После своего повторного восшествия на престол Мухаммед-Эмин сразу же «заплатил злым за предобрейшее» Ивану III. По всей видимости, антимосковские настроения вновь возобладали в Казани, и хану пришлось быстро подстраиваться под ситуацию. События начали проноситься со скоростью летящей татарской стрелы, не предвещая ничего, кроме масштабных военных действий. Первым делом Мухаммед-Эмин казнил князя Калимета, что ослабило прорусскую партию и, напротив, усилило восточный блок[124]. Отчасти это могло стать сведением счетов с бывшим главой заговорщиков, который ранее организовал свержение Мухаммед-Эмина.

Мятежный настрой в Казани усугублялся и тем, что великий князь Иван Васильевич тяжело болел и готовился отойти в лучший из миров. Скорая смерть того, «кто первым воплотил в себе идею царя», только воодушевляла многих казанских аристократов. В грядущей смене русского государя они видели окно возможностей. Ведь от наследника Ивана III не ожидалось отцовской железной хватки во внешней политике. По крайней мере, на первых порах, пока Василий Иванович будет осваиваться на великокняжеском престоле.

Продолжая свою антирусскую линию, после казни Калимета и ряда других сторонников Великого княжества Московского в 1505 году хан Мухаммед-Эмин направил к умирающему великому князю посольство «з грамотою о некоих делех городового князя Шаинс-Юсуфа». Источники умалчивают, в каких именно темных «делех» был уличен еще один симпатизант Русского государства. По данным Татищева, который располагал некоторыми не дошедшими до нас источниками, вторая жена Мухаммед-Эмина по имени Урбет обвинила городского управителя Шаинс-Юсуфа в государственной измене. По другим летописным сведениям, сам «казанский городовой» приехал в Москву по приказу хана с пресловутой грамотой «о каких-то делах». В чем конкретно заключалась суть послания, опять же не уточняется.

В любом случае, грамота вызвала большой резонанс. В ответ Иван III «по своему крепкому слову послал к нему (Мухаммед-Эмину) о тех делех в Казань посла Михаила Кляпика да Ивана Брюха Верещягина сына Блеклого чтобы он речем тем всем не потакал».

Московские представители в резких выражениях осуждали действия хана и настойчиво требовали прекратить все выступления против Русского государства. Ответ казанской стороны оказался еще менее дипломатичным. 24 июня 1505 года Михаила Кляпика и его людей арестовали. Если верить Постниковскому летописцу, Ивана Брюхо Верещагина сына Блеклого вовсе продали в рабство в Чагадай[125].

Одновременно Мухаммед-Эмин «людей великого князя торговых поимал, а иных ссек, а иных пограбив разослал в Нагаи». В Казанском летописце сказано, что в день ареста посла (24 июня 1505 года) в ханстве проводилась ярмарка, на которую приехало много русских купцов. Заодно туда наведались мурзы, казаки и огланы. Казанцы пограбили московских торговцев и сильно разбогатели. Как сообщает Владимирский летописец, часть русских торговых людей посадили в избы и там сожгли. Некоторые попытались бежать на Волгу, но были убиты по дороге черемисами. Ермолинская летопись говорит о 15 тысячах погибших в этом погроме. Такая цифра, сопоставимая со всем мобилизационным потенциалом ханства, преувеличена в разы.

По поводу даты этого «избиения младенцев», на которое недвусмысленно намекает автор Казанского летописца, в источниках есть разночтения. Согласно летописям, русский погром произошел 24 июня (Рождество Иоанна Предтечи). А в двух вариантах разрядной книги 1475–1605 годов отмечено, что об этом эпизоде стало известно 10 июня и 13 июля соответственно. Вероятно, московских «младенцев» избили в Казани на Рождество Иоанна Предтечи, но гонец добрался до Белокаменной с недобрыми вестями только спустя 20 дней. 10 июня могло появиться в результате ошибки переписчиков.

Сам Мухаммед-Эмин заявлял следующее:

«Аз есми целовал роту за великого князя Дмитрия Ивановича, за внука великого князя, братство и любовь имети до дни живота нашего, и не хочу быти за великим князем Василием Ивановичем. Великий князь Василий изменил братаничу своему великому князю Дмитрию, поимал его через крестное целование, а аз, Магмет Эминь казанский царь, не рекся быти за великим князем Василием Ивановичем, ни роты есми пил, не быти с ним не хощу»[126].

По мнению исследователя А.В. Аксанова, русско-казанские переговоры 1505 года касались признания Василия III правителем Москвы, а заодно и старшим братом хана. Такой перспективе Мухаммед-Эмин предпочел войну. Якобы он не мог нарушить некую клятву на верность Дмитрию Внуку, пусть даже последний и выбыл навсегда из политической игры.

В историографии встречается версия, что хан поддерживал Внука из-за его родства по матери с молдавским господарем Штефаном, союзником Казани и Крыма. Василий Иванович же, будучи сыном Софьи Палеолог, представлял интересы Рима в Москве. Это категорически не устраивало казанского хана.

Подобное предположение кажется странным. Выгоды Рима волновали Василия III не больше, чем, скажем, османского падишаха. Неясно также, чем насолил Вечный город Казани. Да и верность хана политическому, а вскоре и фактическому покойнику (Дмитрий Внук был повторно взят под стражу сразу же после смерти Ивана III и скончался в заточении в 1509 году) выглядит лишь «придиркой к запятой». Так или иначе, Мухаммед-Эмин разорвал мирные отношения с Москвой.

Интересы казанцев и их союзников в предстоящей войне не ограничивались желанием избавиться от московского протектората над ханством. Дело в том, что цены на русских пленников сильно возросли за почти десятилетнее прекращение поставок на азиатские невольничьи рынки. Это заставило казанских, и прежде всего ногайских, «эйчаров» вновь задуматься о наборе полезных трудовых ресурсов за рубежом.

Если верить Казанскому летописцу, от ногайского давления Мухаммед-Эмину тогда было не скрыться даже в своих личных покоях. Напомним, что перед возвращением хана на казанский престол в 1502 году великий князь устроил его брак с дочерью Ямгурчи по имени Каракуш. Ранее она была женой свергнутого Алегама, а с 1487 года находилась в плену в Вологде в качестве политической заложницы. Выйдя замуж за Мухаммед-Эмина, ханша сразу принялась настраивать его против Москвы.

«И нача она помале, яко огнь, разжигати сухие дрова, яко червь, точити сладкое древо, яко прилукавая змия, научима от вельмож своих царевых охапившеся о вые шептати во уши царю день и нощь, да отвергнетца от великого князя, да не словет Казанскии царь раб его…»[127]

При всем публицистическом характере Казанского летописца в данном пассаже, возможно, есть зерно истины. Великий князь Московский взял Казань «на щит», пленил Каракуш вместе с родственниками и заморил в заточении ее первого мужа. Она находилась под арестом в Вологде долгие годы. Неудивительно, что Каракуш влилась в восточный (антирусский) блок правящей казанской прослойки. Могла она и пытаться озлобить Мухаммед-Эмина против Москвы. В любом случае подтвердить или опровергнуть правдивость этого достойного мыльной оперы сюжета едва ли удастся. Да и змеиный шепот Каракуш, «охапившеся о вые» хана, не стал бы определяющим фактором в его политике. В основе всего лежали экономические и политические мотивы.

Формулировка «научима от вельмож своих царевых», по мнению С.Х. Алишева, говорит о большом количестве ярых противников русского протектората в самом ближайшем окружении хана и его супруги. Словом, со всех сторон на бедного Мухаммед-Эмина наседали ногайцы, пугая его участью Алегама или в лучшем случае – Абдул-Латифа. Конечно же, если хан сам не нанесет первый удар и не скинет с шеи московский «аркан».