Флот стоял на якоре. Морская гладь дрожала в полуденном мареве – не то от жары, не то от предчувствия. В воздухе пахло солью, гарью и чем-то еще – тем, что Алексей с недавних пор стал называть “запахом земли, где скоро прольется кровь”.

Не прошло и трех месяцев после возвращения в Кронштадт из Архангельска, как эскадру в которую входил «Святой Ианнуарий» посетила ее величество императрица Екатерина. Она взошла на борт флагманского корабля адмирала Свиридова и собственноручно вручила тому орден, а всем экипажам, офицерам и матросам повелела выдать жалованье за четыре месяца «не в зачет». На следующий день флотилия снялась с якоря и торжественно вышла из Кронштадта, чтобы стать на рейд у Красной горки, погружая солдат, артиллерию и ожидая адмирала Спиридова, оставшегося в Адмиралтейств коллегии.

Матросы сетовали на то, что жалованье негде тратить; корабельного комиссара беспокоило состояние погруженных съестных припасов; офицеры пили, когда не на вахте; а капитан жаловался Алексею, как участнику похода «Доброй Надежды» на сделавшую корабль неуклюжим, дополнительную обшивку днища досками и овечьей шерстью.

Через неделю, 26 июля, при попутном ветре, флотилия вышла в поход.

Переход в Средиземное море оказался трудным. Дойдя до Копенгагена, долго ждали флагман, который потерял бизань мачту и оправился для ремонта в Ревель, вместе с другим линейным кораблем у которого открылась течь. Но на этом бедствия не заканчивались. Бомбардирское судно у Нордзе потеряло грот стеньгу, а «Трех святителей» налетел на мель и получил повреждения. Ко всем прочим неурядицам, подтвердив обеспокоенность корабельного комиссара, солонина в бочках протухла и матросы болели десятками.

Поэтому только 5 декабря “Ианнуарий» пришел в, знакомый Алексею по предыдущему плаванию, Порт Магон, а оттуда флотилия двинулась к берегам Мореи.

Приказ явиться к капитану, переданный лейтенанту Григорьеву одним из матросов – обычное дело на линейном корабле во время боевого похода. Вот только звал капитан не ради распоряжений по повседневной корабельной службе.

– Алексей Андреевич, выручайте, – без вступлений начал капитан 1-го ранга Борисов, – граф Орлов распорядился отправить на берег две полевые пушки из нашего груза, да выделить им артиллерийские расчеты. А кого мне поставить командовать десантом, как не вас? Вы единственный из моих лейтенантов, что понюхали пороху, да в наземных походах участвовали в Новой Франции. Пошли я кого другого – боюсь опозорят и меня и наш корабль.

Манера капитана облачать неудобные для подчиненных приказы в просьбу, за время перехода из Кронштадта к берегам Греции стала уже знакомой Алексею. От таких «просьб» не отказываются. Да молодому лейтенанту и самому не терпелось повидать славную землю Гомера и Сократа. Не прошло и пары часов, как шлюпки уже высаживали небольшую команду из лейтенанта Григорьева, одного сержанта, двух десятков морских солдат, и дюжины матросов, составляющих собственно расчеты орудий и их сопровождение.

Пока канониры собирали на песке лафеты для трехфунтовок, встречающие их майноты из местных, привели коней с тремя повозками, помогли загрузить их припасами и, размахивая руками, стали поторапливать русских.

Майнотского говора Алексей не понимал. Хорошо среди проводников нашелся грек с горем пополам говорящий на русском языке.

– Леонтари! Идти! Хорошо! Быстро идти! Хорошо! – выкрикивал грек, пересыпая эти слова множеством фраз на своем диалекте.

Сержант построил солдат, а Алексей с матросами забрались в повозки, и они тронулись. В дороге лейтенант как следует рассмотрел своих сопровождающих.

Одетые в яркие свободные одежды, опоясанные широкими ремнями с целым арсеналом оружия от пистолетов до ятаганов, эти потомки древних спартанцев не походили ни на один из народов, с которыми Алексею доводилось встречаться ранее. Они много шумели, смеялись и пили вино, словно война для них такой же праздник, как русским ярмарка.

Холмы полуострова вырастали из марева постепенно. Мечети и главная крепость, величественно возвышающиеся над городом, обрамлялись скалистыми обрывами и утопали в оливковых рощах и цитрусовых садах. Воздух благоухал ароматами и Алексей, ступая по узкой мощеной улочке забытой богом, пыльной деревушки, не смог для себя не отметить природную красоту и самобытный колорит этой пелопоннеса ,с каменными домами с черепичными крышами, узкими улочками и церквушкой в византийском стиле.

Привыкший к дисциплине и порядку, Алексей чувствовал себя, как поп в балагане. Двадцать его солдат и да два орудия, в сопровождении матросов, – вот и все что Орлов счел нужным выделить для поддержки восстания. Это жалкое ”подкрепление” терялось на просторах Эллады, особенно на фоне заполонивших все окрестности толп майнотов.

Назначенная в Леонтари встреча с капитаном Барковым прошла не так, как себе это представлял Алексей. Капитан оказался щуплым человеком неопределенного возраста в изрядно потрепанном мундире. Сопровождал его смуглый грек по имени Псаро со строгим лицом, словно вырубленным из стали.

– Прибыли с отрядом, лейтенант? – без воодушевления спросил капитан уставшим голосом.

– Так точно,– Алексей отвечал сдержанно, в тон Баркову. – Двадцать один пехотинец, двенадцать матросов при двух пушках. Два сержанта, один капрал. Приказ графа Орлова – к вам в распоряжение.

– Добро пожаловать в… легион, капитан сделал жест показывая на пару своих вахтенных пехотинцев. Остальные его люди спали.

Алексей машинально перевел взгляд на горстку своих людей – уставших и изрядно запыленных. Еще вчера они дежурили вахты на линейном корабле, а сегодня им предстоит петлять по горным дорогам. Но у Баркова здесь не было никого, кроме десятка солдат и толпы неорганизованных майнотов и греков, вооруженных чем попало: кинжалами, саблями и ятаганами, колесцовыми и кремневыми пистолями, ружьями, мушкетами, даже луками и спафиями времен Византии.

– Легион? – уточнил Алексей.

– Восточный, – кивнул Барков, – как будто бы то что то объясняло. – Вчера греков было пятьсот, сегодня восемь тысяч или семь – кто их считал.

Алексей промолчал. Слов не находилось. Похоже,в этой войне счета никто не вел.

Утром следующего дня Алексей впервые наконец рассмотрел повстанческую армию. Вместо шеренг – стадо. Повстанцы спорили, ругались, дрались, пили, ни о какой дисциплине не могло быть и речи. Балаган, а не легион.

На фоне этого пестрого разнообразия маленькая группа русских солдат и офицеров одетых в однотипные мундиры казалась чужеродным островком дисциплины и порядка.

– Негусто, но что Бог послал, – вздохнул капитан, еще раз оглядев русских – а то за такими союзниками как у нас глаз да глаз нужен.

Лейтенант Псаро пристально посмотрел на капитана и отвернулся. Алексей перевел взгляд на суетящихся повсюду греков. Ему показалось, что те занимаются грабежом. Как оказалось первое впечатление оказалось верным. Греки действительно хозяйничали в брошенных испуганными жителями домах и тащили все, что поценнее и легко унести с собой.

– Эх жалко, что вы не прибыли немного раньше, перед взятием Мизистры, намного больше бы душ удалось спасти, – посетовал Барков, но уверенности в его тоне не чувствовалось, – Ну да ладно. Спасибо графу за ваш отряд. Да и артиллерия нам не помешает. Завтра выступаем на Триполицы, и да поможет нам Господь Вседержитель разбить бусурман.

– Не судите нас, греков, строго, – извиняющимся тоном, пояснил потом слова капитана лейтенант Псаро, – Турки – наши заклятые враги и наш народ уже давно сопротивляется их владычеству. Пусть некоторые и считают майнотов шайкой бандитов и пиратами, но мы патриоты, готовые сражаться за нашу землю. Все, что произошло в Мизистре – это река народного гнева, что прорвала плотину и теперь сносит все на своем пути, не щадя ни мала ни велика. Лично мне жаль всех погибших там женщин и детей и была бы моя воля, я бы остановил соотечественников.

Повстанцы двигались вереницей, напоминая крестный ход, но вместо молитв – смех, крики и гомон голосов. Маленький русский отряд расположился в центре этой, казалось бесконечной, пестрой колонны. Угрюмый Барков сидел на повозке держа на коленях карту, которую ветер то и дело норовил вырвать у него из рук. Алексей оглянулся назад. Греки с ружьями, саблями, топорами. Повозки запряженные ослами, мулами и лошадьми. Одни греки пели и веселились, другие шли со злыми, сосредоточенными лицами. Кто-то из них одет богато и броско, а кто-то в грязную рванину, с пятнами почерневшей крови. Хвост колонны терялся за поворотом узкой каменистой дороги взбирающейся по камням. Дорога была такая, что кони часто спотыкались, а колеса телег застревали в между камней.

Матросы со «Святого Ианнуария», по большей мере едущие на телегах чувствовали себя не в пример лучше солдат, которым приходилось несладко. По морской привычке, они отпускали колкие шутки и подтрунивая над повстанцами которые их не понимали. Несмотря на нелегкий путь, где на некоторых участках телеги и пушки приходилось тащить чуть ли не на руках, сами греки демонстрировали воодушевление, пытались общаться с русскими солдатами и матросами, и офицерам приходилось следить в оба, чтобы в руки подчиненных не перекочевала очередной бурдюк или фляга с забористым греческим вином.

Алексей ехал молча. Говорить не хотелось, не хотелось демонстрировать показное воодушевление. На него накатило странная отстраненность, словно он находился вдали от этих грязных, воинственно настроенных людей. Под мундиром грязь и пот, на сердце – странное т равнодушие к происходящему. Впервые он чувствовал себя не в военной кампании, а в разбойничьем походе за так называемое “восстановление справедливости». за спиной у которого чернеет ад. Здесь же ад ожидал его впереди.

– Господин лейтенант, – догнал повозку сержант, из морских солдат, – Колесо застряло.

Алексей равнодушно кивнул. Не стал ругаться или искать виновных. Зачем? Воинская доблесть отступила при виде последствий того, что натворили повстанцы.

Солнце нещадно палило в лицо, обжигая кожу. Такого солнца как здесь он не ощущал даже на Мартинике. Дорога становилась все уже. Камни осыпались под ногами, срываясь с обрыва. Пахло травами и навозом. Иногда с холмов на армию смотрели пастухи – кто с подозрением, а кто и радостно приветствуя. Греки-ополченцы приветливо махали в ответ. Они видели в пастухах братьев. Алексей уже не знал что и думать. Что-то в нем резко изменилось, заставляя иначе воспринимать тех, кого раньше он считал друзьями.

– Греки говорят в Триполице шесть тысяч турок, – неожиданно прервал ход его мысли сержант, идущий рядом.

– Немало, – кивнул Алексей, вспоминая фразу брошенную капитаном Борисовым на прощание о “могущественном восстании” а Пелопонесеео, о “друзьях -единоверцах”. Теперь он шел в окружении пиратов, лавочников и крестьян, считающих, что под русским флагом можно мстить безнаказанно.

“Я офицер, но какой армии? – думал Алексей, – Русской? Греческой? Варварской?”

Дорога заняла несколько дней. Минул полдень, когда повозка Алексея завершила подъем на гору и внизу открылась горная равнина.Там раскинулся живописный город – минареты, башни, плоские крыши домов. Триполица или Триполи, как его звали сами греки.

Триполица, один из крупнейших и многолюднейших городов в Морее, был стратегически важной точкой и его захват обеспечил бы успех восстанию. Его охранял сильный гарнизон не менее чем в пять тысяч турок, но майноты надеясь на свою многочисленность и, вдохновленные успехом в Мизистре, кипели энтузиазмом, не сомневаясь в новой блестящей победе.

Когда войско повстанцев спустилось с горных хребтов Парфениона и достигло плато, уже стемнело. Погода стояла жаркая и греки устроились на ночлег даже не разбивая лагеря. Русские поставили палатки, надеясь как следует отдохнуть перед осадой или битвой. Сам Алексей отлично выспался и утро встретил бодрым и полным сил. Капитана Баркова он застал раздраженным, оказалось, что вожди восставших, не уведомив русских, еще с вечера отправили в Триполицу послов с требованием немедленно сдаться. Селим Паша, командующий турецким гарнизоном, парламентариев отпустил живыми и невредимыми. Греки сочли это хорошим знаком, наполняясь уверенностью, что устрашенные славной победой и многочисленностью войска османы не осмелятся противостоять Греко-русскому воинству.

– Идут, – доложил капитану один из солдат.

Алексей раскрыл подзорную трубу. Из города выходили турки. Много. Сначала военные, потом горожане или ополченцы. Хоть в турках он еще плохо разбирался и вряд ли мог с точностью определить кто есть кто.

Греки тем временем ликовали, уверенные, что одержали легкую победу без боя. Ни у кого не оставалось и тени сомнения, что турки сдадутся, как и прежде. Алексея накрыло предчувствие надвигающейся беды. Он знал, если турки не сдадутся, никто не удержит кровавой мести греков.

Барков не заботясь о дворянских манерах ругался, как солдат. Несмотря на то, что формально он командовал Восточным легионом, повстанцы ему не подчинялись, они проигнорировали отданный через лейтенанта Псаро приказ и не построились готовясь к бою. Неорганизованным стадом, гомоня они двинулись навстречу туркам.

– Лейтенант Григорьев, готовьте людей к бою, – приказал капитан.

Распорядившись зарядить пушки картечью, Алексей выстроил солдат двумя отрядами в две шеренги по пять. Люди Баркова расположились в центре между орудиями.

Плохие предчувствия русских оправдались.

Все произошло неожиданно. Крича и размахивая оружием, турки бросились в атаку. Сдаваться они не собирались.

Греки замерли. Сначала они испытали разочарование, потом потрясение, а потом, роняя оружие, побежали назад. Турецкое войско помчалось вслед, догоняя повстанцев и кромсая их ятаганами. Когда волна бегущих достигла выстроившихся в боевой порядок русских, Барков скомандовал залп. Громыхнули оба орудия, пробивая картечью брешь в наступающих. Разом с ними почти слитно прогремели залпы первой и второй шеренги.

– Примкнуть штыки, – закричал Алексей понимая, что времени перезарядить фузеи уже не будет.

Треск выстрелов. Пыль. Крики. Толпа надвигаясь.

Но как ни странно, хоть турки и не прекратили преследование майнотов, но отведав картечи и русских пуль, они обтекали лавиной русский отряд, не желая идти под меткие выстрелы и на стену из сверкающих штыков. Они предпочли резать бегущих в панике греков.

– Занять круговую оборону, беглый огонь, – приказал капитан, Пушки и фузеи стреляли не переставая, гася воинственный пыл янычар.

На равнине осталась только горсть русских, а греки предательски бежали в панике.

Люди Баркова оказались полностью окружены. Турки, прячась за камнями начали обстреливать стоящих русских солдат и те падали один за другим.

Барков попытался послать солдат, чтобы выбить турков из их укрытий, но как только русские начинали движение, янычары отступали, тогда солдатам приходилось снова возвращаться к пушкам. Стоять в полный рост и держать строй не имело больше смысла, потому что противник и не думал сходиться в рукопашной, ограничившись перестрелкой.

– Прячьтесь за камнями, распорядился Алексей, видя что потери отряда растут.

Он уже потерял семерых морских пехотинцев и трех матросов, а маленький отряд Баркова – капрала и нескольких солдат.

Турки заметили, что русские прячутся и поднялись в атаку, но рявкнули орудия и они снова забились в свои норы.

Канониры “Святого Ианнуария” несмотря на турецкие выстрелы продолжали заряжать орудия и стрелять. Их точные выстрелы доставали янычар даже в укрытиях. Ядра дробили камень, а картечь засеивала смертью многие ярды.

В глубине души Алексей уже попрощался с матушкой, братом и сестрой. Греки разбежались, а оставшиеся в живых два десятка русских остались один на один против многотысячной турецкой армии.

– Отступать, – скомандовал Барков. – Прорываемся к ущелью.

Бросить орудие офицеру и позорно сбежать с поля боя? Алексей стиснул зубы.

– Как же так ваш бродь? Жалко пушки-то, – посетовал один из канониров, матрос с проседью в волосах.

–Это приказ, – развел руками Алексей, понимая артиллериста. Только меткая стрельбы из пушек удерживала противника от того, чтобы используя численное превосходство, сойтись с русскими в рукопашной.

– Вы это, бегите, ваш бродь. Мы вас прикроем. Один-два залпа и за вами.

– А мы пушкарей прикроем, – предложил капрал из морских солдат.

Алексей кивнул с благодарностью и побежал. Бросил свою команду. Он бежал поджав хвост, как трусливый пес. Еще несколько раз рявкали пушки, но потом умолкли. Одна из турецких пуль сбила с Алексея двууголку. Он не остановился ее подобрать, а перебегая от камня к камню, бежал дальше. Осмелевшие янычары, не переставая стрелять, начали преследование. Он видел, как бежавший впереди солдат Баркова споткнулся и завалился навзничь, а на его мундире начало расползаться багровое пятно. Он слышал, как кричал один из раненных, призывая товарищей не бросать его, и как пришедший на помощь капрал упал мертвым. Алексей хотел было помочь солдату, но оказавшийся неподалеку капитан схватил его за рукав и потащил за собой. Хорошо, что Алексей не противился, потому что когда пуля поразила самого Баркова, лейтенант подставил ему плечо. Только благодаря промыслу Божьему удалось вытащить раненого командира. Когда русские достигли узкого ущелья, Алексей приказал остановиться. Добраться удалось только им, троим солдатам и лейтенанту-греку.

– Заряжай, – приказал Алексей, и выхватил свой пистолет, из которого он до сих пор не стрелял. Он проверил порох на затравочной полке и обернулся к остальным. Двое солдат встали на колено и прицелились. Псаро тоже взвел курок. Третий солдат, потерявший при отступлении мушкет, не растерялся и попросил у раненого в руку капитана его пистолет. Когда турки ворвались в узкий проход между скалами, русские в упор дали дружный залп. Несколько янычар упало, остальные, беспорядочно отстреливаясь, поспешили покинуть ущелье. К несчастью, в спешке выпущенные противником пули и здесь нашли свою жертву. Обливаясь кровью, упал один из солдат. Он в последний раз дернулся на песке и затих. Русские снова перезарядили оружие, но дожидаться повторного штурма не стали, а подхватив раненого командира продолжили отступление. Турки не преследовали. Не захотели соваться в узкое ущелье и рисковать жизнями ради преследования «зубастой» горстки беглецов. Они и без того одержали блестящую победу и хотели праздновать, а не умирать.

В итоге в живых остался тяжело раненый Барков, Псаро и еще двое солдат, один из которых был морским пехотинцем со «Святого Ианнуария» . Все остальные остались на плато перед Триполицей. В этот поход Алексей отплыл с двумя десятками солдат и дюжиной матросов. В итоге из отряда в живых осталось их двое. И его офицерский дух остался там, у пушек, в крови и пыли, где восточный легион был раздавлен как муха под солдатским башмаком. Выжившие могли благодарить лишь удачу и подвиг моряков-артиллеристов, прикрывавших их бегство картечью.

Они бежали пока не выбились из сил. Опустошенный, Алексей лежал на камнях. Камзол разорван, в ушах гул, будто в голове бьет церковный набат. Он вспомнил, как Псаро уверял, что Триполица станет очередной великой победой и турки сдадутся без боя. Вспомнил, как Барков подтвердил, – “поднимем наш флаг и турки сразу дрогнут”. Вспомнил, как греки точили ножи, предвкушая очередную резню и как в их глазах горела жажда крови.

А потом все рухнуло. Доведенные до отчаяния турки мстили повстанцам с такой яростью, что у самоуверенных и окрыленных быстрой победой в Мизистре греков, практически не оставалось шансов выжить. Забыв свое бахвальство, испуганные греки побросали свое оружие и рабежались, как стадо коз, услышавшее выстрелы. Не армия. Толпа. Идти на бой как на пир, чтобы так бесславно пасть, потеряв честь? Злая насмешка судьбы или справедливая месть за совершенные повстанцами зверства в Мизистре.

Русские бились смело. Никто из солдат и матросов не дрогнул. Даже раненые не покидали строй. Алексей вспомнил, как истекая кровью канонир полз к повозке с припасами за новым пороховым картузом, как раненый в ногу солдат перезаряжал мушкеты ведущим огонь товарищам, как поднимали выпавшее из рук убитого знамя. Все они – герои. Обидно и больно, что их тела остались там, без христианского погребения, на растерзание хищным птицам и алчным туркам.

Алексея накрыло отчаяние. Он чувствовал как ярость сменилась холодной пустотой.

“Мы пытались воевать, как нас учили, строем, сомкнув ряды. А здесь все воюют, как могут. Толпой. Топорами. Ножами. По-варварски.” – думал он.

Алексей чувствовал вину не только за то, что выжил, потеряв своих людей, но и за то, что не смог прийти вовремя, остановить греков, убивавших турецких женщин и детей в Мизитре. Смертельная усталость навалилась на него. От чужой земли, от чужой бессмысленной войны. От жестокости и зверств, которым не обучен. По сравнению с резней учиненной греками в Мизистре, а потом турками в Триполице, даже индейская традиция – снимать скальпы, не казалась такой уже и дикой. В этой странной войне нужны не офицеры, вроде него, а мясники. Алексей вспомнил о Скользящем Волке, которого оставил на корабле и похвалил себя за правильное решение. Хорошо, что индеец не видел, какими зверьми могут быть европейцы.

– Надо выдвигаться. Неровен час турки погоню вышлют, – прервал размышления Алексея голос Псаро.

Выжившие русские, поддерживая раненых, опять побрели по горным тропам. К вечеру вышли на перевал. Выставив охранение, заночевали между камней. А к полудню следующего дня заметили небольшую деревеньку. Лейтенант псаро ушел туда, а вернулся с двумя греками и повозкой. Погрузив раненых, беглецы продолжили путь.

Три дня они пробирались по горным тропам, стараясь избегать больших дорог, чтобы не нарваться на османов. На четвертый день, к вечеру, тропу преградил грек в рваной одежде. Привыкшие к тому, что местные воспринимают русских как союзников, никто не почувствовал опасности. И только когда громыхнула старинная фитильная аркебуза, и со склона над тропой спрыгнуло с дюжину фигур с вилами, копьями и дубинами, русские поняли, что это нападение. Алексей разрядил пистолет прямо в лицо набегающему на него человеку и схватился за шпагу. Бойцами нападавшие оказались никудышними, и несмотря на усталость, он успел заколоть еще троих или четверых, прежде чем почувствовал сильный удар по голове и потерял сознание.

Алексей пришел в себя только на следующий день. Первое, что он услышал – шум моря. Затем скрип снастей. Потом отдаленно чьи то голоса. “Живой”, – донеслось до него. Укрытый одеялом, он лежал в своей каюте. Рядом сидел Скользящий волк. Заметив, что Алексей очнулся, индеец подал ему воды.

Алексей попытался сесть и застонал. Голова раскалывалась от боль, а острая боль в боку вонзилась изнутри, как нож.

– Выжил. Твой Бог и духи тебя не оставили, – услышал он, – На вас напали у самого побережья. Разбойники местные. Говорят, они грабят потерпевших кораблекрушения. Вы отбились. Никто не погиб. Капитана раненого, что с вами был, взяли лечить на «Трех Иерархов». А тебя сюда. Андреев выжил еще. Из морских солдат. Сказал – ты славно бился. Как великий вождь.

Алексей показал головой. Его отряд… его просто не стало. Пушки – брошены. Знамя потеряно и осталось где-то на поле боя. Восточного легиона больше не существовало.

Преодолевая боль, Алексей вышел на палубу. Вдали виднелся живописный берег. Женщины стирали белье в бухтах, рядом играли шаловливые дети. Словно ничего не случилось и жизнь по прежнему продолжалась.

Он хотел славы. Отличий. Хотел стать героем. А стал участником бойни, свидетелем поражения, позорно выжившим после всего этого.

– Слышал, вы хорошо держались, – сказал ему первый лейтенант «Ианнуария». Алексей угрюмо промолчал.

«Мы не держались. Просто не успели умереть, как все», – подумал он.