В историческом романе «Басурман» Казань 1505 года сравнивается с волчицей, которая пока что «отыгрывалась от великого ловчего» (Ивана III), хотя утечь ей было уже некуда. Волжское ханство и вправду показало ощеренную пасть после 1502 года, но центром силы и актором политики уже не было. Его включение в орбиту более мощного игрока оставалось вопросом времени.

Тем более в XVI веке наряду с Москвой отыскался еще один охотник на «подрайскую» землицу. Могущественная Османская империя стала использовать силы вассального ей Крымского ханства в борьбе за Поволжье. Кому в итоге улыбнется охотничья удача, оставалось неясно еще долго.

Впрочем, во времена Ивана III отношения между Турцией и Москвой складывались вполне мирно. Притом дипломатические связи были установлены именно по турецкой инициативе при султане Баязиде II (1481–1512). Посредником здесь выступал пока еще дружественный Русскому государству крымский хан.

В 1492 году Баязид II отправил в Москву посольство, которое, увы, так и не достигло пункта назначения.

Подобно Гэндальфу из легендарной саги, на пути у османских представителей с криком «Ты не пройдешь!» встали литовцы. В то время Литва отчаянно пыталась отстоять верховские княжества в очередной войне с Русским государством, так что турецкие гости к главному врагу в горячую стадию конфликта были для нее хуже демона Балрога.

Однако развитие русско-турецкой дипломатии все равно продолжилось: в 1497–1499 годах уже русские послы впервые приехали в Стамбул. Установление стойких дипсвязей на тот момент устраивало обе стороны. Султан стремился не допустить вступления Русского государства в антитурецкую лигу, чего всячески добивалась Европа. Иван III же возлагал большие надежды на союз с Крымом, а значит, должен был подружиться и с его сюзереном. Имелись у новоиспеченных партнеров и торгово-экономические интересы друг к другу, о которых речь пойдет в другой главе.

По итогам турецкой дипмиссии великий князь и османский падишах заключили соглашение о «дружбе и братстве». Москва и Стамбул наладили регулярное общение друг с другом при посредстве санджак-бея Каффы (ныне Феодосия) шахзаде Мехмеда[35]. «Прямая линия» с султаном откроется чуть позже, при Василии III. Начались систематические обмены посольствами, причем сперва от Османской империи в Москву направлялись преимущественно греки. Например, вышеупомянутый князь Кемаль, прибывший в Русское государство в 1514 году, на поверку оказался урожденным православным греком Феодоритом.

Несмотря на такое бодрое начало, московско-османской «Антанты» не получилось, а эйфория от дружбы со столь сильным игроком на международной арене постепенно сменилась в Первопрестольной разочарованием. Отчасти так сложилось из-за ссоры Москвы с Крымом, который перешел от наведения русско-турецких мостов к попыткам их взорвать. Да и султан, подобно западным монархам, довольно быстро осознал, что ни в какую антитурецкую «упряжку» великий князь впрягаться не намерен. Выходит, можно выдохнуть и не слишком стараться для развития контактов с московским «другом и братом».

В Москве это поняли не сразу. Еще в 20-х годах XVI века Василий III и его дипломаты передавали султану недвусмысленные предложения заключить конкретный военный и политический союз, обменяться шертными грамотами. Никакой внятной реакции из Стамбула не следовало. Поведение османских послов зачастую также намекало, что ждать у турецкого моря погоды не стоит. К примеру, в 1515 году тот самый бек Кемаль якобы забыл указать в своем варианте протокола речей московских бояр важнейший пункт «о братстве», ограничившись «любовью и дружбой». Русские дипломаты оказались не промах и, сличив документы, попросили Кемаля-Феодорита исправить эту «случайную ошибку».

Возвращаясь к Казани: изначально она не являлась никаким яблоком раздора между Москвой и Турцией. Как, впрочем, и любые другие зоны московского влияния. Судя по всему, Баязид II даже признавал власть великого князя над какими-то территориями бывшей Золотой Орды. Об этом говорит обращение к Ивану III как к «государю русской, восточной и дештской сторон».

Нижнее и Среднее Поволжье Османская империя будто и вовсе не замечала. На взятие Казани Иваном III в 1487 году и установление там русского протектората не последовало абсолютно никакой реакции из Стамбула. Позже этим обстоятельством умело пользовался в своей дипломатии Иван Грозный, который парировал султанские претензии на регион тем, что ханство взяли еще «саблей деда нашего Ивана III». Дескать, если кто-то был против, следовало говорить сразу или молчать вечно.

Косвенно турки даже немного помогли Москве в обосновании ее казанских аппетитов. По мнению исследователя М.В. Моисеева, московские дипломаты использовали прецедент 1523 года из турецко-крымских сношений. Тогда ногайцы разгромили крымчан и убили действующего хана, после чего Тавриду ненадолго возглавил Гази Гирей, тут же смещенный османами и замененный Саадет Гиреем. Объяснялось все тем, что Гази захватил престол и назначил второго человека в государстве – калгу, не получив согласования султана. По аналогии с этим эпизодом Москва трактовала собственные попытки убрать с казанского трона крымских ставленников.

Со временем Турция все же обратила пристальное внимание на Поволжье, что способствовало постепенному охлаждению русско-османских отношений. Как-никак турецкий падишах называл себя покровителем всех мусульманских народов, и бросать бедную Казань в противоборстве с государством кафиров было как-то не комильфо. Да и в стратегическом плане Поволжский регион привлекал османов, ведь через него можно было переправлять войска и артиллерию в ненавистную туркам Персию. Забегая далеко вперед, именно такие цели, согласно турецким источникам, преследовал поход османов в Поволжье 1569 года и их попытки прорыть Волго-Донской канал за четыре века до того, «как это стало мейнстримом». Не говоря уже об экономических выгодах контроля над Волжским торговым путем.

Подливали масла в огонь и крымчане. Долгое время в отечественной историографии господствовала точка зрения, что это Турция «стимулировала антимосковские настроения и в Казани, и в Крыму»[36]. Хотя источники в основном рисуют противоположную картину. Например, крымский хан Мухаммед Гирей активно педалировал религиозный фактор. В своих посланиях турецкому падишаху он пытался ложно обвинить Василия III в притеснениях мусульман и массовом разрушении исламских святынь в Казани.

Турецкая дипломатия же сдержанно реагировала на подобные заявления и даже до определенного момента пыталась сглаживать острые углы в сношениях с Москвой. Так, в преддверии опустошительного татарского нашествия на русские территории 1521 года азовский комендант-диздер вместе с турецким наместником в Каффе предупреждал московское руководство о сборе крымского войска и скором вторжении. Некоторые исследователи расценивают это как доказательство, что Стамбул не одобрял антирусские инициативы зарвавшегося вассала. С другой стороны, готовящийся поход и так не являлся для Москвы новостью: «мобилизационное шило» такого размера было не утаить даже в обширном «мешке» крымских степей. Возможно, своим «дружеским» предупреждением турки хотели сбить Москву с толку и затушевать поощрение агрессивной акции крымчан. Похожие цели могли преследовать официальные заявления того же каффского наместника по итогам похода, якобы Турция сделала все возможное для его предотвращения. Увы, точного ответа насчет турецких мотивов источники не дают.

При этом ряд исследователей выделяет 1524 год как точку невозврата в русско-турецких отношениях, чему опять же способствовал казанский вопрос. Напомним, что тогда волжское ханство было официально объявлено вассалом Османской империи усилиями Крыма. По своим условиям турецкий протекторат в общих чертах напоминал московский. Турция обещала казанцам свою помощь в борьбе с Москвой, а взамен требовала согласования всех кандидатур ханов и определенного контроля над внешней политикой татарского государства.

Летом того же года в Москву прибыл турецкий посол Искандер (Скиндер), который потребовал от великого князя отказаться от любых претензий на Казань. Москвичи настаивали на том, что волжское ханство «изначала юрт государя нашего Василия». Вместо конструктивного диалога получился классический спор о том, «чья это корова и кто ее доит». Поскольку в тот момент крупные московские войска уже стояли на Волге, готовые выдвинуться в поход на Казань, русская позиция оказалась сильнее.

И снова в источниках красной нитью проходит крымский след. Изначально Искандер не собирался поднимать тему Казани во время своего московского визита, который, по идее, носил исключительно торговый характер[37]. Но незадолго до дипмиссии новый крымский хан Саадет Гирей провел разъяснительную беседу с послом, настроив его на обсуждение пресловутого казанского вопроса с москвичами в надежде на эскалацию конфликта. Параллельно правитель Тавриды направил своих представителей в Османскую империю, чтобы вновь попытаться натравить турок на Великое княжество Московское и остановить очередное русское наступление на Казань.

Раздуть ситуацию до казус белли у крымчан так и не получилось. Султан не вмешался в русско-казанско-крымские войны и даже не успел декларировать какую-либо позицию по отношению к новому вассалу[38]. Дальше препирательств дипломатов с обеих сторон дело не зашло. Вскоре все и вовсе позабыли об объявлении волжского ханства турецким юртом. Османы были заняты противоборством с Западной Римской империей и не имели возможности «нырять под поволжский ковер». Хотя данный эпизод стал еще одним кирпичиком в здании будущих русско-турецких столкновений.