Комплекты защитного и наступательного снаряжения русского и татарского всадника сильно походили друг на друга и имели общие иранско-османские корни. В Великом княжестве Московском активно брали на вооружение восточные сабли, кольчато-пластинчатые и кольчатые доспехи и т. д.

Главным рабочим инструментом московского конника был саадак – набор из налучья, лука, стрел, колчана и портупеи. И снова нет различий между русским и казанским воином: оба мастерски орудовали сложносоставным луком «татарского» (или османско-иранского) типа. Как уже говорилось, этот «пулемет» своего времени в умелых руках обладал скорострельностью приблизительно десять выстрелов в минуту против двух у пищали и бил на 100–150 метров.

Из брони широкое распространение приобрели кольчатые панцири (пансири). На Руси они были преимущественно короткими и доходили до пояса или чуть ниже, имели рукава до локтя. Собственно кольчугой уже называют доспех из плоских в сечении колец. Реже применялись байданы – панцири из широких колец, как правило, с глубоким вырезом на груди.

Наиболее эффектно выглядели доспехи кольчато-пластинчатой системы. Недаром и отечественные, и зарубежные кинематографисты постоянно норовят одеть в них даже персонажей XII или XIII веков. В действительности появилась такая защита лишь в XIV веке, а широкое распространение получила в следующем столетии. Эта броня обладала относительной легкостью, эластичностью и довольно высокими защитными свойствами. Особенно полюбились русским воинам три вида защиты:

• колонтарь (калантарь): вплетенные в кольчужную основу крупные металлические пластины не соединяются друг с другом;

• бехтерец (бехтер): несколько параллельных вертикальных рядов мелких размещенных внахлест пластинок в кольчужной основе;

• юшман: небольшое количество крупных пластин, вплетенных в кольчатую структуру.

Хотя далеко не все русские ратники воевали «в чешуе, как жар горя». Судя по разрядным книгам и другим сохранившимся документам второй половины XVI века и более поздних времен, «бездоспешной» могла быть половина войска и даже более. Например, в Каширской военной корпорации в 1556 году только сорок пять из двухсот двадцати двух дворян имели металлические доспехи. Большинство довольствовалось стегаными тегеляями (от старомонгольского «дэгель» – одежда). Напомним, что это многослойный, подбитый шерстью или пенькой стеганый кафтан с короткими рукавами и высоким стоячим воротом. Чаще всего носился он отдельно. Лишь более состоятельные ратники могли комбинировать его с кольчугой или кольчато-пластинчатой броней.

Лучше дела обстояли с металлическими шлемами: в бой старались идти с холодной, но хорошо защищенной головой. Из боевых наголовий широко применялись как мисюрки с ерихонками, так и высокие сфероконические шлемы. Щиты же к этому времени полностью вышли из обихода из-за сведения к минимуму ближнего боя. По той же причине стали редкостью копья, ограниченно присутствуя в арсенале лишь самых богатых всадников. Зато длиннодревковое колющее оружие довольно широко применялось пешими судовыми ратями.

И снова обратимся к наблюдательному Сигизмунду Герберштейну:

«Обыкновенное оружие у них составляют лук, стрелы, топор и палка наподобие булавы, которая по-русски называется кистень, а по-польски басалык. Саблю употребляют более знатные (…) Хотя они держат в руках узду, лук, саблю, стрелу и плеть одновременно, однако ловко и без всякого затруднения умеют пользоваться ими»[85].

Неудивительно, что изначально огнестрельное ручное оружие вызывало резкое неприятие среди детей боярских. Дело не только в крайне низкой скорострельности и дальности поражения первых пищалей и ручниц. Пищальный бой того времени считался военными аристократами чем-то вроде шулерства. Он не требовал длительной подготовки и был доступен даже для обычных горожан, спешно поставленных под ружье. В то время как конный лучный бой представлял собой целое искусство, на овладение которым приходилось потратить полжизни и стать «восьмируким Шивой» – хотя бы для того, чтобы «жонглировать» всем набором оружия и конской сбруи, да еще и на полном скаку. Воинское сословие осознавало себя носителем уникального знания, бережно передающегося от отца к сыну.