские войска постигла та же участь, что угодившего в ловушку Юдифи и павшего от ее руки во хмелю вавилонского полководца Олоферна. Они были соблазнены врагом, изрядно напились на его территории и потеряли голову. Точнее говоря, множество голов.
Из всего этого драматичного рассказа подтверждение в других источниках находят только два момента: москвичи потерпели серьезное поражение, а многие воины потонули в «Поганом озере». Все остальное – скорее всего, вымысел и очередное заимствование из авторитетного эпоса. Казанцы не стали бы организовывать ярмарку, когда враг стоит у ворот. Воевода Киселев остался бы жив и здоров, а Дмитрий Жилка не угодил бы в плен.
Приводит свою трактовку случившегося и Сигизмунд Герберштейн в «Записках о Московии».
«Казанцы, которым приходилось сражаться с московитами за жизнь и свободу, услышав о страшных приготовлениях князя и зная, что им не устоять в рукопашном бою, решили действовать против них хитростью. – Поэтому, поставив свой лагерь перед неприятелем и скрыв лучшую часть своих войск в удобных для засады местах, сами, как бы пораженные страхом, внезапно оставили лагерь и обратились в бегство. Бывшие невдалеке московиты, узнав о бегстве татар, в беспорядке бегом пустились на неприятельский лагерь. Пока они занимались грабежом, покинув всякую осторожность, татары вместе с черемисскими стрелками вышли из засады и произвели такое великое кровопролитие, что московиты вынуждены были бежать, бросив пушки и военные снаряды»[139].
В сравнении с рассказом из «Казанской истории» версия Герберштейна выглядит куда правдоподобнее. Нечто похожее уже происходило с русскими ратями, которым «посчастливилось» попасть в распоряжение Дмитрия Жилки. В 1502 году московские полки самозабвенно предавались грабежу смоленских окрестностей, вместо того чтобы брать город. Закончилось все их поражением и бегством. Правда, никаких «потемкинских» лагерей под носом у осаждавших никто в чистом поле не разбивал. Одно дело – спрятать в засаду где-нибудь за перелеском юркую конницу, другое – выстроить такие декорации на относительно небольшом театре военных действий, не вызвав подозрения у врага.
Как бы то ни было, итог событий оказался печальным для русских сил. Московский государь получил донесение о произошедшем под Казанью 9 июня. Вскоре на выручку потерпевшим неудачу ратям направили дополнительное конное войско под руководством В.Д. Холмского. Поперед него к Дмитрию Жилке послали гонца с великокняжеским распоряжением – дождаться подкрепления и не приступать к городу до его прибытия.
И тут до Казани 22 июня добралась-таки заплутавшая в «Поволжском треугольнике» конница Ростовского. Итого ее путь до места назначения занял примерно 53 дня, что на целый месяц дольше запланированного срока. Для сравнения, в 1487 году всадники шли к ханской столице всего 37 дней, двенадцать из которых длилась дорога от Нижнего Новгорода до Казани.
Появление конного прикрытия воодушевило Дмитрия Жилку и воевод на новую смелую инициативу. 25 июня 1506 года «князь Дмитрей Иванович с воеводы великого князя, не дожидаясь князя Василья Данильевича и иных воевод, не по великого князя приказу начаша ко граду приступати с небреженьем. И граду не успеша ничтоже, но сами побеждены быша от татар»[140]. Итак, еще одного свежего запасного игрока завязшие под Казанью москвичи не дождались, и теперь казанцы вели со счетом 2: 0. Кстати, в Казанском летописце говорится всего об одном столкновении русских и татарских сил – когда на Арском поле был устроен праздник из 1 тысячи шатров. Летописи же сообщают о двух провалившихся попытках подступить к городу с интервалом в месяц – 22 мая и 25 июня, уже после прихода конных сил Ростовского.
После второго разгрома Дмитрий Жилка с большей частью войска беспрепятственно ретировался на судах в Нижний Новгород. Менее многочисленная рать под командованием воеводы Ф.М. Киселева и касимовского царевича Джаная выдвинулась «полем» к Мурому. Как сообщает Холмогорская летопись, Мухаммед-Эмин направил за ними погоню, которая достигла своей цели «до Суры за 40 верст». Но воевода с царевичем оказались казанцам не по зубам. Их отряд был разбит, многие татары полегли и попали в русский плен. Рать Киселева и Джаная благополучно добралась до Мурома. Туда же летом 1506 года прибыли отправленные из Москвы рати В.Д. Холмского. Воеводы ждали ответного визита казанцев на русские земли, которого так и не случилось по ряду обстоятельств.
И снова план, красивый на бумаге, потонул в овраге несогласованности и недостатка дисциплины. Воеводам не удалось синхронизировать действия полков, по каким-то причинам серьезно сбоила логистика. Как жаловался Дмитрий Жилка по итогам кампании теперь уже не отцу, а старшему брату, воеводы его не слушали и спорили друг с другом. Говорил ли он это, чтобы свалить на других неподчинение прямым великокняжеским приказам, или же маститые военачальники и вправду оттеснили неопытного Жилку, несмотря на его родство с государем? Сложно сказать. Но последствия просчетов командования оказались тяжелыми.
Главной неприятностью были высокие людские потери. Хотя подсчитать их точно не представляется возможным. Приведенные в некоторых нарративных источниках и переписке цифры всерьез рассматривать нельзя. Обозначим их лишь для ознакомления. Казанский летописец говорит о 93 тысячах погибших («от тое 100 000 осташася 7»). Послы же Мухаммед-Эмина сообщали литовцам, что «десять тысечей людей его (Василия) в наших руках померли». Формулировка «в наших руках» вроде как наводит на мысль о военнопленных. Так почему же все они вдруг массово померли в «казанских лагерях смерти»? Даже если так замысловато обозначены общие потери московских войск, цифра все равно выглядит серьезно завышенной. Это был недвусмысленный посыл литовцам, что Москве как следует досталось, так почему бы не добить ее вместе? В послании литовского великого князя Сигизмунда I магистру Ливонии Плеттенбергу эти 10 тысяч размножились до 90 тысяч «московитов», разбитых казанцами в двух сражениях. Тем самым уже Сигизмунд пытался втянуть орден в союз против изрядно потрепанной Москвы.
Помимо людских потерь, русские лишились и какого-то количества артиллерийских орудий. Как считают многие исследователи, трофейные московские пушки к 20-м годам XVI века составляли существенную часть немногочисленной артиллерии казанцев.
Вместо ожидаемого триумфа (в конце концов, Казань уже брали, а Москва с тех пор стала еще сильнее) Василий III получил пощечину, которая отозвалась звонким эхом на геополитической арене. По свежим следам своей победы Мухамед-Эмин попытался наскоро сколотить антимосковскую коалицию. Он направил послов в Крым и Литву. В ответ Менгли Гирей тут же вступился за пасынка дипломатическими методами. От возмущения в старом хане взыграл «Батыев» дух: Менгли выдал ярлык на несколько русских городов великому князю литовскому Сигизмунду I. Среди этих щедрых крымских пожалований были даже Новгород, Псков, Тула и Рязань. Никакой реальной роли эта раздача чужих земель не сыграла – подобный жест носил чисто демонстративный характер.
Закончились ничем и казанско-литовские переговоры. Все свелось к обещаниям Сигизмунда I выступить против Москвы. Заодно правитель Польши и Великого княжества Литовского для очистки совести ненавязчиво попытался привлечь к антимосковскому союзу Ливонский орден, что тоже не принесло результатов. Точку в обсуждениях казанско-литовского альянса поставила смерть по непонятным причинам посла Сигизмунда I по фамилии Сорока в Казани. Что же, профессия дипломата всегда была нервной, непростой и опасной для здоровья.
Отрабатывали по полной «молоко за вредность» в 1506 году и московские послы. Василий III направил «своих татар Кожуха Качеева с товарищи» в Ногайскую Орду, чтобы заручиться ее дружественным нейтралитетом. «И нечто Магмет-Аминь царь пришлет с вами пособи просити, а вы бы Магмет Аминю царю пособи не давали»[141], – писал великий князь в своей грамоте сыну почившего бия Мусы, «князю» Асану.
Однако у ногайцев в это время царили разброд и шатание. До главного ногайского иерарха посольству добраться так и не удалось. Московские представители смогли переговорить с неким мурзой Алчагиром, который, по сути, не дал никакого ответа на просьбу великого князя. Наведались послы и к ряду других ногайских мурз, среди которых были явные симпатизанты Москвы. Один из них, Саид-Ахмед, вовсе вызвался стать посредником и третейским судьей в мирных переговорах между Москвой и Казанью.
Вот только, будучи проигравшим, Василий III обсуждать мир не собирался. Он снял своего непутевого братца Дмитрия Жилку с поста главного воеводы, назначив вместо него более талантливого в ратном деле князя В.Д. Холмского. Всю вторую половину лета и осень 1506 года часть русских войск пребывала в полной боевой готовности в Нижнем Новгороде. Там находились войсковые формирования под руководством пяти воевод. Общая численность группировки могла доходить до 3,7 тысячи человек. Оставались боеготовые войска и в Муроме. Еще нескольких воевод с ратниками направили на костромское направление – в Плёсо (ныне – Плёс). Возможно, цели концентрации войск в Муроме были не только оборонительными, но и наступательными. Уж слишком решительно звучит формулировка «для казанского дела», приведенная в одной из разрядных книг. В случае обороны обычно ходили «по вестям».
Как считает ряд исследователей, изначально поход-реванш запланировали на осень 1506 года. Из-за ряда организационных проблем после поражений под Казанью военную кампанию отложили до весны следующего года. Впрочем, Мухаммед-Эмин, которому так и не удалось заручиться реальными союзниками против Москвы, решил ее не дожидаться. В марте 1507 года хан «своего посла послал Бараш сеита к великому князю Василью бити челом о миру, как было со отцем великим князем Иваном Васильевичем, и отдаст еи»[142]. Вместе со своими представителями хан отправил в Москву плененного еще до казанско-ногайской осады Нижнего Новгорода великокняжеского посла Михаила Кляпика, «да и люди великого князя поотпущал, коих имал и грабил в Казани, то тех всех отпущал с Михайлом»[143].
Мухаммед-Эмин понимал, что даже два подряд поражения Москвы в 1506 году – всего лишь стечение обстоятельств. Москвичи недооценили врага и не смогли эффективно реализовать план кампании. Только это не отменяло тотального превосходства Русского государства над Казанью как в численном отношении, так и в военных технологиях. Ожидать, что воеводы снова наступят на прошлогодние грабли, было, мягко говоря, наивно. Как и надеяться на милость великого князя по отношению к самому Мухаммед-Эмину в случае проигрыша казанцев. Могла как-то измениться и внутренняя ситуация в ханстве, опять качнувшись в сторону прорусски настроенных аристократических кругов.
Так или иначе, казанский хан снова пошел на попятную перед Москвой. 8 сентября великий князь отпустил казанского посла Бараш-Сеита обратно в ханскую столицу. Вместе с ним туда же отправились боярин и окольничий Иван Григорьевич Поплевин, а также дьяк Алексей Лукин. Им предстояло заключить с казанцами соглашение «о мироу и о дружбе и о братстве, как было со отцем его с великим князем Иваном Васильевичем всеа Роуси»[144]. Такая формулировка в источниках говорит о том, что условия мира хотя бы в общих чертах походили на те, что соблюдались во времена Ивана III. Чаще всего в историографии этот русско-казанский договор сводится к трем основным пунктам, и все они касаются обязанностей волжского ханства:
• не воевать против Москвы и не вступать в военные союзы на стороне ее врагов;
• утверждать у великого князя фигуры всех новых ханов (согласование этого пункта затянулось аж до 1516 года);
• охранять интересы русского купечества и других московских подданных в Казани.
По сути, речь шла о возобновлении московского протектората, хотя и в несколько облегченной версии.
Уже в январе 1508 года Иван Григорьевич Поплевин вернулся в Москву с подписанными шертными грамотами от Мухаммед-Эмина. Заодно хан «полон… поотдавал и посла своего к великому князю прислал»[145].
Таким образом, военная катастрофа 1506 года внезапно обернулась для великого князя политической победой. Казань сама вернулась в орбиту Москвы. Ложкой дегтя оказалось то, что война негативно повлияла на контакты Великого княжества Московского с рядом других государств. Самыми заметными «кругами на воде» стали определенный кризис в русско-крымских сношениях и очередной виток агрессии Литвы, воодушевленной военным провалом Русского государства. В 1507–1508 годах Крым вместе с Великим княжеством Литовским вступили в войну с Москвой. К счастью, набеги крымских татар на белевские, одоевские и козельские земли были успешно парированы московскими войсками. Удалось им отбиться и от литовцев. В итоге Менгли Гирей все же решил возобновить мирные отношения с Русским государством, но холодок между союзниками уже пробежал.