«Исполин-младенец» – таким оксюмороном охарактеризовал Иван Иванович Лажечников Русское государство времен Ивана Великого. Трудно выразиться более емко: нарождавшаяся империя и вправду только вчера скинула с себя пелену раздробленности и политической несамостоятельности. «Взросление не по дням, а по часам» задавало определенный вектор развитию русской дипломатии.
То, как в Москве придирались к каждой запятой в грамотах иностранных послов и указывали им на дверь из-за цвета печати на документе, сегодня многим покажется странным. Но дело здесь вовсе не в «нарушении фирменного стиля»: нередко какая-нибудь мелкая деталь доходчивее любых слов выражала отношение одного правителя к другому. Если, скажем, в XVIII столетии даже на определенные огрехи в царской титулатуре иногда смотрели сквозь пальцы, то на стадии становления единой державы мелочей не было. Любая «ошибка» становилась опасным прецедентом. Подписанный по невнимательности документ, где в формулировках принижен статус монарха или не указаны подконтрольные ему земли, мог привести к войнам, территориальным претензиям и многим другим неприятностям. Следили московские дипломаты не только за текстами посольских грамот, но и за собственными словами. Порой какие-то невнятные для современного человека «заклинания» (скажем, «царево слово на голове держу») настолько роняли престиж страны и ее государя, что сознательный посол где-нибудь в Бахчисарае отказывался произнести такое и под страхом смерти.
Подобная самоотверженность дипломатов вкупе с ростом могущества их правителя приносила свои плоды. Вторая половина XV – первая треть XVI века отмечены полосой признания Великого княжества Московского значимой державой в глазах всего известного мира. Даже тогдашний «сотрясатель вселенной», османский падишах, назвал великого князя братом, то есть равным. Этот термин стал ключевым для московских правителей, которые «братались» с самыми сильными монархами Запада и Востока. Поэтому когда в 1489 году прибывший в Москву австрийский посол посулил Ивану III пожалование королевским титулом от императора взамен на вступление в антитурецкую лигу, ответ великого князя был однозначным. Он вольный самодержец по «Божьему произволению», и назначений от кого-либо еще «высочайшее небесное начальство» не потерпит. Ведь принять предложение императора означало признать вассальную зависимость от Габсбургов.
И без их ненужных милостей титулатура московского правителя постоянно набирала вес по мере присоединения все новых княжеств к его государству. Еще в 90-е годы XV – начале XVI века она включала порядка девяти пунктов: великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Тверской и т. д. Уже при Василии III список увеличился до 21 территории и «иных земель». Все это скрупулезно указывалось на великокняжеской печати и в государственных документах, выражая статус страны на международной арене.
Еще одним «дипломатическим аватаром» крепнувшей державы стал изменившийся облик самой Москвы. При Иване III на месте обветшалой белокаменной крепости времен Дмитрия Донского вырастает настоящий уголок Милана – возведенный итальянскими зодчими кирпичный кремль. Перестраивается великокняжеский дворец, создается роскошная Грановитая палата. В ней начинают принимать послов, которые в обязательном порядке проходят через знаменитый портал, украшенный единорогами и двуглавым орлом. И действительно, после долгого пути по безлюдным просторам «Московии», непритязательной деревянной архитектуры ее городков и деревушек для иностранных представителей все это было как телепорт в другое измерение.
Словно на дрожжах вырастает комплекс кремлевских храмов, полностью сохранившийся до наших дней. Идет активное каменное строительство и за стенами Кремля. Начиная с 70-х годов XV века в будущую Первопрестольную караванами едут итальянские архитекторы, последние из которых покинут Русское государство уже в 1530-х. В период регентства Елены Глинской строятся укрепления Китай-города, что расширяет пределы тогдашнего «Москва-сити» (непосредственно городом назывались укрепленные районы, в то время как остальная территория обозначалась термином «посад»). Такое преображение столицы служило презентацией величия молодого Русского государства не только для собственных подданных, но и для зарубежных гостей.
Другим элементом новой дипломатической доктрины выступала теория, выводившая родство московских государей от самого римского императора Августа. Якобы у того был брат Прус, которому приходился потомком основатель общерусской династии Рюрик. Данная мысль развивается в «Сказании о князьях Владимирских», написанном в начале правления Василия III. Также в нем сказано, что киевский князь Владимир Мономах из Рюриковичей получил регалии верховной власти от самого византийского императора Константина Мономаха. То, что на деле двух однофамильцев разделяло целое столетие, никого не заботило.
Это идеологическое произведение несло в себе два основных посыла. Первый – незатейливое обоснование императорских корней московской власти. Второй – «шах и мат» литовским правителям, «тайна» происхождения которых от конюха некоего смоленского князька Витянца также раскрывается в произведении. Как могут они считаться равными потомкам самого Августа? Разве Гедиминовичи должны владеть южнорусскими землями, по недоразумению вошедшими в состав Великого княжества Литовского? Для московских властей ответ был очевиден. «Сказание…» активно использовалось в русской дипломатии и даже стало вступительной частью к чину венчания Ивана IV на царство.
Отметим, что сочинять сказки и мифы в политических целях не было московским изобретением. Чего стоит одно только «Вено Константиново», обосновавшее притязания римского папы на главенство в Европе. Не сильно все изменилось и сегодня. Разве что больше не нужно утруждать себя созданием подобных высокохудожественных фальсификаций – достаточно наскоро слепленных видеозаписей на YouTube и повторения затертых мантр в выпусках новостей.