При Иване III если не все, то очень многие флаги были «в гости к нам». Рядовой москвич, который еще помнил старые времена ордынского владычества, мог испытать культурный шок от обилия наводнивших столицу «басурман», «латынян», «фрязей» и прочих зарубежных визитеров.
Дипломаты и купцы из Крыма, Ногайской Орды и Османской империи прибывали в Белокаменную через Дикое поле с юга. Казанские, астраханские, а позже и ширванские да персидские гости добирались до русской столицы речным путем – по Волге и Оке. Шведы, ливонцы и датчане попадали в Великое княжество Московское через Псков и Новгород. Проезжали город бывшей вечевой вольницы и многочисленные итальянцы, проторившие себе путь в «Московию» при Иване Великом. Маршрут послов от Священной Римской империи и Великого княжества Литовского пролегал через извечно спорный Смоленск.
Одновременно в целом ряде стран, где ранее никогда не видели русских людей, их густые бороды и расписные шубы в XV веке становятся обычной картиной. География московских посольств не просто расширяется, а открывает целый мир.
На чью же долю выпадала честь представлять державу и государя за рубежом? В середине XV столетия с посольскими миссиями от Великого княжества Московского отправлялись преимущественно служилые иностранцы (итальянцы, греки), но уже при Василии III их практически полностью вытесняют русские дипломаты.
За границей они являлись полноценными «и. о. царя». Недаром задолго до Людовика XIV родилась метафора, что монарх – это солнце, а посол – его луч. Показательны и слова повелителя Тавриды Менгли Гирея, назвавшего своего представителя, который прибыл в 1491 году в Москву, «от двух моих глаз одно око». Дипломаты же Василия III с гордостью заявляли, что «те речи государь мой написал у меня в сердце».
Впрочем, блеснуть «лучом солнца» или «оком государевым» везло не каждому. В зависимости от значимости дипмиссии и отношений со страной назначения различались три типа послов.
Великие послы — полноценные заместители государя, которые вели самые важные переговоры и могли заключать дипломатические соглашения. Чаще всего это были наиболее знатные князья и бояре. Направлялись такие представители исключительно к «братьям» великого князя.
Посланники (легкие послы) также представляли монарха за рубежом, хотя рангом были ниже своих «великих» коллег. Обычно с такими миссиями за рубеж выезжали окольничие или думные дворяне. В ряде случаев, например в сношениях Москвы с Польско-Литовским государством, заключать соглашения они полномочий не имели.
Гонцы, выражаясь современным языком, выполняли курьерскую работу. Они всего лишь перевозили письменные сообщения, причем зачастую не имели ни малейшего представления об их содержании. Подобные поручения часто давались дворянам, детям боярским, подьячим, обладателям низших дворцовых чинов (стряпчим, «жильцам»). В стране назначения они не считались никакими заместителями государя, а просто выполняли его волю.
Чем важнее был дипломат, тем больше людей его сопровождало. Так, свита великого посла могла достигать 300–400 человек, посланника – 150–200, гонца – 20–30[18]. Все они прибывали в государства назначения по мере необходимости или, другими словами, с оказией. Такая практика имела массу серьезных издержек, ведь дипломатических или каких-либо других авиалиний в XV–XVI столетиях, увы, еще не наладили. Сохранились путевые записки участников посольств в Персию, где в ярких красках рисуются тяготы этих долгих и опасных странствий. Описывается, как во время изнурительных сухопутных переходов через горы послы и члены их свит в прямом смысле умирали от жары. Иногда членов дипмиссий буквально привязывали к седлу, чтобы они не упали с лошади и не разбились.
Не менее опасными, трудными и длительными были морские путешествия. Скажем, путь по морю из Архангельска в Лондон занимал ни много ни мало полтора месяца, и на это время государь не мог гарантировать своим посланникам дипломатическую неприкосновенность от штормов, морской болезни, эпидемий и даже пиратских нападений. Достаточно вспомнить русское посольство 1557 года в Лондон. Корабли дипмиссии затонули вместе с богатыми дарами для королевы, и посол Осип Непея прибыл в Англию с пустыми руками. Хорошо хоть, остался жив сам.
Пока дипломаты, как тот моряк из известной песни, «слишком долго плавали», могла полностью смениться политическая повестка. Выданные в Москве наказы и инструкции попросту теряли актуальность, и послам приходилось импровизировать на свой страх и риск. К тому же за короткий срок действия такой оказионной дипмиссии русские представители должны были успеть решить огромное количество вопросов. Не говоря уже о космических расходах как на отправку собственных, так и на прием зарубежных посольств.
Со времен Ивана III на дипломатический церемониал в Москве и вправду не скупились: назвался Третьим Римом – изволь не ударить в грязь лицом! В источниках сохранились кое-какие детали приема в Русском государстве османского посла князя Кемаля в 1514 году. Изначально его дипмиссия остановилась в Коломне, куда для дорогого гостя отправили двух иноходцев, а заодно целую армию охраны и обслуживающего персонала (20 детей боярских, 70 трубачей и 20 конюхов). Представитель падишаха прожил в Московском государстве без малого год, все время оставаясь на полном обеспечении казны, посещая роскошные пиры и другие мероприятия.
Объяснялся такой размах вовсе не чрезмерным радушием русских властей или тем более лишним золотом да серебром в Казенном дворе. Численность эскорта, дипломатические дары, место квартирования послов – все это ярко выражало статус принимающей стороны, точно так же, как и повседневный дворцовый быт, который со времен Ивана III стремительно набирал лоска. Теперь великий князь не просто время от времени принимал зарубежных посетителей, после чего облегченно выдыхал и сменял парадные одежды на домашние тапочки. Во служение государю прибывали все новые иностранные подданные; некоторые из них (скажем, мастер на все руки Аристотель Фьораванти) становились постоянными гостями при дворе. Да и дипмиссии нередко задерживались в Белокаменной надолго. Так что приходилось «держать марку» перманентно, а не выстраивать торжественные декорации от случая к случаю. Московский придворный церемониал вбирал в себя и причудливо компилировал европейские, византийские, ордынские и старорусские черты.
И снова перед нами встает пресловутая проблема источников. Если казанское посольское дело приходится разглядывать через московские «очки», то русский дворцовый обычай – через западноевропейские. Сохранившиеся памятники отечественного происхождения – это преимущественно актовый материал, где содержится масса сухих деталей, цифр и «стенограмм». А вот на цветистые описания пиров и аудиенций дьяки с подьячими, к сожалению, были скупы.
Зарубежные же гости, напротив, охотно делились своими наблюдениями о придворных и не только нравах «Московии». Их воспоминания и путевые записки представляют большой интерес, хотя, как и любой нарратив, должны восприниматься критически. Особенно это касается опусов времен Василия III, когда стараниями Польско-Литовского государства и на почве недопонимания в турецком вопросе началась полноценная информационная война Запада против Москвы.
К примеру, барон Сигизмунд Герберштейн в «Записках о московитских делах» методично рисует в лице Василия III образ тирана, который «всех одинаково гнетет жестоким рабством». Не делалось поблажек и дипломатам. Якобы любые врученные лично послам дары великий князь тут же изымал в пользу казны. Вот и «тяжелые золотые ожерелья, цепи, испанская монета» и другие ценности, пожалованные князю Ивану Посеченю Ярославскому и секретарю Семену Трофимову императором Карлом V, были тут же у них отобраны в Москве. На расспросы возмущенного Герберштейна послы лишь стыдливо прятали глаза, а потом и вовсе начали избегать свободолюбивого европейца. Не приведи господь, еще сболтнут ему чего лишнего про своего алчного и авторитарного государя.
Есть ли в данном рассказе доля истины или он так же «правдив», как позорное спасение Василия Ивановича от крымчан в стоге сена в 1521 году, сказать сложно. Доказательная база Герберштейна зачастую ограничивается железным аргументом «говорят». Допустим:
«…говорят, что, протягивая руку послу римской веры, государь считает, что протягивает ее человеку оскверненному и нечистому, а потому, отпустив его, тотчас моет руки»[19].
Не все иностранные свидетельства имеют столь негативный окрас, а многие вполне укладываются в общую дипломатическую парадигму того времени и кажутся весьма правдоподобными. Да и целый ряд наблюдений того же Герберштейна подтверждается прочими источниками. Как сказала обворожительная героиня гайдаевской комедии, «не может же человек каждую минуту врать». Возьмем хотя бы описание того, как в Москве принимали зарубежных послов.
«Ибо у московитов существует такое обыкновение: всякий раз, как надо провожать во дворец именитых послов иностранных государей и королей, по приказу государеву созывают из окрестных и соседних областей низшие чины дворян, служилых людей и воинов, запирают к тому времени в городе все лавки и мастерские, прогоняют с рынка продавцов и покупателей, и, наконец, сюда же отовсюду собираются граждане, – пишет Сигизмунд. – Это делается для того, чтобы через это столь неизмеримое количество народа и толпу подданных выказать иностранцам могущество государя, а через столь важные посольства иностранных государей явить всем его величие. При въезде в крепость мы видели расставленных в различных местах или участках людей различного звания. Возле ворот стояли граждане, а солдаты и служилые люди занимали площадь; они сопровождали нас пешком, шли впереди и, остановившись, препятствовали нам добраться до дворцовых ступеней и там слезть с коней, ибо сойти с коня вблизи ступеней не дозволяется никому, кроме государя. Это делается также потому, чтобы казалось, что государю оказано более почета»[20].
Теперь оставим нарративную лирику и обратимся к сугубо административной стороне вопроса. В рассматриваемый нами период посольские дела на самом высшем уровне входили в компетенцию великого князя с Боярской думой. Всей дипломатической перепиской ведал печатник или, другими словами, хранитель государственной печати. Связи с Востоком традиционно находились под контролем великокняжеского казначея. Организационный аспект – устройство аудиенций, отправление, прием и снабжение всем необходимым посольств – курировали отдельные дьяки и подьячие. Нередко такие задачи в разовом порядке ложились на плечи разных доверенных лиц.
Хотя массовая специализация московских чиновников именно в посольской службе начнется во времена Ивана Грозного, старт этому процессу был дан уже при его деде. Небезызвестный покровитель ереси жидовствующих дьяк Федор Курицын и его коллега Болдырь Паюсов занимались преимущественно вопросами дипломатии. В помощь таким функционерам назначались подьячие, приставы-дворяне, которые сопровождали иностранные миссии, толмачи, переводчики[21].
Словом, в боевых условиях постепенно складывался стойкий дипломатический аппарат Русского государства. По мнению Александра Филюшкина и некоторых других исследователей, уже при Василии III фактически существовал отдельный госорган, ведавший сношениями Великого княжества Московского с зарубежными державами. Официально же подобное ведомство (Посольский приказ) утвердят в 1549 году, когда Иван Грозный передаст все посольские дела в ответственность дьяка Ивана Висковатого.
К тому моменту в московских канцеляриях успеет сложиться развитое дипломатическое делопроизводство. Еще при Иване III начали составляться так называемые посольские книги по связям с разными державами. По сути, это были подшивки документации, которые формировались уже по итогам свершившихся дипмиссий. Посольские книги включали:
• тексты договоров;
• грамоты монархов;
• переписку посольских дьяков с воеводами из пограничных городов;
• наказы отбывавшим за границу русским дипломатам («наказные памяти», где разъяснялось, как себя вести и что говорить в том или ином случае);
• статейные списки (пространные отчеты дипломатов по итогам посольств);
• вестовые списки, или вести (короткие сообщения о политической обстановке за рубежом, отосланные с нарочными в ходе посольств);
• посольские верительные («верющие») грамоты;
• описания аудиенций и торжественных обедов;
• протоколы переговоров;
• списки подарков;
• росписи продовольствия, предоставленного иностранным посольствам.
Большую роль играло не только содержание, но и форма перечисленных актов, в частности цвет и вид печатей. Недаром в 1508 году крымский хан Менгли Гирей отдельно отмечал в своем послании Василию III, подтверждая союз против Литвы и Астрахани, что ранее отправлял грамоту «с золотым нишаном и алою тамгою запечатав»[22]. Договоры скреплялись вислыми печатями, а менее значимые грамоты технического характера – прикладными. Если последние ставились, скажем, крымчанами на важных международных документах, русским послам предписывалось сразу же сворачивать миссию и уезжать домой[23]. На дипломатическом языке это означало грубое навязывание воли одного монарха другому. «Проглатывать» такое Москва не собиралась, даже когда само содержание документа полностью ее устраивало. Повторимся, что в период складывания новой дипломатической доктрины и становления Русского государства как великой державы мелочей в посольском обычае быть просто не могло.