Сами казанцы тоже имели четкий экономический интерес по отношению к Москве. Заключался он, говоря по-современному, в человеческих ресурсах. Хотя ни о каких трудовых договорах и тем более зарплатах речи не шло.

В русских и литовских землях казанцы периодически захватывали рабов. В обмен на них волжское ханство получало из Ногайской степи скот, кожу, наконец, лошадей, которые потом активно продавались в ту же Москву. Именно ногайцы были главными интересантами восточной работорговли и застрельщиками войн с Великим княжеством Московским до усиления крымского влияния над Казанью. Еще задолго до установления московского протектората они вместе с казанцами и крымчанами частенько совершали набеги на приграничные русские волости и литовские поветы с целью захвата «полона». Невольников продавали в Каффе, Стамбуле, Сарае, Туркестане. Особенно ценились молодые женщины, которых можно было продавать в гаремы.

Об объемах и роли таких сделок в казанской экономике сегодня идут споры в историографии и публицистике. Некоторые исследователи отмечают, что, в отличие от крымчан и ногаев, сами казанцы уводили большой полон лишь в случае масштабных войн с Москвой. Дескать, без захвата военнопленных не обходилась ни одна более-менее крупная военная кампания того времени – точно так же поступали и москвичи. Рейды же на русские приграничные территории непосредственно с целью разжиться невольниками происходили редко, а добыча не была такой уж многочисленной. Увы, поголовных или тем более поименных переписей захваченных в плен бедняг никто не вел, так что вывести даже приблизительные цифры невозможно.

Есть лишь множество сообщений из русских и зарубежных источников, подтверждающих факт торговли русскими пленными в Казани. Первый зафиксированный московско-казанский мирный договор 1469 года отдельно предписывал, чтобы «плен российский казанский царь весь отдал, что получено было за четыредесят лет». Никто не ждал возвращения на Русь конкретных людей, захваченных аж за 40 лет войн. Большинства из них уже попросту не было в живых. Речь шла о выдаче многочисленных невольников, которые концентрировались в Казани в качестве живого товара. Под тем же 1469 годом в летописях проскакивает еще одна интересная деталь в контексте татарской работорговли. «Отполонение» большого количества находившегося в городе православного люда трактуется как великая победа, хотя в военном и стратегическом плане русская военная кампания (под руководством некоего Ивана Руно) оказалась неудачной.

Из зарубежных авторов среди прочих упоминает о казанской торговле пленными и Сигизмунд Герберштейн, восхищавшийся казанцами, «которым приходилось сражаться с московитами за жизнь и свободу»[49]. То, что в 1521 году «Саип Гирей, царь казанский, продал татарам всех пленников, которых увел из Московии, на Астраханском рынке»[50], Сигизмунд, видимо, тоже считал актом освободительной борьбы.

Впрочем, вопрос казанской работорговли не стоит рассматривать с современных позиций и тем более в разрезе национальных обид. Продажа полона являлась заметной «отраслью татарской экономики» задолго до образования Казанского ханства. Молодое государство лишь инкорпорировалось в существующую экономическую модель со всеми ее плюсами и минусами. Да и воинственные ногайцы делали все возможное для развития такого «промысла» в единой упряжке с казанцами.

Показательно, что в ходе ногайского посольства 1489 года в Москву мурза Муса и его товарищи преследовали как политические, так и экономические цели. В своих грамотах они просили Ивана III: «как пошлют царь и мырзы к великому князю и кто с ними пойдут торговые люди, ино бы им в великого князя земле задержки не было да и пошлин бы с них не имали»[51].

Тем самым ногайцы пытались компенсировать потерю контроля над волжским ханством после установления русского протектората над ним. Грабить Москву и продавать русских пленников совместно с казанцами теперь стало проблематично. На просьбу предоставить Мангытскому юрту право беспошлинной торговли Иван III отвечал то же самое, что и на требование выпустить из заточения бывшего казанского хана Алегама вместе с воевавшими за него ногайскими подданными:

«Яз с вами к царю да и к мырзам ныне приказал; которые люди, с вами идучи, ныне брата моего и сына Магмед-Аминеву цареву земли воевали, и они бы тех лихих велели казнити, а взятое бы велели отдати. – И как-то дело отправят, а похочет царь с нами братства и дружбы, а мырзы похотят с нами дружбы, и они к нам пришлют своих людей; ино тогды, ож даст бог, и то дело будет»[52].

Переговоры тогда зашли в тупик. Москвичи даже арестовали одного из ногайских послов.

После смерти Мусы в начале XVI века и перехода высшей власти в Ногайской Орде к его младшему брату Ямгурчи, возглавлявшему «партию ястребов» по отношению к Москве, лихие соседи снова начали подталкивать казанцев к войне. Основная цель ногайцев была все та же – поживиться русскими пленными, цены на которых возросли на невольничьих рынках.

Подобный экономический интерес к Русскому государству в волжском ханстве разделяли далеко не все. В Казани довольно рано сложилась прослойка купцов и феодалов, ориентированных на мирную торговлю. Именно они сплотились вокруг претендовавшего на место хана Мухаммед-Эмина в 1478 году. Сторонники же его брата и по совместительству ногайского ставленника Алегама, напротив, тяготели к среднеазиатским рынкам. Когда хватка Мангытского юрта начала ослабевать, его знамя в эскалации русско-казанских конфликтов и поддержании торговли пленными подхватили крымчане. Под их влиянием казанцы все чаще заявлялись в восточные и северо-восточные окраины Московского государства на свой жестокий «промысел». В период с 1534 по 1545 год такие рейды происходили буквально ежегодно. Как отмечает И.И. Зимин, «Домострой» даже предписывал отдельно молиться «о пленных свободе». А их выкуп стал одной из важных тем церковного собора 1551 года, попав в Стоглав. Говорит о многом и то, что в Московской Руси собирали налог с недвусмысленным названием «полоняные деньги».

Как ни парадоксально, само Русское государство то и дело подливало воды на мельницу работорговцев. Иван III отлично понимал, куда в итоге отправятся плененные крымчанами киевляне, когда подталкивал своего «брата» Менгли Гирея к набегам на южнорусские земли в составе Литвы. Но ослабление западного конкурента и возможность вернуть себе значительные земельные владения, чего требовали принципы феодальной экспансии, перевешивали цену судеб тысяч простых православных людей и участи «матери городов русских».