С повторным приходом к власти великокняжеского ставленника в Казани снова начинают доминировать прорусски настроенные силы. Но восточный блок тоже не дремал. Более того, выступление Мухаммед-Эмина вместе с московскими кафирами против большеордынцев в 1491 году дало противникам русского влияния яркое знамя, на котором золотой вязью красовалось пресловутое «Мы же говорили!» Война с Ахматовичами трактовалась как оскорбление единства братьев-татар и мусульман. Дескать, сегодня это, а завтра поругание мечетей и истребление татар в Казани. И разбираться, кто присягнул великому князю, а кто нет, никто не подумает. Скорее всего, именно такую риторику использовали представители восточной «партии».
Их влияние начало еще сильнее расти после того, как Мухаммед-Эмин женился на дочери ногайского бека Мусы в 90-х годах XV века и при дворе снова заметно прибавилось выходцев из Мангытского юрта. Сам Муса на тот момент уже не был врагом Москвы. Для сближения с ней на казанской почве бек как раз и инициировал этот династический брак. Однако напомним, что Ногайская Орда оставалась крайне политически неоднородной. Многие ногайцы по-прежнему хотели воевать, а не торговать с Русским государством. А тут еще в игру вступили сибирские Шибаниды, которым вскружил голову формальный титул ногайских царей. Сибирцы вдруг замыслили сами установить контроль над Поволжьем.
Дошло до того, что в 1497 году группа крамольных казанских «князей» во главе с беком Калиметом (Кель-Ахмедом) сговорилась с сибирским царем Мамуком свергнуть промосковскую власть в Казани. По мнению С.Х. Алишева, заговорщики опирались прежде всего на мурз и других служилых людей, недовольных подчинением Москве. Мамук же выступал лицом проекта. Для казанской оппозиции это был легитимный Чингизид, который в перспективе станет новым «карманным» ханом. Только служить ему предстояло уже не великому князю, а «кружку калиметовцев».
Узнав о планах заговорщиков, Мухаммед-Эмин тут же сообщил в Москву, что «идет на него шибанский царь Мамук с многою силою, а измену чинят казанские князи Калимет, да Урак, да Садыр, да Ашил»[117]. В ответ Иван III отправил на помощь своему казанскому «сподручнику» воеводу Семена Ивановича Ряполовского «с силою и многых детей боярских двора своего и Понизовных городов дети боярские, Ноугородци и Муромци»[118].
Воевать с москвичами заговорщики не решились и бежали вместе с Мамуком в его таежный улус. Стоило Ряполовскому вернуться домой, как Мамук вновь наведался в Казань «с многою силою Нагайскою и с князи Казанскими»[119]. Теперь уже получить помощь московский ставленник не успел. В который раз Мухаммед-Эмин был вынужден искать убежища в Белокаменной. Комментируя произошедший переворот, Иван III сообщал в Крым царице Нурсалтан, что ее сын бежал, «не поверя своим людям». Выходит, боялся хан не столько Мамука, сколько предателей из числа собственных подданных.
Как замечает С.Х. Алишев, во всей этой переписке и других сохранившихся источниках фигурируют исключительно горстки знатных феодалов. Казанское большинство не упоминается от слова «совсем». Конечно, речь не о «казан кешелэр» – больше шансов влиять на государственные дела было у породистого коня какого-нибудь эмира или бека. Имеются в виду мелкопоместные мурзы, огланы, казаки, которые представляли самый многочисленный военный элемент ханства и могли бы сказать свое веское слово. Дело в том, что на фоне частых вторжений ногайских, сибирских, русских войск и постоянной смены власти казанские массы потеряли всякий интерес к политической ситуации и как бы дистанцировались от фигуры хана. Ведь неясно, кто окажется на троне уже завтра.
Пока «низы ничего не хотели», верхи не могли ужиться со своим сибирским союзником. Объявивший себя казанским правителем Мамук тут же взвинтил налоги и пошлины, а потом попросту начал грабить купцов, городской и земский люд. Да и вникать в перипетии сложного казанского госуправления привыкший к сибирской простоте Мамук не собирался. «Карачи», «диван» – все эти слова оставались для Шибанида пустым звуком.
Неудивительно, что вскоре уже сам «кружок калиметовцев» выступил против Мамука. Сперва казанские «князья» оказались в плену, но шибанскому хану тут же пришлось их выпустить. Никакой другой опоры внутри волжского ханства у Мамука не было. Далее Калимет и его товарищи, казалось бы, помирились с Мамуком и даже отправились вместе с ним в поход на Арск. Но это оказался лишь обманный маневр. В самый разгар тяжелой осады заговорщики сбежали вместе со своими воинами в столицу ханства, укрепились там и не пустили назад Мамука. Вероятно, они же заранее предупредили арских князей о готовящемся против них походе.
Итак, за свое рекордно короткое правление в Казани Мамук отличился настолько, что даже недавний лидер восточного блока Калимет разочаровался в «большеордынских» братьях. Великий князь Московский в сравнении с ними казался если не отцом родным, то по крайней мере меньшим из зол[120]. Пытаясь «переиграть все назад», крамольные князья направили в Москву специального посла Бараш-Сеита, который покаялся и попросил у Ивана III прощения за измену от имени казанской земли.
Как поясняли заговорщики, на самом деле их претензии касались не русского государя, а лишь Мухаммед-Эмина. Якобы хан чинил «великое насилие и бесчестие катунам нашим»[121]. Другими словами, нарушал какие-то исламские нормы обращения с женщинами. Вот и решили оскорбленные князья проучить фривольного хана, чтобы впредь неповадно было «просить Гюльчатай открыть личико».
Дабы женской чести в волжском ханстве ничего не угрожало, казанцы просили не возвращать на трон Мухаммед-Эмина. Иван III пошел навстречу защитникам прекрасного пола и выполнил их просьбу. В мае 1497 года новым казанским ханом стал младший сын Нурсалтан, Абдул-Латиф. К тому моменту он уже четыре года жил в Великом княжестве Московском, где имел в «кормлении» Звенигород и Каширу. Узнав обо всем этом, Мамук наконец отошел от Казани с остатками своих сил «восвояси, и на пути умре»[122]. Причины смерти незадачливого шибанского хана в источниках не уточняются.
Подобно своему старшему брату, новый хан присягнул на верность в первую очередь великому князю и уже потом казанцам. Мухаммед-Эмин же получил утешительный приз – города Серпухов, Каширу и Хатунь в «кормление». Неплохо все сложилось и у Калимета, который стал фактическим главой казанского «правительства» при Абдул-Латифе.
Не успели еще юный хан с «калиметовцами» нагреть свои новые места, как случилась вторая часть ногайско-сибирской эпопеи. В 1499 году на Казань решил напасть брат Мамука, царевич Агалак. К такому шагу его подтолкнул сбежавший в Сибирь бывший соратник Калимета – князь Урак. Казанцы вовремя узнали об опасности и запросили помощи у Москвы. На берега Казанки выступил с войском князь Ф.И. Бельский. Проведав о приближении крупной московской рати, Агалак с Ураком развернулись и ушли обратно в сибирские земли.
Снова во всех подобных ситуациях казанский хан выглядит довольно беспомощной номинальной фигурой. Реальных военных сил у него и вправду имелось немного – разве что собственный двор. А вот достаточным влиянием для проведения мобилизации хан не обладал. Чтобы хоть как-то упрочить положение Абдул-Латифа, после нейтрализации угрозы со стороны Агалака в Казань прибыли воеводы П. Ряполовский и М. Курбский. Они стали одновременно охранниками и советниками хана. По сути, воеводы должны были управлять им как марионеткой и докладывать в Белокаменную обо всем, что происходит в волжском ханстве. На случай новых внешних вторжений или внутренних смут московские советники привели с собой воинский контингент.
Дополнительная охрана хану и впрямь пригодилась. Улучив момент, когда Москва была занята в очередной порубежной войне с Литвой, ногайские беки Муса и Ямгурчи в 1500 году подошли к столице ханства. Помощи из Белокаменной так и не поступило, и Казани пришлось отбиваться от незваных гостей своими силами. Вокруг города оперативно возвели дополнительные временные укрепления. Каждый день защитники столицы устраивали вылазки в стан неприятеля. В итоге повторить успех Ивана III и взять Казань ногайцы не смогли, хотя окрестности города сильно пострадали. Через три недели «веселья» в казанских весях ногайцы отступили с богатой добычей и полоном обратно в свои степи.
Судя по некоторым источникам, молодой Абдул-Латиф лично принимал участие в организации обороны столицы. Впрочем, это не помогло ему усидеть на троне. Уже в 1501 году сам бек Калимет лично поехал в Москву жаловаться на 25-летнего хана. В чем конкретно провинился теперь уже Абдул-Латиф, неизвестно. Скорее всего, ему вменялось нечто посерьезнее, чем угроза парандже какой-нибудь знатной «катуни». Как сообщал Калимет, хан «начал лгати и ни в какие делах не учял управы чинити, да и земле Казанской учял лих быти»[123]. Похоже, Абдул-Латиф подпал под влияние восточного блока казанской аристократии и принялся действовать наперекор прорусской «партии». По некоторым версиям, противники московского влияния даже склонили хана к отказу от участия в начавшейся Русско-литовской войне.
Такое кажется вполне вероятным, ведь со своим ставленником Иван III обошелся довольно жестоко. В 1502 году великий князь приказал схватить Абдул-Латифа и «заковав в железа на Москву отправить», что и было исполнено в январе воеводами В. Ноздроватым и И. Телешовым. На казанский трон снова возвратился Мухаммед-Эмин. Но и он вскоре неприятно удивил своего московского «отца».