Иногда с легкой руки исследователей и публицистов все противники русского влияния в Казани записываются в «прокрымскую партию». Скажи им подобное тогда, они бы очень удивились своей «партийной принадлежности». Тем более до определенного момента основное влияние на ханскую политику оказывали не столько крымчане, сколько ногайцы.
Если Казанское и Крымское ханства хотя и в тумане, но все же маячат где-то в массовом сознании, то Ногайская Орда для многих остается настоящей Тerra incognita. Не каждый профессиональный историк сумеет внятно объяснить, «откуда есть пошла земля» Ногайская. А при изучении источников по теме может сложиться странная картина какого-то аморфного союза племен, который управлялся простыми мурзами и не имел своих городов, за исключением столицы со смешным названием – Сарайчик. И тут же мы видим вполне отчетливые свидетельства того, какое мощное влияние оказывали ногаи на Казань, Русское государство и даже Крым. Как же так получалось?
Прежде чем ответить, совершим краткий экскурс в историю Ногайской Орды. Это образование выделилось в конце XIV века как Мангытский юрт. Воспользовавшись коллапсом централизованной ханской власти в Золотой Орде в связи с нашествием Тимура, темник Эдиге сконцентрировал за Волгой огромные массы ордынского населения: мангытов, кереев, найманов и десятки других, преимущественно тюркских, племен. Помимо железного авторитета самого Эдиге, какое-то время фактически управлявшего всей Золотой Ордой, переселенцев привлекало освобождение от податей в пользу сарайской администрации.
Во главе большинства племен стояли свои «природные» беки (бии), а главным правителем этого пестрого конгломерата был беклярбек, высший военачальник из мангытов. Словом, «ногаи» – это не этническая принадлежность, а политноним, обозначавший всех подконтрольных мангытскому бию кочевников.
Впрочем, вначале ногайцы старались внешне соблюдать правило, согласно которому легитимной на всей территории бывшей Золотой Орды могла считаться лишь власть Чингизида. В конце XV века формальным правителем Ногайского юрта стал сибирский хан Ибак из рода Шейбани. Фактическое же управление осуществляли мангытские беки, Муса и его младший брат Ямгурчи.
Именно они вместе с царем Ибаком обезглавили Большую Орду. В 1481 году ногайцы с сибирцами напали на ставку сарайского хана Ахмата, который после поражения на реке Угре распустил почти все войско и остался зимовать с малой охраной, и убили его. В итоге в 1502 году Большая Орда окончательно перестает существовать, и с этого момента можно говорить о полной самостоятельности ногаев. Значительная часть большеордынских земель вошла в состав Ногайской Орды, вобравшей в себя обширные территории между Волгой и Уралом, от современного Ульяновска до Астрахани, а также Северо-Западный Казахстан.
Во второй половине XV века Ногайская Орда со скоростью кометы врывается на большую дипломатическую арену, расширяя связи с татарскими соседями, Великим княжеством Литовским и, конечно же, Москвой.
Эти строки Лермонтова вполне применимы и к ногайским посольствам в Великое княжество Московское. Последствия таких, казалось бы, дружеских визитов для русского населения зачастую оказывались плачевными. Великим князьям даже приходилось выделять целые отряды детей боярских, которые встречали на границе и сопровождали дорогих гостей до самой Белокаменной и обратно.
Что уж поделать, традиции кочевых предков не давали покоя лихим ногаям. Отличительными особенностями их государства являлись самый низкий среди всех юртов бывшей Золотой Орды процент оседлого населения и тотальное преобладание номадного образа жизни. Казанское ханство с его десятитысячной столицей и рядом других торговых и ремесленных центров, относительно развитым земледелием было одновременно настоящей Гардарикой и житницей в сравнении с ногайскими соседями. Экономика последних держалась на двух столпах: классических степных набегах на соседние государства с целью разграбления территорий и захвата пленных, а также разведении скота и конского поголовья.
Все «прелести» ногайских набегов испытала на себе как Москва, так и Казань. Например, на обратном пути после неудачной осады Нижнего Новгорода в 1505 году ногаи разграбили не только русские, но и казанские территории – земли мордвы, мещеряков, мари.
Даже во времена Ивана Грозного, когда Казань и Астрахань уже окончательно вошли в состав Московского царства, а значительная часть ногаев присягнула русскому царю, их отряды регулярно орудовали на этих территориях. Нападениям подвергались в том числе идущие по Волжскому торговому пути купеческие суда и экспедиции. Так, английские купцы Томас Бэнистер и Джеффри Дэкет в своих записках оставили свидетельство о том, как между Казанью и Астраханью (на самом опасном отрезке Волжского торгового пути) в 1568 году на них напали около 300 ногайских татар. Отважные англичане не растерялись и «так хорошо поиграли своими мушкетами, что заставили татар обратиться в бегство» после двухчасового ожесточенного речного сражения. Словом, английская точность даст фору немецкой: успели и ногаев «по головам» посчитать, и время засечь в пылу сражения. Так или иначе, Казань и Москва одновременно пытались найти точки сближения с Ногайской Ордой, чтобы обезопасить себя от неожиданных рейдов бравых степных джигитов.
Повторимся, что и запланированные визиты ногаев – посольства – не обходились без эксцессов. Во многом это было связано со вторым столпом ногайской экономики – продажей коней и скота.
Именно массовый переход от дорогостоящих «рыцарских» скакунов из Персии и Малой Азии к сравнительно дешевым и небольшим татарским лошадям позволил Москве создать многочисленное ориентализированное войско. И под «татарскими» прежде всего стоит понимать именно ногайских. Огромная доля лошадей и скота, задействованных в земледелии Русского государства, тоже закупалась у ногайцев. Русская природа-матушка всегда была богата лесами и реками, но вот со степными пастбищами и конским поголовьем подкачала.
Пользуясь этим, оборотистые ногаи активно вели торговлю с Москвой как на сторонних землях (в том числе в Казани), так и с доставкой на дом. Чтобы окупить свои дипломатические расходы, а заодно и получить неплохую прибыль, вместе с каждым посольством в Москву они вели огромные табуны коней и скот на продажу. Иногда численность такого живого товара доходила до 40 тысяч голов. Для охраны всего этого добра в Первопрестольную также отправлялись крупные отряды ногайских воинов. Нередко ногайский «бизнес-план» расширялся грабежом территорий по пути следования посольства. Вот почему Москве приходилось выделять для гостей многочисленные эскорты из детей боярских.
Интересные сведения о прибытии ногайского посольства в 1489 году содержит книга по связям с Ногайской Ордой:
«Великий князь… послал против ногайского посла Юшка подьячего, а велел ему давати корм на стану по два борана, а овчины назад отдавать. А на кони, на которых они едут, на десятеро лошадей четверть овса. А которые кони гонят на продажу, на те кони корму не давати»[39].
Раз такое распоряжение – не давать корм для лошадей на продажу – отдельно прописывалось великим князем, подобные требования со стороны гостей были в порядке вещей. Опять же, в деловой хватке ногайским партнерам не откажешь.
Все эти посольско-торгово-грабительские «лавины» на пути в Русское государство прокатывались в том числе по территориям Казанского ханства. Соответственно, руководство Мангытского юрта имело прямой экономический интерес в союзе, а в идеале – политическом контроле над Казанью. Во-первых, ногаи вели беспошлинную торговлю с казанцами все теми же лошадьми и овцами. Во-вторых, значительная доля ногайских кочевий находилась непосредственно на казанской территории и доходила аж до Камы.
Что же касается позиции ногаев по отношению к Великому княжеству Московскому, то здесь все сильно напоминало ситуацию в Казани. Один блок правящей прослойки выступал за союз с Москвой, расширение торговых связей и компромиссное решение казанского вопроса. Другой же открыто стремился грабить Русское государство, да еще и при помощи казанцев. Наиболее харизматичным сторонником сближения с Москвой был мурза Муса, в то время как его брат Ямгурчи, напротив, принадлежал к «партии ястребов».
К концу XV века ногайцы чувствовали себя в Казани как дома. Они были широко представлены при дворе казанского правителя, элиты двух политических образований роднили тесные матримониальные связи. Мать и супруга хана Алегама являлись дочерями мангытских беков. Сам Алегам стал прямой креатурой ногаев и в свое время пришел к власти на их, как говорится, саблях. К тому же в Казани для них было в буквальном смысле намазано медом, которым выплачивалась ежегодная дань Мангытскому юрту. Выплаты также включали деньги, меха и сукно. Объемы дани варьировались: в один год они составляли 60 рублей денег и 10 кадей меда, в другой – 9 шуб и 100 батман меда, в третий – 100 рублей денег и 100 батман меда. Отказываться от всего этого и тем более отдавать что-то Москве ногайцы не собирались.
Но взятие великим князем Казани в 1487 году, пленение Алегама и воцарение в ханстве московского ставленника заставили их перейти к более гибкой политике. В 1489 году в Москву прибыло посольство от Ивака, Мусы и Ямгурчи. Сибирский и по совместительству ногайский царь предлагал Ивану III заключить союз о любви, дружбе и братстве, а также просил выпустить из заточения своего «брата» Алегама вместе с его женой. Фактические же правители Мангытского юрта желали вернуть себе своих «детей», то есть подданных, которые воевали за недавно сверженного казанского хана и угодили в московский плен. Иван III явно чувствовал себя хозяином положения, о чем говорит его жесткий ответ послам:
«Ивак царь приказал нам о дружбе и братстве, а мырзы приказали нам о дружбе жо. А нашего недруга Алегамовы люди царевы, которые от нас бегают Алказый, да Тевлет сеит и… тех людей Ивак царь да и мырзы у себя держат. А нынеча к нам прислал Магмет-Аминь царь, а сказывает: как есте нынеча ко мне шли, ино, с вами вместе идучи, те люди, Алказый, да Касым сеит, да Бегиш, да Утеш, да и мырзины Ямгурчеевы люди твой Тувачев брат да сын, да зять, и с иными людьми Ямгурчеевыми, – землю Магмет-Эминеву цареву и нашу воевали, грабили да и головы в полон поимали. Ино пригоже ли так?
Похочет с нами Ивак царь дружбы и братства, а мырзы с нами дружбы похотят, и они бы то взятое, головы и иной грабеж весь, что Алказый… взяли в нашей земле и в Магмет-Аминевой цареве, то бы все, головы и иной грабеж, велели отдати; а тех бы наших беглецов, Алказыя, да Кайсым сеитя… велели казнити, чтобы вперед такого лиха от них не было»[40].
Как мы увидим далее, не только великий князь Московский, но и крымский хан задавался тем же философским вопросом – «Ино пригоже ли так?» – относительно действий отдельных ногайских мурз и беков. Их лихие и далеко не всегда санкционированные сверху нападения на соседей то и дело портили Мангытскому юрту всю игру на дипломатической арене. Так, воевавшие за Алегама, а затем сбежавшие к Ямгурчи и Иваку казанские и ногайские беки не поддерживали курс на примирение с Русским государством и подогревали конфликт.
В 1489 году договориться не получилось: судьба Алегама и подданных Мусы и Ямгурчи в итоге оказалась печальной. И все же Муса продолжил курс на мирное сосуществование с Москвой. Дальновидный степной бек смекнул, что сваты помогут ему добиться гораздо большего, чем воины. В 1490 году он направил Ивану III как сюзерену нового казанского хана посольство с просьбой разрешить брак своей дочери с Мухаммед-Эмином. Московский государь с радостью дал свое согласие на этот союз, через который он намеревался распространить свое влияние на Ногайскую Орду. Впрочем, великокняжеское благословение оказалось не бесплатным: ногайцы поклялись воевать вместе с Москвой против Большой Орды. Параллельно сестру казанского хана выдали замуж за мурзу Алача, сына второго по значимости мангытского бека Ямгурчи. Позже, в 1502 году, Иван III благословит женитьбу Мухаммед-Эмина еще и на дочери последнего.
На одну лишь матримонию Иван III полагаться не стал и постарался установить жесткий контроль над казанско-ногайскими сношениями. Великокняжеские официальные представители разрешали все спорные ситуации между ханом и ногаями. Мухаммед-Эмину приходилось каждый раз согласовывать с Москвой отправки посольств в Мангытский юрт.
Как оказалось, такая перестраховка была вполне оправданной. Хотя сам Муса до конца своих дней оставался союзником Великого княжества Московского, даже его зоркого ока и авторитета не всегда хватало, чтобы держать в узде весь пестрый и лихой ногайский конгломерат. Когда в 1496 году сибирско-ногайский царь Мамук (брат умершего Ивака) вместе с мятежными казанскими князьями сверг ставленника Москвы в волжском ханстве, Муса пытался предотвратить эту авантюру. Он послал вслед за Мамуком своего сына во главе двухтысячного ногайского отряда, но, увы, опоздал.
Смерть Мусы в начале XVI века и выход на первый план его младшего брата Ямгурчи, враждебного Русскому государству, снова охладили московско-ногайские отношения. Не нравилось ногайцам и дальнейшее усиление влияния Москвы на Казань. Одно только возведение в 1497 году на ханский престол Абдул-Латифа без какого-либо обсуждения с ногайскими «партнерами» вызвало у них страшное недовольство.
Уже весной 1505 года ногайцы вместе с казанцами начинают осаду Нижнего Новгорода, о которой будет подробно рассказано в соответствующей главе.
Интерес Ногайской Орды к поволжским делам был обусловлен не только международной торговлей и желанием одной части ногаев дружить, а другой – воевать с Москвой при помощи казанцев. Перефразируя известную французскую поговорку, «шерше ля Крым».
Изначально крымско-ногайские контакты складывались довольно дружелюбно. Как и в случае с Москвой, во многом это объяснялось наличием общего смертельного врага – Большой Орды. После ее исчезновения в 1502 году ситуация быстро меняется. В этом же году ногайский отряд напал на крымское посольство, которое возвращалось из Москвы в Бахчисарай. Правда, шедший вместе с крымчанами московский дипломат потом уверял Менгли Гирея, что это была случайная акция отдельных мурз и высшие ногайские иерархи никакого отношения к ней не имеют. Опять же, «ино пригоже ли так?»
Все дело в том, что часть ногайских феодалов выступила на стороне сбежавшего в Литву Шейх-Ахмеда, сына погибшего сарайского хана Ахмата, в авантюрной затее возродить Большую Орду. Ямгурчи эти сомнительные идеи не поддерживал, о чем неоднократно сообщалось в Крым. В конце концов ногайскому правителю удалось приструнить своих неразборчивых подданных и пресечь эти «большеордынские» поползновения. Но между Крымским ханством и Ногайской Ордой ситуация сложилась как в известном анекдоте: осадочек-то остался. Отношения между двумя этими осколками Золотой Орды постепенно становятся все более натянутыми. Уже в начале 20-х годов XVI века крымско-ногайские военные конфликты то и дело развязывали Москве руки для решения казанского вопроса в свою пользу. Летом 1523 года войска Василия III совершили удачный поход на Суру, в результате которого «поставил князь великий Василей Иванович на Суре город и нарече ево в свое имя: Василь-город». Такому успеху способствовал выход Тавриды из поволжской игры в связи с борьбой с Мангытским юртом. Если же говорить об их взаимодействии на казанской арене, ногайцы, подобно москвичам, всячески пытались ограничить возраставшее влияние Бахчисарая, противопоставив крымскому протекторату свой собственный. В периоды обострения этой борьбы Москва изо всех сил пыталась сблизиться с Мангытским юртом, видя в нем естественного союзника.
Правда, ситуация быстро менялась в зависимости от того, какая «партия» высшей аристократии брала верх внутри самой Ногайской Орды. Например, с восшествием на престол в волжском ханстве в 1524 году Сафы Гирея, заменившего своего дядю Сагиба, крымчане уже выступают единым фронтом с ногайцами. Новый правитель Казани берет в жены дочь мангытского бия со звучным именем Мамай – внучку того самого Мусы.
Этот маятник качался из стороны в сторону до тех пор, пока Казань не была окончательно включена в состав Московского царства, чему, к слову, тоже во многом посодействовали ногайцы. В конечном счете значительная часть ногаев откочует в Закавказье и попадет под патронат Крыма. К слову, едва ли не львиную долю сил Девлет Гирея в походе 1571 года на Москву составят именно ногайские воины.