«Батыевы» порядки в русско-казанских отношениях продлились недолго. Уже в 1461 году Василий II Темный решил напоследок[25] взять реванш за разгром под Суздалем и сам направился в поход на волжское ханство. Тогда хан Махмуд предпочел не воевать, а нейтрализовать конфликт дипломатическим путем. Русское войско встретили казанские послы, которые смогли уговорить великого князя отказаться от похода и решить дело миром. О доводах татар в источниках не говорится ровным счетом ничего.

Вполне возможно, Василию II обещали некие уступки: возвращение русских пленных или выплаты компенсаций. Во всяком случае простым «Одумайтесь!» дело вряд ли ограничилось. К тому времени Москва уже не была казанским данником и постепенно сворачивала выплаты Большой Орде, что говорит о серьезном укреплении ее военных и дипломатических позиций. Свидетельствует об этом и реакция Махмуда на действия Василия II в 1461 году.

Первым же дипломатическим актом между Москвой и Казанью, содержание которого хотя бы вскользь отражено в источниках, стал мирный договор 1469 года. Заключен он был по итогам масштабного похода брата Ивана III Юрия Васильевича на столицу волжского ханства. Как сообщает летопись, «царь Абреим послал просити о замирении, и предалися вси на волю великого князя и воевод его, и плен российской казанский царь весь отдал, что получено было за четыредесят лет, а при том и дань прислал великому государю»[26]. Как видно, ключевым пунктом договора стал возврат многочисленных русских пленных. Следовательно, восточная работорговля выступала пусть и не единственным, но одним из самых сочных яблок раздора между двумя государствами.

Договор 1469 года оказался несомненным военным и дипломатическим успехом Москвы, но о кардинальном переломе в русско-казанских отношениях речи по-прежнему не шло. Радикально ситуация изменилась только в 1487 году, с первым взятием Казани Иваном III и возведением «с его руки» Мухаммед-Эмина на ханский трон.

Дипломатический парадокс заключался в том, что формально великий князь Московский признавал своего ставленника равным себе. Оба монарха одинаково «били челом»[27] друг другу в грамотах. В переписке и международной документации Иван Васильевич иногда называл Мухаммед-Эмина «сыном-братом». Первая часть такого своеобразного обращения выражала родственную принадлежность. Еще в 1479 году, когда мать будущего хана привезла его в Москву подальше от политических врагов, русский государь объявил мальчика названым сыном. «Брат» же означал политический паритет между двумя правителями, хотя в действительности Мухаммед-Эмин находился на положении московского вассала. Это говорит о колоссальной важности казанского вопроса в политике Ивана III, который при всей своей «отеческой» хватке проявлял гибкость по отношению к волжскому ханству в части дипломатического церемониала. Такое «дружеское похлопывание по плечу» должно было дополнительно мотивировать казанского царя соблюдать условия московского протектората. Вот главные из них:

• не воевать против Русского государства;

• не выбирать себе нового хана без согласия великого князя;

• блюсти интересы находящихся в ханстве русских людей (прежде всего купцов);

• согласовывать с Москвой отправление посольств в некоторые государства (в частности, в Ногайскую Орду);

• участвовать в политических и военных конфликтах Великого княжества Московского на его стороне;

• советоваться с московским государем в спорах, главным образом с ногаями.

Отчетливо просматриваются не только военно-политические, но и экономические мотивы Москвы в главенстве над Казанью. Налицо и стремление великого князя взять под контроль казанско-ногайские сношения, что на какое-то время Москве удалось. Так, в 1490 году из Ногайской Орды в Белокаменную к Ивану III прибыло посольство от бия Мусы, который просил разрешить брак его дочери с Мухаммед-Эмином. Вскоре после этого русский государь направил своему казанскому «сыну-брату» грамоту следующего содержания:

«Пригоже тебе у Мусы мырзы взяти за себя его дочерь. И ты бы у Мусы его дочерь взял бы за себя, чтобы тебе Муса прямой слуга и друг был»[28].

Перефразируя слова песни, жениться по любви не может ни один хан. Особенно если приходится согласовывать матримониальную политику не только с интересами своего государства, но и с внешним сюзереном.

Неверно думать, что подобный протекторат Москвы над Казанью установился «по щелчку» или, точнее говоря, залпу русских пушек. Московская дипломатия начала подготавливать для этого почву задолго до 1487 года, активно формируя в правящих кругах ханства широкую прорусскую прослойку. Отработанная еще при Иване Калите практика одаривания татарских вельмож и сановников поминками с целью вербовки их в свой «лагерь» отлично действовала и в Казанском ханстве. Часть местных феодалов практически получала от великого князя «жалованье» через посредство московских послов. Взамен «прикормленные» казанцы лоббировали интересы Москвы и предоставляли русским дипломатам полезную оперативную информацию.

Описанные схемы начинали сбоить в периоды обострений русско-казанских отношений, которые то и дело вспыхивали начиная с повторного воцарения Мухаммед-Эмина в 1502 году[29]. Стоило хану попасть под влияние враждебных Русскому государству сил, как в Казани происходили ограбления московских торговых людей, аресты и убийства дипломатов. К примеру, чрезвычайный посол великого князя Михаил Еропкин по прозвищу Кляпик был брошен в темницу Мухаммед-Эмином в конце июня 1505 года и выпущен из плена только в 1507-м. Сын дипломата, который, к своему несчастью, сопровождал отца в этой миссии, так и умер в казанском плену. Усугублялись конфликты тем, что московские представители тоже не лезли за словом в карман и довольно жестко выражали волю своего государя, вовсе не собиравшегося отказываться от титула «князя Болгарского».

До определенного момента Москве удавалось гасить антирусские выступления и возвращать Казань в свою орбиту, причем нередко дипломатия оказывалась более действенным оружием, чем пушки, луки и сабли. Яркий пример – Русско-казанская война 1505–1507 годов, закончившаяся полным разгромом московских воевод. И все же волжское ханство вновь признало сюзеренитет Первопрестольной, а Мухаммед-Эмин дал шерть, что «впредь хочет с великим князем в вечном миру и дружбе быти». Хотя после данного вооруженного конфликта казанцы на время упрочили свои дипломатические позиции: обязательство не сажать на трон ханов без одобрения великого князя вновь взяли с них только в 1516 году.

Определенный вклад в замирение между Русским государством и Казанью вносила мать Мухаммед-Эмина, вышедшая замуж за крымского правителя царица Нур-Салтан. В 1509 году она писала Василию III, что всячески увещевает сына больше не ссориться с Москвой. Относительно войны 1505–1507 годов царица сообщала, что всему виной некоторые подлые советники и их «лихие речи». «А которые тебя на лихо учинили и которые тому лихому делу помочь чинили, тех есмя слуг видели, великого князя Иванова им хлеб соль не поступила, Божий гнев на них пришел, да их потребилъ», – пересказывала свои материнские поучения Нур-Салтан.

В 1510 году она прибыла в Великое княжество Московское, чтобы проведать своего младшего сына Абдул-Латифа, которому великий князь пожаловал удел. Оттуда царица направилась прямиком к Мухаммед-Эмину на берега Казанки, где задержалась на десять месяцев. Целью этих визитов стало не только утоление материнской тоски, но и налаживание русско-казанских контактов. Еще в 70-е годы XV века, сделав ставку на покровительство Москвы, царица по-прежнему считала ее главным гарантом благополучия своих чад. Вскоре после московско-волжского турне Нур-Салтан состоялись обмены посольствами и заключение в 1512 году «вечного мира» между двумя государствами.

Но тяжелая болезнь и смерть Мухаммед-Эмина в 1518 году спутали все карты в русско-казанской дипломатии. Сам хан так и не оставил мужского потомства. А его младший брат Абдул-Латиф, которого казанцы настойчиво просили отпустить к себе, чтобы возвести на трон, внезапно умер в Москве в самом расцвете сил за год до кончины хворого Мухаммед-Эмина.

К этой «детективной» истории вернемся позже. Пока лишь кратко отметим, что правящая в Казани династия Улу-Мухаммеда прервалась и великому князю надлежало предложить какую-то альтернативу. Ею стал московский вассал, касимовский царевич Шах-Али (Шигалей), не имевший никаких прав на казанский престол. Будучи потомком большеордынских ханов, он априори вызывал ненависть большинства казанцев и тем более крымчан. В таком выборе Василия III просматривается определенный расчет[30], который, увы, не оправдался. Уже в 1521 году в Казани произошел переворот и к власти пришел ставленник Тавриды Сагиб Гирей.

С тех пор начинается открытая и ожесточенная борьба между Москвой и Бахчисараем за влияние над волжским ханством. Обе стороны делали все возможное, чтобы усадить и покрепче «приклеить» к казанскому трону своего ставленника. Но адгезия между престолом и ханами оставляла желать лучшего. То и дело определенная группировка казанских феодалов смещала неугодного правителя и обращалась за новым к Москве или Крыму в зависимости от своей политической ориентации. Некоторым сверженным «везло» особенно, как, например, убитому в 1535 году Джан-Али.

Когда прорусски настроенные силы брали верх, в Москву из Казани направлялись посольства из кадиев, мурз, беков, мулл и других представителей духовенства. Они били челом великому князю и либо просили назначить им нового хана, либо предлагали свою кандидатуру на утверждение. Очередной московский протеже садился на «скользкий» казанский трон и подписывал шертные грамоты «о дружбе и любви» с русским государем. Именно по такому сценарию развивались события в 1519 году, когда Москва привела к власти Шаха-Али. Сохранялся подобный паттерн и позже.

Были случаи, когда казанские послы брали инициативу в свои руки и способствовали смене власти в ханстве. К примеру, в 1531 году представители крымского ставленника Сафы Гирея не стали защищать его интересы в Москве, а попросили великого князя вернуть на трон того самого ненавистного Шаха-Али. Дело в том, что совсем недавно казанцы потерпели ряд поражений от московских воевод и готовилось новое масштабное наступление русских войск на Волге. Решив не дожидаться катастрофы, послы предпочли заранее перейти на сторону победителей. В периоды сильного крымского влияния казанская дипломатия, напротив, шла на всяческие ухищрения против Москвы. Волжское ханство могло вести переговоры, обещая «быть в мире с великим князем», в то время как отряды казанцев совершали набеги на муромские, костромские, галицкие, вологодские и другие земли. Именно так действовал в 1538 году ранее вернувший себе трон Сафа Гирей.

Стоит отметить, что и во времена своего протектората над Казанью Москва не была на все сто процентов застрахована от военных вторжений со стороны восточного соседа. Ханы периодически подпадали под влияние разных политических лагерей, да и уследить за активностями всех мурз и беков они не могли физически.

Подобные эпизоды болезненно воспринимались московской дипломатией, пытавшейся затушевать их в глазах «мировой» общественности. Так, в переписке с литовцами москвичи оправдывали набеги казанцев времен правления русского ставленника Джан-Али молодостью и глупостью хана, который потом остепенился и одумался. «Ныне был государь, посадил на Козани Яналея царя, и он молодостию да учал не по тому быти, нестройно…» – объясняли в Москве. Свержение и убийство этого верного друга великого князя трактовались как измена со стороны казанцев. Точно так же обставлялись и любые другие их действия, направленные против Русского государства. Ведь оно вовсе не вело никакого наступления на Казань, а, согласно официальной дипломатической доктрине, лишь боролось за принадлежащее ему по праву влияние. Еще Иван III сажал там «со своей руки» ханов и принимал у них шерть – другого обоснования для волжской экспансии Москве не требовалось. Аналогичная прецедентная практика господствовала в то время и на Западе, и на Востоке. В ответ у Тавриды всегда находились свои аргументы и прецеденты, которые обосновывали уже крымские аппетиты в Казани.