Что же это за темная лошадка, которая неожиданно оказалась ближе всех к казанскому трону? Касимовский царевич Шах-Али являлся сыном Шейх-Аулияра – племянника сарайского хана Ахмата. Напомним, что представители большеордынской ханской ветви были смертельными врагами крымских Гиреев. Впрочем, как и только что угасшей казанской династии Улу-Мухаммеда.
Василий III отлично это знал. Он специально подобрал фигуру, не имевшую никаких прав на престол и неприемлемую абсолютно для всех казанцев. Непопулярный правитель не сможет найти опору в аристократических кругах, а значит, будет вынужден по любой мелочи искать поддержки Москвы и всецело полагаться на ее покровительство. Так Василий III решил свернуть свою мягкую политику по отношению к волжскому ханству, а заодно и оградить его от крымского влияния.
Таврида же попыталась извлечь собственные выгоды из династического кризиса в Казани. Не успел еще больной Мухаммед-Эмин отдать душу Аллаху, как крымский хан предложил возвести на трон своего брата Сагиб Гирея. После смерти казанского царя Крымское ханство снова развернуло «агиткампанию».
Именно с этого момента многие отсчитывают начало пока что дипломатической войны между Москвой и Бахчисараем за влияние в Казани. Несмотря на острые противоречия на казанской почве, обе стороны избегали прямого военного столкновения друг с другом. Василий III все еще грезил русско-крымским союзом против Литвы. Сменивший же Менгли в 1515 году Мухаммед Гирей хотя и был ярым противником Москвы, добивался ее поддержки в борьбе с Астраханским ханством за установление там крымского господства[154].
Литва Литвой, но допустить воцарения Гирея в Казани Василий III не мог. Проигнорировав возмущение крымчан и значительной части казанцев, 8 марта 1519 года великий князь направил в столицу ханства своих послов, которые посадили Шаха-Али на трон. Показательно, что клятва на верность давалась местными феодалами не хану, а непосредственно Василию III. Это недвусмысленно показывало, кто на самом деле распоряжается казанскими делами. Отдельное соглашение о мире, дружбе и верности было заключено между Москвой и самим Шахом-Али[155]. В переписке с литовцами великий князь абсолютно не стеснялся называть нового казанского царя своим «прямым слугой».
Подобное стало возможным не только благодаря искусству московских дипломатов и вышеупомянутому «волжскому гамбиту» Василия Ивановича (даже если обвинения великого князя в убийстве Абдул-Латифа беспочвенны, взятая в 1516 году с казанцев шерть согласовывать с Москвой новых ханов сама по себе достойна такого «термина»). Великий князь по-прежнему имел серьезную поддержку в лице прорусской аристократической «партии». Как сообщал Мухаммед Гирей через своих послов астраханскому хану, сам казанский сеид принадлежал к союзникам Русского государства. Хотя можно предположить, что и у промосковски настроенных элементов в Казани Шах-Али симпатии не вызывал в силу своей династической принадлежности.
Если верить австрийскому послу Сигизмунду Герберштейну, который оказался еще и старательным физиономистом, даже внешность великокняжеского ставленника не вызвала ничего, кроме отвращения:
«Он владел им (Казанским ханством) только четыре года вследствие великой ненависти к нему подданных. Ее умножали безобразие и слабость его тела, ибо это был человек с выпятившимся вперед брюхом, с редкою бородой, с лицом почти женским: все это показывало, что он нисколько не способен к войне. К этому присоединялось еще то, что он был слишком предан московскому князю и доверял более иностранцам, чем своим, презирая и пренебрегая благосклонностью своих подданных»[156].
Учитывая отношение Герберштейна к Русскому государству и Василию III, ожидать хвалебной оды его прямому ставленнику в «Записках о Московии» было бы странно. Впрочем, Сигизмундов тезис о всецелой преданности хана московскому князю сомнений не вызывает. Фактическое управление государством осуществлял московский воевода, который всегда находился непосредственно при хане.
Оценить же, насколько выпячивалось пузо у женоподобного Шигалея, увы, невозможно из-за отсутствия фотографических материалов. Что касается его «неспособности к войне», то уже при Иване Грозном он неплохо проявит себя во главе отряда татар в Ливонии. Вероятно, к тому моменту он подтянет свою физическую форму, а заодно подучится ратному делу.
Но пока Шах-Али лишь вызывал все больше отторжения у казанцев, недовольных очередным усилением московского контроля. Казанский летописец в ярких формулировках приводит целые диспуты между ханом и аристократической верхушкой, которая призывала его сбросить русский аркан. «Два царя бо имущи, не ведаем, от коего искати чести и даров восприяти, и управления в людех, дабы единого возлюбили всем сердцем, а другаго же возненавидити»[157], – якобы заявляли казанцы с шекспировским надрывом. Но Шигалей был непреклонен. «А сейчас великий князь всех одолел и стал так силен, что не можем противитися ему. А на крымцев не надейтесь потому, что крымские ханы хотят все себе покорити»[158], – парировал хан все антирусские призывы. Вскоре дело дошло до репрессий. Часть нерадивых феодалов была арестована, а «овех же смертнои казни предаяши»[159].
В русско-крымских же отношениях приход к власти в Казани Шаха-Али стал точкой невозврата, ознаменовав начало уже горячей фазы конфликта. Правда, в 1519 году в Крыму резко накалилась внутриполитическая обстановка и Мухаммед Гирею пришлось «прикручивать к полу» свой расшатавшийся трон. В таких условиях ему пока что было не до войны с Москвой из-за казанских дел. Вскоре Мухаммед Гирей справился с внутренними врагами и вновь обратил свои взоры на Поволжье.
Казанским мятежным князьям удалось установить связь с крымским двором и втайне от Москвы начать переговоры о воцарении в волжском ханстве царевича Сагиб Гирея. Приняли в этом мероприятии участие и литовские послы. Они сообщали своему великому князю, что одновременно с перспективой смещения Шаха-Али и замены его Сагиб Гиреем обсуждалась совместная казанско-крымско-литовская военная операция против Москвы. «Мы маемъ отцовских детей двадцать тисяч, а с Черемеши, а зъ Мордвою и числа нет», – якобы заявляли казанцы. Как нетрудно догадаться, тьмачисленность волжских татар была сильно преувеличена. Несмотря на все предыдущие попытки Литвы организовать подобные мероприятия, в этот раз Сигизмунд I от «ястребиного клекота» воздержался. Уж слишком литовская шляхта была утомлена постоянным войнами с Великим княжеством Московским.
Пусть «Тройственного союза» не получилось, Казань и Крым начали разрабатывать план вторжения в Москву вдвоем. Мухаммед Гирей умело скрывал все приготовления, притворяясь если не другом, то хотя бы партнером Русского государства. В 1520 году Крым даже запросил у Василия III военную помощь против астраханского хана. И великий князь откликнулся на «дружескую» просьбу, выделив «7 городов силы судовой» (дворян от семи служилых городовых корпораций).
Между тем в апреле 1521 года в волжском ханстве произошел переворот, в ходе которого «казанскии сеиты и уланы и князи… взяли себе ис Крыму царевича Сап Гирея царем в Казань, а Шигалея царя и с царицею выслали ис Казани, а великого князя гостей переграбив у себе держали»[160]. Как показывают донесения Василию III из Азова, одновременно с этим крымчане планировали совершить готовящееся нашествие на Москву. Весной задумка не удалась, поскольку из Турции на Тавриду напали враждебные Мухаммед Гирею царевичи Геммет Гирей и Саидет Гирей. Крымскому правителю пришлось приложить немало усилий, чтобы защитить Перекоп от неожиданных гостей. Да и Османская империя не одобряла агрессивные устремления своего вассала по отношению к Москве. Стамбул даже грозил Бахчисараю репрессиями в случае похода. Но «всадника на рыжем коне» уже было ничем не напугать. И то, что с изгнанием Шаха-Али волжское ханство из московского полигона превратилось в крымский, еще сильнее разжигало воинственный пыл братьев Гиреев[161].