Казань интересовала Москву еще и как непосредственно земля. От возможности прирастить к себе пару-тройку областей и сегодня откажется редкое государство, сколько бы ни звучало пафосных речей о неприкосновенности границ. В феодальную же эпоху никто не пытался маскировать территориальную экспансию. Действовал неприкрытый дарвиновский принцип: сильный сосед поглощает слабого. Хорошо, если дипломаты удосуживались вспомнить какой-нибудь поросший быльем прецедент, чтобы обосновать притязания одной державы к другой.
Оно и понятно: от земледелия, которое развивалось по большей части экстенсивно, зависела жизнеспособность любого феодального государства. Расширение пахотных земель не только помогало прокормить широкие слои населения, но и повышало боеспособность военно-служилого сословия.
Последнее было особенно важно для Великого княжества Московского второй половины XV–XVI века. Стремительно шла поместная реформа. Дворяне и дети боярские, которые владели своими наделами в обмен на ратную службу, становились главной ударной силой государя. Численность военно-служилой прослойки росла, объемы земельных приращений, казалось бы, тоже. Чего стоили только отторгнутые у Литвы территории или гигантские земли Господина Великого Новгорода, окончательно покоренного Москвой в 1478 году. Однако даже этого было недостаточно.
Нехватка земельного фонда для военно-служилого сословия в основном объяснялась двумя факторами. Первый – сравнительно низкое плодородие значительной части территорий Великого княжества Московского. «Украинские» черноземы оказались в составе Литвы. Суздальское ополье представляло собой узкую косу земли и могло обеспечить наделами незначительную часть дворян и детей боярских. Ну а Господин Великий Новгород при всех своих гигантских площадях не мог прокормить и собственное население, сильно завися от поставок хлеба извне.
Второй причиной поместного голода Великого княжества Московского были аппетиты родовитого боярства, которое отъедало огромный кусок земельного пирога, а служилому люду оставляло лишь крошки. Вспомним хотя бы первые верстания после покорения Великого Новгорода. Порядка 300 детей боярских получили новгородские дачи. Однако очень скоро выяснилось, что служилым людям отошла только одна четверть территорий из конфискованных у 30 крупнейших новгородских землевладельцев боярщин. Остальные три четверти достались высшему московскому боярству – Патрикеевым, Ряполовским и прочим «вятшим» людям. Управлял Новгородом наместник, опять же, из московской знати.
«Председатель» Боярской думы князь Иван Юрьевич Патрикеев получил привилегию выбрать лучшие земли и наградил себя Березовцом в 282 обжи[53]. Позже неплохим наделом разжился его сын – совместные новгородские владения Патрикеевых составили целых 500 обеж. Трое братьев Захарьиных совокупно забрали почти 800 обеж. Еще 315 отошло князю Оболенскому.
Подобная ситуация категорически не устраивала Ивана III, который делал ставку на детей боярских и дворян как на основную военную опору державы. Уже в 90-е годы XV века началась вторая волна новгородских конфискаций и перераспределения земель в пользу служилого сословия. Разумеется, такие действия не могли не вызвать шквала недовольства со стороны московского боярства.
Чтобы придать всему этому видимость легитимности и «соблюсти старину», Иван III короновал своего внука Дмитрия – сына Ивана Молодого и Елены Волошанки – соправителем и отдал ему Новгород в удел[54]. Именно Дмитрию надлежало проводить тот самый передел земельного фонда. Сам Иван Васильевич как бы умывал руки, ведь формально земли отнимал и перераспределял не он. «Ежели цепляетесь за удельную старину, так извольте любить и жаловать князя новгородского и покиньте его владения», – таков был основной посыл великого князя.
Вот только подобрал он не лучшую «метлу», чтобы вымести из Новгорода московских бояр. Дело в том, что покойный отец Дмитрия[55] успел обзавестись тесными связями среди высшей аристократии, пока был соправителем при Иване III. Знать поддерживала «исконную» тверскую династию и на дух не переносила вторую супругу великого князя с ее «гречонком». Вслед за своим батюшкой Дмитрий Внук опирался на Боярскую думу и находился под ее сильным влиянием. Скорее всего, именно нежеланием проводить земельную политику деда и обижать своих родовитых сторонников незадачливый соправитель и навлек на себя опалу, подписав отложенный смертный приговор.
Уже в 1499 году титул великого князя Новгородского передали будущему Василию III – тому самому «гречонку». Он-то вместе с матерью уже опирался на чиновников и служилых людей[56]. Василий сразу же отторг от Софийского дома 6 тысяч обеж земель и разверстал их среди детей боярских. Верным Дмитрию Внуку боярам пришлось покинуть новгородские пределы, так как теперь это была вотчина Василия Ивановича.
Наделы служилым людям жаловались не только в бывшей боярской республике, но также в замиренной в 1485 году Твери и других регионах. Хотя на начало XVI столетия поместная система безоговорочно доминировала лишь в новгородских и тверских землях. Недавно покоренные Москвой, они были не в силах хоть как-то противиться земельной политике центра. Что касается отвоеванных у Литвы территорий, там Иван III вел себя крайне сдержанно. Он старался не слишком притеснять местную знать, дабы не спровоцировать отпадение этих земель и возвращение их в состав Великого княжества Литовского.
Забегая вперед: похожая ситуация сложится и в казанском крае уже во времена Ивана IV. Казалось бы, не успели еще остыть русские пушки и рассеяться дымы на казанском посаде, как Грозный уже в октябре 1552 года начал раздавать здесь земельные пожалования. На деле же основная часть земель бывшего ханства осталась за местными феодалами, в то время как русским служилым людям выделялись пустующие участки. Таких становилось все больше из-за разрухи и войны. Сами дети боярские не сильно рвались в «подрайскую землицу», как бы ни воспевала ее прелести государева пропаганда в лице Ивана Пересветова и других. Массовые переселения русских крестьян в казанские пределы вовсе начались лишь в середине XVII века.
Действовать приходилось постепенно, ведь, как и бывшие литовские поветы, Поволжье могло быстро отколоться от Москвы. Недовольных новой властью и так хватало с лихвой. Очень скоро на вновь присоединенных территориях разгорелась череда восстаний, вошедшая в историю как Черемисские войны.
Та осторожность, с которой стартовали земельные верстания в покоренном волжском ханстве, нисколько не умаляет важности поместного аспекта в русско-казанских отношениях. Сохранившие наделы местные мурзы со своими воинскими корпорациями теперь также присягали Государю всея Руси и были обязаны ему ратной службой. Чего стоили только отряды казанских татар под командованием Шаха-Али, которые блестяще проявили себя в начале Ливонских войн. Вдобавок ко всему Казанский край с его развитым земледелием, изобилием пушного зверя и рыбы становился для московской казны дополнительным источником средств, значительная часть которых шла на поддержание служилых людей и развитие поместной системы во всей державе. Еще присоединение этих территорий избавляло бывшее русско-казанское пограничье от постоянной военной опасности. Те же дети боярские могли спокойно селиться, скажем, вдоль левого берега Суры и не ждать, что в любой момент придется встречать гостей с правого и оборонять свои наделы. Не говоря уже о перспективах дальнейшего расширения Русского государства на восток, что было немыслимо без окончательного покорения Казани. Все эти выгоды отлично осознавал еще дед Ивана Грозного, который глядел на целые годы и даже века вперед.