Как и другие татары, на поле брани казанцы любили завести настоящий конный хоровод – именно такое сравнение часто приводится в литературе. Сопровождалась эта «пляска» салютом из стрел.
Сигизмунд Герберштейн писал:
«Сражение с врагом они начинают издали очень храбро, хотя долго его не выдерживают, а обращаются в притворное бегство. Когда враг начинает их преследовать, то татары пускают назад в них стрелы; затем внезапно повернув лошадей, снова бросаются на расстроенные ряды врагов. Когда им приходится сражаться на открытой равнине, а враги находятся от них на расстоянии полета стрелы, то они вступают в бой не в строю, а изгибают войско и носятся по кругу, чтобы тем вернее и удобнее стрелять во врага. Среди таким образом наступающих и отступающих соблюдается удивительный порядок… Такой способ боя из-за сходства называют пляской… В седле они имеют обыкновение сидеть, поджав ноги, чтобы иметь возможность легче поворачиваться в ту и другую сторону; если они случайно что-либо уронят, они поднимают (вещь) без труда. Могут сделать то же самое на полном скаку. Если в них бросаешь копье, они уклоняются от удара, внезапно скользнув на один бок и держась за лошадь только одной рукой и ногой»[74].
Иногда маневры легких лучников служили лишь прелюдией к выступлению тяжелой конницы, которая лавой обрушивалась с копьями на врага, когда тот начинал отступать после массированного обстрела. Если же аргумент в виде дождя стрел не действовал и уже противник шел вперед, то татары брали хитростью. Стрелки сами начинали показательно отступать в надежде вымотать врага, разъединить его силы и в итоге «насадить» на удар тяжелых всадников.
Подобными уловками казанцы не раз отбивали атаки русских войск при ощутимом численном перевесе последних. Татары притворным бегством заманивали врага под стены города, а затем окружали его силы и лишали подкреплений. Научным языком это называется активной обороной с опорой на фортификацию. Описанная тактика успешно работала против московских сил в ходе кампаний 1506–1507 и 1524 годов. Добавляло казанцам куража и то, что они действовали на собственной, хорошо знакомой территории и опирались на мощную крепость.
Не брезговали волжские татары, если верить некоторым нарративным источникам, и другими военными хитростями. Сигизмунд Герберштейн рассказывает, как в 1506 году казанцы поставили неподалеку от города целый «потемкинский» лагерь, который в панике оставили при приближении русских войск. Пока москвичи самозабвенно предавались грабежу, засадные казанские отряды внезапно атаковали неприятеля и разгромили его в пух и прах. Хотя другими источниками этот рассказ не подтверждается и достоверность его вызывает сомнение. Если говорить о защите самой Казани, то она сводилась к обороне столицы с городских укреплений и действиям конного войска в поле, стремившегося максимально навредить нападающим. На местности казанцы умело прикрывались рельефом, выполняли различные маневры и охваты.
Зачастую за пределами города оперативно создавались временные полевые укрепления, чтобы задержать наступающие войска и навязать им продолжительные бои под обстрелом с городских стен. Подобная тактическая схема имела серьезный недостаток: риск случайно поразить собственных воинов в неразберихе сражения.
Одновременно в тылы штурмующих или осаждающих войск пытались зайти казанские ополчения и конница, чтобы неожиданно атаковать станы или полки противника. На разгром врага рассчитывали несильно, зато перерезать пути сообщения, помешать пополнению припасов и поступлению подкреплений то и дело получалось. Как отмечает историк Искандер Измайлов, «чаще всего такой двойной удар приводил к поражению и бегству осаждавших войск». Только вот приведенные исследователем далее примеры – действия Аль Гази в 1487 году и Епанчи в 1552-м – заставляют усомниться как минимум в уместности оборота «чаще всего». В первом случае все закончилось взятием Казани Иваном III и установлением московского протектората, а во втором – окончательным завоеванием ханства. Всегда предвидя подобный исход событий, казанцы прежде всего пытались не допустить осады и штурма города. Они прекрасно осознавали превосходство москвичей в военных технологиях и численности войск. Позволить противнику вытащить из рукава этот козырь было нельзя.
Не стеснялись казанцы и сами заявляться в гости с наступательными рейдами – прежде всего в окрестности Нижнего Новгорода, Рязани, Костромы, Мурома, в вятскую землю и Устюг. Ставка в таких походах делалась на эффект неожиданности. Татары молниеносно продвигались по вражеской территории, рассылая по разным направлениям небольшие отряды, загоны, для разорения поселений, захвата добычи и пленных.
Похожей тактики придерживались и русские войска во время своих ответных «визитов вежливости». Правда, со временем цели московских походов становятся все более глобальными и стратегическими, а простое разорение вражеских территорий превращается лишь в меру устрашения и дестабилизации противника. Казанцы же не могли похвастаться такими умениями и техническими средствами для осады и взятия городов, как москвичи. Поэтому, как замечает исследователь А.И. Филюшкин, задачи стратегического масштаба им не удавались. Все ограничивалось набегами на русские территории или, напротив, обороной собственных. Но о захвате опорных пунктов, городов и крепостей, их удержании и освоении прилегающей местности речи не шло.
Тем не менее в первой половине и даже середине XV века казанцы предпринимали попытки захватить и удержать серьезные опорные пункты. В 1445 году они занимали Нижний Новгород. Тогда же непродолжительной осаде подверглась Москва. Однако наступательный пыл казанцев быстро остыл из-за роста мощи Великого княжества Московского и отставания татар в части артиллерии. Уже в 1470-е казанцы отваживались лишь нападать на северо-восточные и восточные окраины русских земель. Постепенно стратегическая инициатива полностью переходила к Русскому государству. До казанско-ногайской непродолжительной осады Нижнего Новгорода в 1505 году поволжские татары не предпринимали никаких масштабных военных операций на западном направлении в течение 45 лет.
Отдельного внимания заслуживает тактика речного боя казанцев, которая тоже несильно отличалась от московской. В общих чертах она заключалась в обстреле противника, попытках нанести повреждения или даже сжечь вражеские суда и уничтожить команды. Если позволяло водное «поле» боя, казанцы начинали маневрировать – сходиться с судами противника, осыпая их стрелами, затем отдаляться и снова идти на сближение. По летописным данным, такая речная «кадриль» могла продолжаться целый день. Если стрелы и палубная артиллерия, которая крайне ограниченно, но все же применялась казанцами, исход дела не решали, все заканчивалось абордажем и рукопашным боем. Нередко казанские «корабли» прикрывала с берега лучным огнем конница.
Умели татары также атаковать вражеские судовые рати из береговых засад. Небольшие отряды конных лучников таились около «узких мест» – сужений рек, проток между островами и береговой линией. Как только в этих «бутылочных горлышках» появлялись суда противника, казанцы неожиданно покидали укрытия и начинали обстрел с берега.
Устраивали они и более хитроумные ловушки. В источниках описывается случай, как в 1469 году казанцы перегородили устье Камы связанными судами, тем самым не дав возвращавшейся домой после рейда русской (устюжской) рати выйти в Волгу.
Помимо непосредственно речного боя, казанские татары регулярно задействовали «флот» для поддержки своих сухопутных сил, а также защиты водных подступов к столице. Так, татарские судовые рати умело организовали блокаду русских войск, которые осаждали Казань в 1524 году.
Как видно, военная тактика казанцев отличалась разнообразием и зачастую оказывалась успешной. Это было бы невозможно без наличия талантливых полководцев и четко выстроенной вертикали командования.
Казанская система военного управления не отличалась от тех, что применялись во всех других осколках Улуса Джучи. По золотоордынской традиции войско делилось на тысячи, сотни и десятки, во главе которых стояли соответствующие командиры. Верховным главнокомандующим считался сам хан. Высшие воеводские назначения получали самые знатные феодалы, обычно эмиры. Под их началом находились гвардия и многочисленные нукеры.
Вторыми воеводами часто становились беки, мурзы или огланы. Представители двух последних страт также нередко выступали в качестве командиров среднего звена – подобия сотских голов (капитанов). Могли стоять во главе отдельных формирований и казаки.
Как и в любом другом войске, ориентирами и опознавательными знаками на поле боя у казанцев служили различные знамена. Главным из них являлся ханский туг, или, другими словами, элем. Он выполнялся по принципу штандарта, представляя собой прикрепленное к древку вертикальное прямоугольное полотно внушительных размеров. Ханское знамя могло быть красным, голубым или зеленым, нередко все эти цвета сочетались. Туг богато украшался золотыми кораническими надписями, арабесковыми узорами или даже тамгой Джучидов.
Свои опознавательные знаки имели и полки отдельных знатных военачальников. Назывались такие знамена хорунга или еленге. Подобно тугу, все они походили на штандарты. Правда, уступали ханскому флагу в размерах и могли иметь как прямоугольную, так и подтреугольную форму. Среди всего этого набора полотен выделялись традиционные бунчуки – привет из Золотой Орды. По числу прикрепленных к ним конских хвостов можно было определить ранг полководца.