В Адмиралтейств-коллегии Григорьева встретили холодно. Высокие чины изучали бумаги, кивали, переглядывались, проверяли результаты лейтенантского экзамена. Нашли в деле французский патент и снова лишь покачали головой.

– У нас тут свои порядки, а французы на море биты британцами были, поэтому их звания – пустой звук, – презрительно прокомментировал патент генерал-комиссар Глебов, – да и не друзья они нам боле. Однако капитан Плещеев говорит, что службу вы знаете, но неуживчивы и мнения о себе слишком высокого. Нехорошо. Н-да… А еще слышал привезли вы Григорьев из Франции немалое состояние. Вот бы и не скупились. Тогда бы и звания не задерживались и назначения хорошие вас не миновали. Ведь доброму подарку любой рад, а скупцам, юноша, таким как вы, все двери закрыты.

Глебов поправил на груди орден Св. Александра Невского, снова перебрал бумаги, потом вопросительно посмотрел на мичмана, и не дождавшись ожидаемой реакции, глубоко вздохнул. Он, казалось, потерял интерес к Алексею, лишь сухо бросив в его сторону, – «Бумаги получите завтра у моего секретаря», показывая тем самым, что аудиенция закончена.

На следующий день Алексей шел в Адмиралтейств коллегию с тяжелым сердцем. Не оставляло беспокойство, что ни повышения в звании, ни нового назначения он не получит. Александр Иванович Глебов – генерал-кригскомиссар и генерал-прокурор Сената, первый александровский кавалер, получивший это высокую награду из рук самого императора Петра Великого, имел кроме заслуг и славу корыстолюбца.

Грубый намек на мзду за очередное звание Алексей хорошо понял, но не мог бы этого сделать, даже если бы и захотел. Львиную часть призовых денег он отослал семье. Хватит им уже бедствовать, да и вновь обретенные дворянские привилегии обязывали поддерживать должный образ жизни.

Волнения однако оказались пустыми. Вопреки сомнениям и страхам Алексей получил бумагу за подписью императрицы, подтверждающую дважды заслуженное им звание лейтенанта и назначение на 66-ти пушечный линейный корабль «Святой Иануарий», стоящий сейчас на якоре в Кронштадтской гавани.

А еще ему полагался отпуск и возможность навестить родных.

В Архангельск Алексей и Скользящий Волк выехали на перекладных. Приехав на почтовую станцию, они пошли не домой, а сначала направились на ярмарку. Хотел Алексей порадовать младшего брата и купить ему коня в подарок. Ярмарка – это не обычный рынок, это настоящий народный праздник, куда стекался народ со всех окрестностей и съезжались купцы из разных губерний, а то и вовсе из-за границы. Архангельск город-порт. Торговые ворота России, где пересекалась сухопутная и морская торговля.

Поэтому найти на ней можно было все, что душа попросит. От горностаевой шкурки из лесов Сибири, до шелка из Персии, от кораллов с южных морей, до механических игрушек английских мастеров. Ярмарка – это настоящий людской муравейник. Полный гула голосов, криков торговцев, зазывающих покупателя, звонких ударов молота по наковальне, звуков свирели и детского смеха.

От этих звуков и от ароматного запаха свежего хлеба, горьковатого дыма костров, копченой рыбы, сена и навоза, хмеля и кваса из бочек, на Алексея сразу нахлынули детские воспоминания. Огромные торговые ряды. Люди, люди, люди вокруг. Дразнящие запахи. Хочется коснуться всего. Ярких лоскутков ткани, блестящих медных котелков, пушистой лошадиной гривы. Мать протягивающая леденец на палочке, вкусный и сладкий. Глоток кислого пряного клюквенного морса.

Алексей обернулся к индейцу. Тот сохранял невозмутимое выражение лица, но по любопытству в глазах, было заметно, что ему интересно.

Проталкиваясь через толпу, они добрались до лошадиного торга на другом конце ярмарочной площади. Ушлые торговцы сразу заметили интерес хорошо одетого барина и окружили покупателя.

– Смотри, барин, какой красавец-голштинец. За пятьдесят рубликов продаю. Но тебе по чести за сорок пять уступлю, только ради праздника, – кричал один продавец.

– Только гляньте на этого битюга, он не одну, а сразу три телеги с грузом потянет, – вторил другой.

– Англицкая скаковая, одна на всю ярмарку такая, – напевал третий.

Скользящий волк со свойственной ему невозмутимостью, посмотрел на гольштинца и сразу отрицательно покачал головой. Английской породой заинтересовался. Приложил ладонь к ноздрям коня, чувствуя дыхание, потом прижался ухом к груди и послушал сердце. А затем и вовсе снял с шеи амулет из когтя и провел им по крупу.

– Никак колдуна самоедского барин привез, – зашептались притихшие и заинтересованные торговцы.

– Порчу наводит!

– Какую порчу, дурья твоя башка? Это шаман ихний. Лекарь по-нашему. Он так дурную кровь ищет, да сглаз снимает.

Наконец Скользящий волк закончил свою проверку и отрицательно покачал головой.

– Немолод и болел раньше, – выдал он заключение.

Следующего коня, понравившегося Алексею, индеец тоже не одобрил.

– Этот конь не знает покоя. Чует бурю раньше, чем грянул гром. У нас таких вождь в бой берет, но для мира он не годится, – пояснил он.

Внимание Скользящего Волка привлекла некрупная, но ладная гнедая лошадка. Он долго смотрел ей в глаза, слушал сердце и поглаживал, а потом коротко сказал:

– Пойдет.

Лошадь обошлась недорого, всего в десять рублей. Торговец расщедрился и в придачу отдал хорошую упряжь. У шорника выбрали простое, но элегантное охотничье седло, с наперсником набитым войлоком и тиснением на завальцовке.

Алексей спрыгнул с коня и передал поводья Скользящему волку.

Двор, некогда широкий и просторный, теперь казался намного меньше, чем раньше.

Сам же купеческий дом, купленный еще ссыльным отцом, преобразился до неузнаваемости. Куда подевались деревянные, скрипящие от ветра и почерневшие от времени ставни; крыльцо с прогнившей третьей ступенькой и окна с мутными стеклами? Архитектура пристройки, да и весь старый дом после реставрации, добавили к русской, архангельской самобытности и европейские черты.

Каменные ступени и арка вели к резной деревянной двери с медными ручками.

Алексей глубоко вздохнул, провел рукой по новой резьбе и долго стоял перед входом не решаясь войти. Двери оказались не запертыми и он переступил порог. В воздухе к знакомому с детства запаху – натертого воском пола и чего-то теплого, родного, добавился аромат свежеоструганного дерева и французского перфума. Сразу в прихожей он увидел мать и сразу ее узнал, несмотря на европейский наряд и на то, что она очень изменилась, постарела и сгорбилась. Волосы ее совсем поредели, но взгляд был все тот же – теплый, глубокий, проникающий прямо в душу. Она смотрела молча несколько мгновений, словно не веря своим глазам.

– Алеша…, – выдохнула мама едва слышно.

– Матушка…– голос Алексея дрогнул.

Глаза ее стали влажными от слез. Через мгновенье он уже чувствовал тепло ее рук. Хрупкая, маленькая женщина прижалась к сыну. Ее плечи вздрагивали от рыданий, но это были слезы радости.

– Живой…– шептала она, снова и снова прикасаясь к его лицу, плечам, глазам. Словно убеждаясь, что это не сон. – Господи, я уж думала…

– Живой я, матушка, живой, – улыбнулся он, чувствуя, как что-то внутри него наконец-то успокоилось.

В доме было тепло. На столе кухни стоял блестящий медный суксунский самовар с демидовских мануфактур, пахло свежеиспеченным хлебом, горьковатым дымом печи и немного яблоками, уложенными на зиму в уголке. Все здесь было таким знакомым, но в то же время непривычным – будто он вернулся в другой мир.

В сенях мелькнула фигура – младший брат Павел. Он вытянулся, возмужал, но в его лице Алексей сразу узнал шустрого мальчишку, которого он оставил еще ребенком.

– Алексей! – Павел бросился к нему, схватил за плечи, сжал изо всех сил. –Ты и впрямь вернулся?!

– Как видишь! – усмехнулся Алексей, хлопнул брата по спине. – а ты-то какой стал. Готов уже в гардемарины?

– Да уж если бы! – Павел засмеялся, но в его глазах светилось восхищение, – Саблю покажешь?

Алексей рассмеялся, потрепав русые волосы брата.

– У меня для тебя подарок есть. Во дворе оставил. Потом поглядишь.

Тут в прихожую осторожно заглянула сестра Варя, в скромном, но вполне современном, по французской моде, платье. Годы придавали девичьей фигуре женственности, но во взгляде все еще осталась детская непосредственность.

– Здравствуй, Лёша, – тихо сказала она, улыбнувшись.

Алексей шагнул вперед и крепко обнял сестру.

– Здравствуй, сестрица.

Сюрпризы для семьи на этом не закончились. В дверь постучали и не дождавшись ответа, распахнули. На пороге стоял Скользящий Волк.

Увидев необычного незнакомца, Варя ойкнула и спряталась за спину Алексея.

– Не бойся Варюша, это тот самый индеец о котором я вам писал. Друг мой. Звать его Скользящий Волк, но в последнем плавании офицеры его Вольфом прозвали, так и прижилось. Да и самому Скользящему Волку нравится.

Варя выбралась из-за спины брата, сделала книксен и тут же, залившись краской, спряталась обратно.

Индеец белозубо улыбнулся и поздоровался на вполне приличном русском, который хорошо освоил за время плавания на «Надежде Благополучия». Мать с достоинством поприветствовала гостя, поблагодарила за спасение сына и пообещала ему гостеприимство и уважение в доме Григорьевых.

– Волк, отведи брата во двор, покажи коня, – по-французски попросил Алексей индейца, и подтолкнув брата в спину, уже по-русски – Ступай подарок смотреть, Павлуша.

Времени побыть с родней было немного, но здесь оно тянулось иначе. Дни отпуска проносились так стремительно, что Алексей едва успевал насладиться семейным уютом и размеренной гражданской жизнью.

Присланные деньги пошли впрок. К детям приставили гувернера-француза, что учил их языкам и манерам. Маменька наладила связи с местной аристократией. Город тоже изменился. Вымостили центральную улицу и там появилось немало новых каменных домов и усадеб. С одной стороны уезжать не хотелось – уж очень он соскучился за родными и за городом детства – Архангельском. А с другой – не хватало впечатлений и риска к которым он привык за последние годы.

– Как же ты столько денег раздобыл Алешка? – разводила руками мать принимая очередной подарок.

Алексей в ответ только усмехался. Не рассказывать же матери, что пиратством.

– Служба Государю, что нашему что французскому – почетна и прибыльна, – с напускной важностью многозначительно отвечал он. Мать, зная его с пеленок, таким объяснением не верила, и глядя в его хитрые глаза, спрашивала снова и снова. Алексей снова отшучивался.

Особое внимание Алексей обратил на гувернера, помня о жалобах офицеров на этих мошенников. Но и тут матушка показала свою бесконечную мудрость. Жан Батист Лемье, пожилой француз лет шестидесяти, перебрался в Россию из Пуатье. Аккуратный, педантичный, в очках в проволочной оправе, он производил впечатление провинциального клерка. Лемье закончил Иезуитский колледж, но выбрал светскую карьеру и всю свою жизнь преподавал риторику в местной школе. Его дети выросли, и чтобы поддерживать их и внуков, француз решил попытать счастья в далекой России, где дворянские семьи платили неплохое, по меркам Пуатье жалование.

Мать рассказывала, что пригласила Жан Батиста в Архангельск семья Баженовых, но потом отказалась в пользу какого-то парижского франта, поэтому она воспользовалась такой отличной оказией, да и тем самым оказавшемуся в затруднительном положении французу помогла. К тому же Лемье уже знал, что Алексей воевал за короля, и что сам Людовик подписал его лейтенантский патент. Это наполняло француза гордостью, ведь он служит не какому-то хоть и знатному, но безвестному во Франции дворянскому роду, а герою войны с Англией. Может поэтому Лемье воспитывал и обучал Варвару и Павла с двойным усердием. Послушав как-то один из уроков, Алексей остался довольным. Младший брат, получив подарок, все свободное время теперь проводил на конюшне, ухаживая за своей лошадкой. Подружился он на этой почве и со Скользящим Волком, который с несвойственной его возрасту мудростью, учил Павла обращению с животными.

Кроме воспитания детей и другие хозяйские хлопоты, мать находила время и для организации светских вечеринок, и потому за то немалое время, которое у Алексея имелись, ему приходилось знакомиться и общаться с местной знатью и зажиточными горожанами. Местная аристократия быстро прознала, что семья Григорьевых не только вышла из опалы и восстановила свое положение, а и разжилась приличным состоянием. И если те, кто поспесивие из потомственного дворянства смотрели на вновь возродившийся род с некоторым сомнением. Мол хоть род древний и знатный, но лишенный всех званий, привилегий и имущества, и как знать, чем все закончится. То матроны служилого дворянства были вовсе не прочь захомутать для своих дочерей на выданье богатого и перспективного жениха.

Встречи, организованный маменькой служили ещё и смотринами и носили прагматический характер. Алексей никак не мог отделаться от мысли, что матушка за этот короткий период хочет найти ему подходящую партию.

Алексея такой подход матушки забавлял и он с умилением наблюдал, как его представляют очередной “выгодной “ невесте.

Алексей сидел у окна в гостинной. Уютно потрескивала печка, пахло печеными яблоками, квасом и свечным салом. Неделя короткой побывки пролетела незаметно, в основном наполненная визитами, начиная с его представления в резиденции генерал-губернатора Беклешева и заканчивая балом в городском особняке Едемских.

Отвыкнув от материнской заботы и ласки, Алексей первое время долго не мог снова привыкнуть по утрам к ласковому “вставай сынок” и кружке кваса, вместо вахтенного колокола и свистков боцмана. За годы службы он полностью отвык от домашнего уюта и тепла.

Алексей смотрел в окно, за которым дождь монотонно стучал по доскам подоконника, когда в гостинную вошла маменька. Сегодня она выглядела особенно сосредоточенной и собранной. Ходила деловито по дому, то и дело поправляя чистые кружевные скатерти и понукала прислугу натирать мебель до блеска. Накануне Павел сообщил ему, что опять ожидаются важные гости и что маменька “ни в коем случае не упустит шанс сосватать ему среднюю дочь Третьяковых, Анастасию”.

– Мне бы оказаться на твоем месте, – мечтательно добавил он, прикрыв глаза. – Средняя самая пригожая из всех трех. Но мне маменька, похоже, прочит в жены Валентину, дурнушку.

Алексей усмехнулся. В глубине души ему льстило, неожиданное внимание со стороны местной знати, что было полностью его заслугой, и умиляло навязчивое желание маменьки, женить его во что бы то ни стало, но мысли лейтенанта больше были заняты назначением на новый корабль, а потому и сватовство он воспринимал нехотя и без особого на то желания.

Третьяковы оказались единственными из дворян, кто интересовался матримониальной партией с недавно вышедшими из опалы Григорьевыми, и матушка, стремясь вернуть былое положение семьи, хваталась за этот шанс.

– Сынок, мы же только в свет выбрались. Вспомни, как от нас все отвернулись, словно от прокаженных. Как на холопов каких смотрели. А наш род ведь подревнее и познатнее почти любого здесь. Взять тех же Баженовых. Посадские ведь. При Петре поднялись. А теперь нос вверх задрали, да так, что нас даже на бал не соизволили позвать. А ведь Григорьевы еще при царе Иване в боярской думе заседали…

Дальше матушка продолжала вечную песню о древности и знатности рода мужа – Григорьевых, да и своего рода – Репниных.

В полдень во двор въехала карета. Из нее появилась вдова Третьякова с двумя дочками. Сразу же за ними подкатила двуколка с капитаном Лукьяновым. Афанасий Иванович Лукьянов, как и Алексей, был военным моряком, некогда служившем в Адмиралтейств-коллегии, но попавшем в немилость к начальству. За это его выслали из столицы в Архангелогородскую губернию, где он затем с дюжину лет командовал патрульным фрегатом. Лукьянова Алексей хорошо помнил, поскольку после смерти отца он помогал матушке пережить тяжелую утрату и часто захаживал. Он же стал и тем, кто первым указал ему путь в военно-морской флот. Алексей вдруг вспомнил, как когда-то, когда ему было лет пять или шесть, Лукьянов сев у печки, поднес к свету старый компас и сказал: “Запомни Алеша, капитан это не тот, кто громче всех орет, а тот, на чью тишину смотрят перед бурей. Когда чернеет море – все ищут глаза того, кто смело смотрит вперед. И знаешь еще, Алеша? Море как душа человека, если не знаешь глубины, легко утонуть даже при штиле»

Эти слова врезались в память Алексея – и с тех пор он начал рисовать корабли и считал сколько шагов от их дома до моря.

Маменька встретила гостей в новом сшитом на заказ платье из светлого шелка. Алексей настоял на покупке, а она приобщению к парижским модам не противилась, понимая, что так теперь принято. Но он догадывался, что сейчас она чувствовала себя неуютно в непривычном наряде, однако виду не показывала, держась горделиво и величаво. Алексея порадовало произведенное на гостей впечатление, выраженное в приподнятой брови Третьяковой и восторженном взгляде Лукьянова. Сам же Алексей несмотря на увещевания маменьки наряжаться не стал, ограничившись флотским мундиром.

– Милости просим, Афанасий Иванович. И вы, Евдокия Ивановна, Валюша и Настенька. Дом наш невелик, да светел и открыт для дорогих гостей, – приветствовала прибывших мать.

Евдокия Ивановна Третьякова, окинула хозяйским взглядом подворье когда-то купеческого дома и с подозрением покосилась на Скользящего Волка оживленно беседующего у конюшни с гувернером Лемье. Льющаяся потоком живая мелодичная французская речь поразила вдову. Она на мгновение растерялась, но тут же взяла себя в руки и, изобразив высокомерное презрение, королевским шагом взошла на крыльцо. За ней последовали дочери.

Оценив реакцию Евдокии Ивановны, Алексей с сожалением вздохнул. Его денег возможно хватило бы на постройку небольшого современного каменного особняка, но тогда бы ничего не осталось на содержание семьи. Решение принимала матушка, как всегда с мудростью решив пожертвовать помпезностью в пользу прагматичного и надежного расходования и преумножения доставшегося семье капитала. Впрочем самой Третьяковой тоже гордиться было нечем. Ее покойный муж начал строительство городского особняка, но до своей кончины не успел закончить. Со смертью мужа поубавились и доходы фамилии, в результате чего особняк так и остался недостроенным. Вдова с дочерьми теперь ютились в нем и, как поговаривали, если в скором времени не найдется богатого жениха для одной из ее дочерей, то собиралась искать на дом покупателя.

Анастасия высокая, с узкой, затянутой в корсет талией, тонкими скулами и кожей как фарфор, бросила холодный взгляд в сторону Алексея и отвернулась. Валентина же, одетая по не самой последней французской моде, с неуместным для архангельской погоды зонтом от солнца в руке, показалась Алексею невзрачной. Тем не менее все это семейство излучало ощущение, что они делают Григорьевым огромное одолжение, соблаговолив предложить брачную партию.

На фоне броской и яркой сестры, маленькая и полная Валентина с круглым добрым лицом особенно проигрывала. Зато, в отличии от Анастасии, она посмотрела на Алексея своими васильковыми глазами с интересом, задержала взгляд, смутившись, резко покраснела и улыбнулась, однако взгляд не отвела, а наоборот, подошла поближе и спросила:

– А вы, Алексей Григорьевич, и правда были на кораблях французов, что воевали с англичанами? Мне ваша маменька рассказывала, – она, улыбаясь, смотрела на Алексея широко распахнутыми, как у ребенка, глазами и с таким же детским любопытством ждала от него ответа. Маменька похоже уже всем похвасталась его подвигами и теперь нет в Архангельске человека, что не слышал бы о его похождениях в Атлантике и Новой Франции. Детский наивный образ Валентины с ее неприкрытым интересом и непринужденностью, вызвал у Алексея симпатию и он улыбнулся.

– Не думаю что вам захочется слушать о превратностях войны, – ответил Алексей, избегая рассказа, который был весьма далек от интересов собравшихся.

Анастасия с женщинами удалились в гостиную, пока Валентина продолжала свой допрос.

– А почему вы пошли служить?

Алексей бросил взгляд в окно на моросящий дождь, и ответил, подбирая слова.

– Сложно сказать почему мы выбираем те или иные пути. Возможно, я выбрал море потому, что однажды услышал как оно умеет молчать. На море тишина настоящая. Без лишних хитростей.

Медленно, будто бы прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, как Алексей их произносит, Валя снова спросила:

– Вы когда говорите про море – будто не про воду говорите, а про живое существо. Оно вас зовет, да?

С легкой улыбкой, Алексей посмотрел на девушку, на ее милое чистое лицо с васильковыми глазами. Она начинала ему нравится, несмотря на нелепый, неподходящий наряд и внешнюю непривлекательность.

– Иногда зовет, иногда нет. Море, как и люди, выбирает кого сломать, а кого отпустить.

– Получается, что вы из тех, кого оно отпускает, раз вы здесь? А я может быть из тех, кто будет ждать, когда море отпустит. Валя опустила глаза и опять покраснела.

– Не все умеют ждать. Только сильные. Слабые ищут берега поближе.

В комнату вернулись Евдокия Ивановна с Анастасией, в сопровождении капитана и маменьки.

Прислушавшись к разговору Анастасия перебила сестру:

– Расскажите лучше о Париже. Правда ли, что вы были в Версале и что сам король Людовик вручил вам офицерский патент?

– В Версале был. Патент подписанный королем мне действительно пожаловали, вот только короля мне не выпало чести лицезреть. А вот Париж действительно удивительный город, где нищие цитируют Вольтера, солдаты изучают Историю Рима, а служанку можно застать поглощенную чтением томика Шекспира. Обязательно там побывайте.

Анастасия едва улыбнулась в ответ. Холодно и без всякого интереса. Красивая и недосягаемая, она почти не вызывала у Алексея положительных эмоций. Еще одна неприступная крепость на его пути, которую пришлось бы завоевывать. Нужно ли ему это? В контраст с сестрой, теплая и наивная непосредственность младшей Валентины показалась Алексею более привлекательной и естественной.

– А правда, что в Париже вошли в моду шляпки с цветами? – задавая новый вопрос, Анастасия непроизвольно поправила напудренный парик, отчего пудра попала ей в ноздри и она поморщилась, стараясь не чихнуть.

– Давно. Когда я там был, они уже были в моде – Алексей ответил и отвернулся, чтобы спрятать улыбку и заодно продемонстрировать, что эта тема его не особо интересует.

– Маменька я же говорила, а ты в ответ твердила, что тот француз из модной лавки врет, дабы продать шляпку втридорога. Все новинки попадают в Санкт- Петербург, а нам достается старье. Хочу выйти замуж за столичного дворянина, за графа или князя, а не за местного провинциала, или захудалого офицеришку, но ты сватаешь меня, то за этого неотесанного Гришку Баженова, то за… – девушка замолчала и обвела взглядом Григорьевых, поняв наконец, что что-то не то сказала.

После вкусного и сытного обеда из супа на мясном бульоне с овощами и зеленью, печеной говядины и осетра с луком и гарниром, подали на десерт яблочный пирог с гвоздикой и дорогой новомодный чай. Отказавшись от сладкого, Алексей осторожно обратился к маменьке:

– Вы не возражаете, если мы с Афанасием Ивановичем отлучимся?

Вдова Третьякова взглянула на него с укоризной:

– Вам надоело наше общество?

Алексей встал и поклонился.

– Не сочтите за дерзость – я бы показал капитану Лукьянову конюшню. Он разбирается в лошадях, а вороной, как раз нуждается в осмотре из-за хромоты.

Маменька кивнула. Вдова Третьякова, будто она здесь хозяйка, тоже дала соизволение:

– Что ж, мы не против. Только не промокните, там начался дождь.

Анастасия вяло и скучающе улыбалась, беседуя с маменькой. Валя же молча смотрела Алексею вслед.

Когда мужчины вышли на крыльцо капитан закурил трубку.

– Вырос и возмужал, – Лукьянов с гордостью смотрел на воспитанника. – Разбогател и род в правах восстановил. Я почитай теперь и не ровня тебе. Уже не знаю как величать, и как кланяться.

– Да брось дядька Афанасий, ты тоже не из холопов, – отмахнулся Алексей, – к тому же ты моему отцу другом был. Да и мне наставником, когда все эти Третьяковы да Баженовы нас на порог не пускали. А еще мы с тобой моряки. Другая закалка.

– Я что? Я был больше чиновником, чем моряком, а плавания мои в последнее время ограничивались каботажами, а ты у нас и Атлантику пересек и Средиземноморье, да и вообще герой войны. Хоть и не нашей, но если уж сам французский король тебе звание пожаловал, то это не за зря.

– Да какой я герой? Даже матушке не хочу рассказывать, что деньги, которые я привез – призы за каперство. Вест-индийский конвой ощипали, хоть и нелегко нам пришлось. С фрегатом конвоя бились не на жизнь, а на смерть. А так – это с захваченных с грузом купцов деньги.

– Не прибедняйся Алексей, видел я «индийцев». Зубастые суда. А ежели при них еще и фрегат был, то немалой кровью за те призы заплачено, или я не прав?

– Прав, – кивнул Алексей, и тяжело вздохнул, вспоминая кровавые артиллерийские дуэли и абордажи.

– Ну что же, Алексей. Тебя тут, как я погляжу, как венецианское стекло на торгу – разглядывают, щупают, осматривают со всех сторон, – он усмехнулся, похлопав Алексея по плечу.

Лицо Алексея стало серьезным.

– Кажется я для наших дам не человек, а «выгодная партия».

Пуская кольца дыма, Лукьянов заметил:

– При выборе жены, руководствуйся советами сердца, а не матери. Валюшка, хотя и простая, но как хлеб, сытный и домашний. Анастсия же – сахар на серебре. Надкусил – зуб потерял. Смотри чтобы потом не грызло сердце и тоска.

Алексей молчал глядя на мокрую яблоню, тоже закурил.

– Запомни, – продолжал Лукьянов, – матрос женится на теле, офицер на уме, а капитан на душе. Душа, братец, если она родная, то не предаст.

– Это ты маменьке втолкуй лучше дядька Афанасий, она все иначе мерит. По своим меркам. Род, состояние, знатность.

Алексей долго молчал.

– Через неделю возвращаюсь в Кронштадт, получил новое назначение на «Святой Ианнуарий» Думаю у маменьки не будет времени, меня оженить. Пора обратно в море.

– Правильно. Нечего тебе здесь сидеть на суше, да за мамкиной спиной. Воду выбирают те, кого суша не держит. Будь аккуратнее там, не геройствуй понапрасну. ходят слухи, флот к чему то большому готовят, будь начеку.

– Мне бы, дядька Афанасий, лишь бы честь сохранить: не струсить в бою, не оплошать. Остальное приложится.

– А ты не бойся. Море оно смелых любит. Да что я тебе рассказываю, ты не одно морское сражение повидал, за море-океан ходил, в Новый Свет. Вон челядин какой у тебя чудной. Оттуда привез?

– Из Новой Франции, – подтвердил Алексей.

– Никогда я людей из Нового Света не видел. На сибирского татарина больно похож, но повыше будет.

Разговор прервал Павел, присланный матушкой дабы сообщить что гости уходят.

Смотрины закончились к счастью Алексея быстрее, чем он думал. Для маменьки скорее безрезультатно, поскольку её расчёт, поженить Алексея на красавице Анастасии не оправдался. При всей внешней привлекательности средней сестры, Алексея отпугнула ее холодность, надменность и пустота, да и жениться по желанию и велению маменьки он не собирался.

– Ну не лежит у меня к ней душа, матушка, – сказал он, когда шумные гости разъехались, да и в море мне скоро. Не буду я венчаться в спешке, да еще и с не милой сердцу.

– Да и ладно. Оказалось Евдокия тоже не хочет за тебя Анастасию отдавать. Присмотрела ей другого выгодного жениха. А вот Валентине ты очень приглянулся. Запал ты ей в душу. Поэтому ее и привезли. Вместо сестры предложить.

Валентина Алексею тоже понравилась. Милая девушка, тёплая и уютная и он не мог не заметить как горели её глаза, когда они прощались. Но не чувствовал он, что готов, что может сделать её счастливой. Не мог дать девушке того, что она заслуживает. Да и любовь в сердце не вспыхнула, как тогда в Париже.

– Не до женитьбы мне сейчас матушка. Знаешь же как плавания порой затягиваются. На год или на пять, лишь одной императрице нашей, да Богу ведомо. Видано ли дело молодую жену сразу после свадьбы оставлять так надолго.

– О помолвке можно договориться, – настаивала мать.

– Нет, – отрезал Алексей, – даже не уговаривай. Да и завтра уже собираться стану. Мне опаздывать на службу никак нельзя.