Из всех внешнеполитических треугольников с участием Русского государства московско-крымско-казанские контакты отличались, пожалуй, наибольшим накалом страстей. Со времен Василия III и вплоть до самого 1552 года волжское ханство оставалось ареной дипломатической борьбы между Москвой и Бахчисараем. И «дипломатическая» вовсе не означала «бескровная». Конечно, это был не Окский рубеж, где непрерывно и в огромном количестве гибли воины с обеих сторон. Но и в подковерных играх за влияние над Казанью не обходилось без человеческих жертв. Страдали простые люди, ратники, купцы, дипломаты, чиновники и даже сами ханы. Хотя так было не всегда. Как и в случае с Турцией, московско-крымские отношения развивались «от любви до ненависти». Казанское ханство сперва выступало в них консолидирующим фактором и только в 20-х годах XVI века окончательно превратилось в извечную спорную территорию. Ничего удивительного в таком развитии событий нет, ведь с самого начала «любовь» с крымчанами имела довольно высокую цену в виде богатых поминок[31] (дипломатических даров) и базировалась на наличии общего врага – Большой Орды. Враг оказался не вечен, а на дары была щедра не только Москва, но и Литва. Вошедшую же в сферу московских интересов Казань объединяли с братским Крымом вера, общее ордынское прошлое, а также крепкие династические и торговые связи.
Впрочем, когда в 1462 году установились первые русско-крымские дипломатические сношения, казанский вопрос никакой роли в них не играл. Уже в начале 70-х годов XV века великий князь и крымский хан признали друг друга «братьями», а в 1474-м подписали шертные грамоты «о любви и дружбе». Союзники обязывались не воевать между собой и «против недругов стояти заодно». Перед отправкой в Крым для заключения этого альянса послу боярину Беклемишеву дали наказ, что полученный от хана ярлык не должен содержать ни слова о регулярных и фиксированных поминках. Ведь в таком случае они приобретали опасное сходство с данью, что было недопустимо для крепнувшего Русского государства прежде всего с точки зрения международного престижа. Одновременно боярину разрешалось не скупиться на обещания богатых даров отдельным крымским чиновникам и вельможам, которые будут за «чеканную монету» (а чаще за соболью шубу) лоббировать интересы Москвы при ханском дворе.
Московская щедрость быстро пришлась по вкусу татарским партнерам. Например, в 1491 году Менгли Гирей писал Ивану III: «Ныне братству примета то, ныне тот запрос: кречеты, соболи, рыбей зуб». Со временем аппетиты крымских правителей только росли. В 1508 году тот же Менгли, помимо прочего, запрашивал уже у Василия III «кречата белого, который лебеди ловит, да серого кречата дикомыта, да высокого кречата, да белого ястреба, да… пять кречатов… три сороки добрых соболей, да шесть великих зубов рыбьих, да горла черных лисиц…» Еще хан рассчитывал получить «пять одинцовъ добрых соболей… серебряну чару… в которую бы два ведра вмещалися… да и с черпальцем серебряным, и язъ бы за все из нее пил, а тебя брата своего поминал, аж Бог помилует». Последнее особенно трогательно: Менгли Гирей не просто требовал подарки, а старался мотивировать своего московского «брата» на щедрость апелляцией к самому Богу. Учитывая, что ислам формально запрещал употребление горячительных напитков, просить помилования для Василия Ивановича владыка Тавриды, видимо, собирался не у Аллаха. Не стеснялись вымогать себе поминки также крымские мурзы, послы и чиновники.
Некоторые пытаются трактовать такие поминки как дань. Справедливости ради согласимся, что дары крымскому хану и впрямь отличались от подобной практики, сложившейся между великими князьями московскими и другими монархами. Во-первых, в Тавриду «гостинцы» отправлялись постоянно и в огромных количествах. Во-вторых, крымской стороной это действительно воспринималось как некое логическое продолжение или хотя бы замена русских выплат Орде времен зависимости.
Однако во всех международных документах такие подарки фигурируют именно как поминки. Никакой регламентации в дипломатических договорах до Смутного времени данная практика не имела. Московские дипломаты всячески подчеркивали, что «в пошлину государь наш не пришлет никому ничего».
Здесь не помешает отметить разницу в восприятии даннических отношений на Западе (Великое княжество Московское в этом плане отнесем сюда же) и Востоке. Западный подход к вопросу отличался большей утилитарностью. Взять, к примеру, пресловутую «Юрьевскую дань», которую должен был платить Ливонский орден Русскому государству за владение Дерптом (Юрьевом). Ливонцы не находились в политической зависимости от Москвы: все ограничивалось исключительно экономическими обязательствами.
В случае с Крымом и любым другим татарским государством подобное было невозможно. Являясь данником, Иван III никак не мог называться «братом», то есть равным, крымскому хану, а, напротив, считался бы его вассалом. Кто-то скажет, что все это – игра слов: регулярно возили в Крым обозы добра – значит, дань. Только вот с крымским голдовником не стали бы разговаривать на равных сильнейшие монархи Запада и Востока. Например, сам Василий III не признавал братом магистра Ливонского ордена, поскольку тот официально подчинялся Священной Римской империи (пусть даже формально, что отлично понимали в Великом княжестве Московском). Низкий статус данника на международной арене неминуемо ограничивал возможности его внешней торговли, а также политического и военного сотрудничества с другими державами.
Как ни называй эти дипломатические инвестиции, долгое время они окупались сторицей. В 1480 году абстрактные «недруги» из шертных грамот образца 1474 года обрели вполне конкретные воплощения в лице польско-литовского правителя Казимира и большеордынского хана Ахмата. Напомним, что чуть позже русско-крымский союз показал «двухсотпроцентную» эффективность: нападение сил Менгли Гирея на Подолию не дало Литве вмешаться в Великое стояние на Угре и тем самым помогло Москве пересилить Ахмата. Это не единственный пример, когда правитель Тавриды добросовестно следовал букве соглашения. Спустя два года после событий на Угре Менгли Гирей захватил и разграбил принадлежавший Литве Киев.
С точки зрения современного человека, позиция Москвы может показаться варварством и даже предательством: подталкивать потомков того самого «поганого» и «безбожного» Батыя к разорению матери городов русских! Под чьей властью ни находилась бы киевская земля, там проживали православные и преимущественно русские люди. Между прочим, в ходе крымского набега подверглась разграблению святая святых – Киево-Печерская лавра. Все это еще раз доказывает, что вопросы веры и исторических корней всегда отходили на задний план на фоне феодальной принадлежности. Посыл Ивана Великого киевлянам был предельно ясен: «Ваш господин не в состоянии защитить вас от крымчан, с которыми у нас любовь, дружба и братство». Так почему бы не перебежать на сторону Москвы, как это сделают, к примеру, верховские земли, и больше не опасаться незваных гостей из Тавриды?
Не забыли союзники и про ослабевшую, но все же недобитую Большую Орду. В борьбу с ней наконец была вовлечена и Казань, попавшая под московское влияние. В 1493 году объединенные силы Москвы, Крыма, Ногайской Орды и волжского ханства совершили поход против сыновей хана Ахмата (Ахматовичей).
Выходит, утверждение на казанском престоле великокняжеского ставленника и по совместительству пасынка Менгли Гирея не внесло разлада между Москвой и Бахчисараем, а только укрепило дружбу. С другой стороны, «таймер» до их противостояния за Казань начал отсчет, ведь крымские позиции на Волге укреплялись параллельно с московскими.
Первые ростки этой конфронтации проклюнулись еще при Иване III. В 1503 году Менгли Гирей вступился за своего младшего пасынка Абдул-Латифа, который ненадолго (с 1497 по 1502 год) сменил старшего брата на казанском престоле, но в итоге впал в немилость великого князя, был смещен и взят под стражу в Вологде. Крымский хан предъявил ультиматум Ивану III, чтобы тот освободил узника и вернул его к себе на службу. В противном случае Менгли грозился разорвать дипломатические отношения и отменить все союзные договоренности. Под давлением Тавриды русский государь несколько смягчил свое решение касательно Абдул-Латифа. Заточение сменили «домашним арестом» в кремле, и этого хватило для нейтрализации конфликта.
По-настоящему ссориться из-за Казани союзники все еще не собирались. Менгли Гирей даже предпочел напрямую не вмешиваться в Русско-казанскую войну 1505–1507 годов. Более того, Таврида пыталась играть роль примирителя в данном конфликте. Забегая вперед: в 1509 году Василий III напишет крымскому правителю, что выполнил его просьбу и «тебя для с Магмед-Аминем царем помирилися», хотя Менгли не скрывал, что выступает всецело на стороне волжского ханства и считает великого князя агрессором. Чтобы оказать дипломатическое давление на Москву, Крым начал демонстративно развивать отношения с Литвой. Но пока что это походило на попытки набить себе цену, вызвав ревность. До открытого столкновения между Москвой и Бахчисараем было еще далеко, ведь обе стороны по-прежнему рассчитывали друг на друга в борьбе с внешними врагами. Даже после ухода со сцены Большой Орды и неких предпосылок к сближению Крыма с Великим княжеством Литовским Менгли Гирей надеялся на московскую помощь – хотя бы против Астраханского ханства.
В 1508 году он писал в своей грамоте Василию III:
«И нынеча кто мне недруг, то и тебе недруг: астроханские Ахметевы и Махмутовы дети цари, Бог даст, как весна станет, поискать нам их, Божиим смилованием и силою, в три месяцы, доколева жита поспеет, а то дело станетца; а как жито поспеет, и мы Жикгимонтово дело королево, Божиим смилованием, сделаем».
Далее старый хан просил московского «брата» отпустить Абдул-Латифа, все еще находившегося в Москве на положении домашнего арестанта, в Крым повидаться с матерью.
Такой интерес к доле горемычного царевича объяснялся не только беспокойством царицы Нур-Салтан за своего младшего сына. Абдул-Латиф воспринимался Крымом как «запасной игрок», который при случае займет казанский престол. Во-первых, по матери он был связан с крымскими Гиреями. Во-вторых, в период своего короткого правления в волжском ханстве он показал себя как достаточно ведомая фигура и, скорее всего, попал под влияние восточного (антирусского) блока казанской аристократии. Соответственно, при правильном подходе через него можно было бы упрочить крымские позиции в Казани. С большой вероятностью осознавая такой расчет, Василий III не спешил жаловать царевича[32]. Постепенно его опала становится еще одним дестабилизирующим фактором в русско-крымских сношениях.
Да и литовская дипломатия изо всех сил старалась разрушить сложившийся альянс. Со времен Василия III начался так называемый Крымский аукцион, когда Литва соревновалась с Москвой в том, кто пришлет больше поминок крымскому хану и натравит его на соперника. Явным фаворитом в этой гонке Великое княжество Литовское стало только после смерти Менгли Гирея (1515), но дипломатические казусы между Русским государством и Тавридой начали происходить и раньше. Например, в 1509 году московский посол Васюк Григорьев писал великому князю о «теплом» приеме, который ему оказали при дворе крымского хана, следующее:
«Кудояр мурза у подиачего шубу отнял белилну хребтову. И яз, государь, пошол к дверем ко царевым, и ясаулы, государь, покинули посохи да стали говорить толмачу: давай пошлины… И Апак мурза, государь, мне молвил: не потакай тому, поди прямо ко царю».
Данное короткое сообщение крайне емко и содержит в себе квинтэссенцию отношений двух государств того времени. Часть крымских вельмож, как упомянутый послом Аппак-мурза, по-прежнему тяготела к союзу с Москвой и лоббировала ее интересы при дворе. Другие, например жадный до «белилных шуб» мурза Кудояр, были настроены резко враждебно к Русскому государству. Они уже решили дружить с Великим княжеством Литовским, поскольку литовские упоминки показались им богаче московских поминок – даров было больше. Описана в этом сообщении и одна из наиболее унизительных процедур, которой то и дело подвергались послы великого князя в Крыму, – посошная пошлина[33]. Заключалась она в том, что мурзы кидали к ногам дипломатов посох и требовали плату за право перешагнуть через него. Скорее всего, подобная традиция имела место еще в Золотой Орде. Платить такую «пошлину» послам запрещалось даже под страхом смерти. Если без нее на аудиенцию к хану было не попасть, дипломатам предписывалось сворачивать свою миссию и возвращаться обратно в Москву.
Еще один эпизод враждебных действий по отношению к московским представителям в Крыму отражен в грамоте Василия III 1509 года, адресованной Менгли Гирею. Великий князь жалуется, что послу боярину Константину Заболоцкому «учинили силу» ногайский бий Ямгурчи и «дети» крымского хана, «Ахмат-Кирей царевич, да Фети-Кирей царевич…» Василий Иванович подчеркивает, что раньше подобного произвола не происходило (или по крайней мере он не оставался без внимания со стороны хана), и просит, чтобы «впредь нашим послом и бояром от царевичев и от князей от твоих людей силы некоторые не было».
Со временем посольские миссии московских представителей в Крыму становились только опаснее.
К примеру, в 1516 году посол М.Г. Мамонов поплатился за то, что сначала не стал платить пресловутую посошную пошлину, а затем отказался произнести для протокола позорную фразу: «Царево слово на голове держу». В татарском, да и вообще в восточном церемониале это означало прямое подчинение. В свое время хан Ахмат требовал от Ивана III, чтобы тот «у колпака верх вогнув ходил». Такой, выражаясь современным языком моды, необычный look показывал весомость ханского слова для великого князя. Возвращаясь к Мамонову, тот так и не выехал из Бахчисарая и умер по неизвестным причинам во время дипмиссии. Сменивший Менгли на престоле Тавриды Мухаммед Гирей сухо отрапортовал Василию III, дескать, «Божья воля сталась… боярина Ивана (Мамонова) в животе не стало». А в 1517 году хан беззастенчиво сообщил, что изъял имущество покойного Мамонова по нужде в деньгах. Теперь уже Василий Иванович послал в Крым не «великого своего человека – среднего». В конце концов, так никаких великих послов не напасешься! С другой стороны, и крымские представители в Москве нередко нарывались на неприятности, что выливалось в новые дипломатические скандалы.
Оставалась формальным поводом для русско-крымских трений и судьба бедняги Абдул-Латифа. В 1517 году встал ребром вопрос о его поездке в Казань, чтобы унаследовать трон от неизлечимо больного старшего брата. Тогда Мухаммед Гирей очень «своевременно» напомнил великому князю Московскому давнюю просьбу царицы Нур-Салтан на время отпустить ее младшего сына в Крым. В ответ Василий III вежливо попросил крымского хана встать в очередь. Великий князь разъяснил:
«…вся земля Казанская присылала к нам бити челом о том же, чтобы… дать им на Казань Абдыл Латыфа царя… А как меж нас с братом нашим Магмет Аминем царем и со всею Казанскою землею то дело сделается, ино то тебе брату нашему ведомо будет».
Когда же в 1517 году Абдул-Латиф скоропостижно скончался в Москве в самом расцвете сил, так и не дождавшись братского трона, Бахчисарай открыто обвинил Василия Ивановича в его убийстве. В итоге ситуация вокруг Казани накалилась до предела, и кончилось все мощным антирусским выступлением и первым утверждением в ханстве крымского ставленника – Сагиб Гирея. Как и при последующих инспирированных крымчанами казанских переворотах, новая власть тут же столкнулась с сопротивлением прорусски настроенных сил. Все это сопровождалось взаимными посольствами, долгими и безрезультатными русско-крымскими переговорами. Каждая из сторон с пеной у рта называла Казань своим юртом и требовала оппонента даже не смотреть в сторону Поволжья. И великий князь, и правитель Тавриды всячески отыгрывались на прибывавших к ним послах. Скажем, крымский представитель Кудояр приехал в Москву для обсуждения пресловутых казанских дел в августе 1523 года, а получил аудиенцию у Василия III только 11 октября. Великий князь заявил послу следующее:
«Мы сажаем на Казани царей из своих рук. А ныне князи казанские изменили и того царя (Сагиб Гирея. – Авт.) взяли без нашего ведома»[34].
Тогда Москва вовсю готовилась к походу на Казань, в то время как Крым вел тяжелую войну с ногаями и ослабил свою хватку в Поволжье. Отсюда и такая бескомпромиссная позиция Василия Ивановича. В свою очередь, в 1537 году уже пересевший на крымский трон Сагиб Гирей в грамоте малолетнему Ивану IV беззастенчиво называл Казань «своей землей, своим столом, своим юртом».
Даже если одна из противоборствующих сторон шла на определенные уступки в казанском вопросе, она умудрялась изящно обозначить свои законные претензии на волжское ханство. В 1538 году в ответ на требование Бахчисарая не отправлять рати в Поволжье и «не имать оброков с Казанских земель» московские дипломаты писали от имени восьмилетнего Ивана IV, дескать, он удержал свое войско от похода ради «прощения» крымского хана. Также подчеркивалась готовность великого князя сохранить мир с Казанью, как при Иване III и Василии III. Звучало такое как открытая декларация о намерениях восстановить русский протекторат над волжским ханством. Сагиб Гирей же парировал подобные выпады тем, что дед Ивана IV якобы не сажал своего ставленника в Казани. А вот родоначальник первой казанской династии Улу-Мухаммед, внуком которого называл себя крымский правитель, вовсе пленил Василия II в битве под Суздалем в 1445 году и мог забрать Москву себе, но не сделал этого только из милости.