Звание Алексею дали, но с назначением тянули. Франция, где он проходил практику, с восхождением на престол императора Петра, превратилась во враждебную державу. Хоть не все, как в армии, так и во флоте, были согласны со столь резким изменением политики и особенно возвращению Фридриху всех русских завоеваний в ходе последней войны, офицеры из Адмиралтейств коллегии опасались навлечь на себя гнев монарха. В скором времени, однако, недовольство войска вылилось в дворцовый переворот. На престол взошла императрица Екатерина. И лишь тогда Григорьеву дали назначение на корабль. Вот только к разочарованию мичмана, этим кораблем оказалась «Урания» – учебный фрегат Морского кадетского корпуса.
Служба нянькой у кадетов в каботажных плаваниях вблизи берега – это совсем не то, о чем мечтал Алексей. Он молился святому Николаю и писал рапорты с просьбой о переводе на боевой корабль, но те оставались без ответа. Так прошли почти два года, пока наконец молитвы не оказались услышанными.
Впервые Алексей увидел фрагет “Надежда Благополучия” ранним утром, когда оранжевое рассветное солнце лишь начинало окрашивать воды Кронштадтской гавани в золотистые оттенки. Высокий и величественный, он стоял на якоре и возвышался над морем, словно парящий хищник. Стройный корпус “Надежды Благополучия” гладкий и тщательно отшлифованный говорил о мастерстве российский кораблестроителей. Под бушпритом изящно вырезанная фигура изображающая ангела хранителя с раскинутыми сторону руками, словно обещающего защиту и победу в любых сражениях и невзгодах.
Единственное, что роднило корабль с «Ле Вонжером» – это свежесть постройки. Как и французский фрегат, его только-только спустили на воду. В остальном же корабли разительно отличались. Сразу бросалось в глаза, что «Надежда благополучия» короче и шире, в отличии от изящного, узкого и длинного француза, созданного для скорости и маневренности. Орудийные порты в фальшборте и вторым ярусом на квартер деке, объясняли ширину корпуса, ведь из-за высоко расположенного центра тяжести кораблю нужна дополнительная остойчивость, иначе он может опрокинуться. Хоть русский фрегат и нес тридцать четыре пушки, что на две больше, чем у «Ле Вонжера», их калибр – двенадцать фунтов на основной палубе и шесть фунтов на квартер-деке, делал залп не таким мощным.
В целом российский фрегат казался крепким и надежным, рассчитанным выдержать любые штормы. Этот корабль строили не для скорости и красоты, а для войны – суровый, как и моряки, что служили на нем.
Команда встретила его настороженно.
– Мичман-французишка, – не особо заботясь, что офицер его слышит, недовольно проворчал боцман Саров, коренастый моряк с руками как мощные корни. Его голос был груб, а глаза внимательно следили за каждым движением Алексея.
Матросы перешептывались, оглядывая его с ног до головы. Кто-то улыбался приветливо, кто-то смотрел со скрытой насмешкой.
Алексей понял, что и сюда дошли слухи о неожиданно разбогатевшем выскочке, вернувшемся из Франции. Но еще большее внимание экипажа привлек Скользящий Волк. Одет он был по европейски, но смуглая кожа и необычная прическа выдавали в нем чужака.
– Посмотрим, что вы можете и кто вы такой, господин Григорьев, – с сомнением окинув взглядом пополнение, вынес вердикт первый лейтенант, – и держите своего туземного слугу подальше от корабельных припасов. Пропадет что – спрошу с вас.
В середине августа 1764 года фрегат вышел из Кронштадта. С товарами тульского купца Ивана Владимирова: железом, полотном, канатами, он шел под торговым флагом. Его курс лежал в Средиземное море.
Алексей знал – словами пригодность к службе не доказать, только делами. Уже в первые дни, он старался показать, что готов работать наравне с остальными. Он не только отдавал приказы, а и сам взбирался на мачту, закрепляя паруса. Когда лейтенант приказал ускорить чистку палубы. Алексей снял кафтан и двууголку, передал их Скользящему Волку, и сам присоединился к матросам, вызвав их удивлённые взгляды. Выросший в относительной бедности среди поморов, он не чурался грязной работы. Постепенно отношение матросов начало меняться.
Сложнее всего оказалось завоевать уважение офицеров. Первый лейтенант Вилим Петрович Фондезин был особенно придирчив, указывая на любую, даже мелкую ошибку Алексея. Капитан Плещеев, хоть и держал дистанцию, отпускал едкие замечания в сторону молодого офицера, словно проверяя на прочность. Их неприязнь можно было понять. Российский флот, базирующийся в Кронштадте, за исключением блокад, осад и поддержки сухопутных операций в серьезных морских сражениях не участвовал и не слишком много времени проводил в море. Соответственно пять лет интенсивных морских баталий, знание Атлантики и самостоятельное командование фрегатом, делало Алексея опытнее любого офицера на борту «Надежды Благополучия». Сам капитан Плещеев, Фёдор Степанович, в свою очередь, тоже не был новичком. Он участвовал в Кольбергской операции и атаке Мемеля, а будучи еще мичманом, преподавал в Военно-морской академии, поэтому считал себя ветераном и выдающимся морским офицером. Однако его опыт все же не шел ни в какое сравнение с опытом молодого мичмана.
Как и все офицеры, коих было больше положенного, Григорьев попал на «Надежду Благополучия» не просто так. Капитан и лейтенанты имели опыт в гидрографии. Что касается Алексея, то хотя Адмиралтейств-коллегия и не признала подписанный Людовиком XV лейтенантский патент, она все-таки оценила его познания, а в особенности навигацию за пределами Балтики. Поэтому капитану предписывалось прислушиваться к советам мичмана, что вызывало у Плещеева глухое раздражение. А еще, воспитанный на устоях голландского и английского флотов, капитан презирал французскую военно-морскую школу.
– Вы стали французским лейтенантом, Григорьев? Но всем известно, что французы никудышные мореходы. Британцы бьют их и в хвост и в гриву. Поэтому у нас французские звания – пустое место и ничего не значат. Теперь вы всего лишь мичман, и придется заново доказать вашу выучку, – говорил он.
Алексей, имевший на своем счету не одну победу над кораблями “лучшего в мире”, по словам капитана, флота Великобритании, даже не пытался оправдываться. Капитан, убежденный в своей правоте, и слышать ничего не хотел.
Что касается первого лейтенанта, то, как показалось Алексею, тот просто-напросто завидовал внезапно свалившимуся на мичмана богатству. Призовые деньги выплаченные за захваченные в атлантике корабли, сделали его состоятельным человеком. А вот на службе Российской империи морским офицерам таких подарков не выпадало, так что зависть была вполне обоснованной.
Но были и те, кто заметил таланты Алексея. Пожилой штурман Иван Ильич Кортышев, однажды после точного маневра, который Алексей провел при входе в Ла-Манш, сказал:
– У вас, господин Григорьев, наметанный глаз. А это в море ценнее всех патентов.
Вскоре, несмотря на трения с офицерами, Алексей почувствовал себя частью экипажа. Матросы и унтер офицеры относились к нему с уважением, что впрочем не прибавило ему веса у старших офицеров, а скорее вызвало еще большую неприязнь. Офицеры «Надежды Благополучия» даже больше французов держали дистанцию с матросами, и хоть капитан и не практиковал жестоких экзекуций, но дисциплина и иерархия на корабле поддерживались строго, а дворяне бывало вели себя высокомерно. Зато Алексей видел, что в моменты опасности низшие чины следуют его командам без колебаний, и с большей охотой нежели под началом других офицеров. Даже самые упрямые матросы стали признавать, что его французский опыт – это не просто слова.
В Портсмуте пополнили запасы пресной воды и продовольствия. Алексею капитан не дал разрешения сойти на берег.
– Вы, мичман, воевали с Британией, значит вам нечего делать в английском порту, – сказал он.
Зато когда фрегат подошел к Бресту, Плещеев скрепя сердце вызвал Григорьева, чтобы подробнее расспросить о погоде в Бискайском заливе. В памяти Алексея всплыли сцены из навсегда врезавшегося в память прорыва блокады. Его первый настоящий бой. Вспомнил он и о внезапном урагане, разбросавшем суда конвоя по Атлантике, и о том, как возвращаясь в Брест они проскользнули всего в паре морских миль от британского патрульного фрегата, принявшего трофейный «Уникорн» и призового «индийца» за своих. Алексей рассказал, что залив опасен и славится быстрыми изменениями погоды и туманами. Как раз сейчас, в октябре, шторма там следуют один за другим и сопровождаются шквалами и сильным дождем. К счастью штормовой ветер в основном западный и юго западный, поэтому если обогнуть залив по дуге, самое страшное, что может произойти – фрегат снесет в Атлантику. Еще Алексей порекомендовал не приближаться к скалистому северному побережью Испании, где много подводных камней и отмелей, которые меняют очертания после каждого крупного шторма. Капитан поблагодарил Алексея и проложил курс, широко огибая опасный залив.
Когда «Надежда Благополучия» подходила к Гибралтару, Алексей стоял на вахте.
Капитан Плещеев тоже поднялся на шканцы, чтобы лично руководить маневрами в узком проливе.
– В Средиземном море вы не ходили, – обернулся он к мичману, – значит вы мне здесь бесполезны.
– Не ходил, – согласился Алексей, – но шкипер французского фрегата и все его офицеры имели такой опыт, и многое успели рассказать.
– И чего полезного могли знать ваши французишки? – с ноткой презрения поинтересовался капитан.
– Например о том, что в этих водах полно берберийских пиратов, которые не боятся нападать на суда европейских держав. Они охотятся вдоль всего побережья северной Африки. Горе экипажу, попавшему им в руки. Самая лучшая судьба, что его ждет – быть проданным на невольничьем рынке и стать галерными гребцами.
Капитан в ответ только фыркнул с насмешкой.
– Портовые сказки. Если пираты попробуют напасть на военный корабль, то они глубоко просчитаются. Здесь вместо добычи их встретят ядра, картечь и добрая русская сталь. Им придется сначала дожить до абордажа, что вряд ли, а потом еще пережить, что в трюмах их ждет не золото и специи, а бухты пеньки, парусина и якорные цепи.
– Мы везем столько канатов, что хватит перевешать всех разбойников Средиземного моря, – добавил поднявшийся на квартердек первый лейтенант, – Мы их проклятие, а не трофей.
– Я бы на вашем месте, капитан, поостерегся, – не согласился с беспечностью офицеров Алексей, – Пираты не боятся атаковать даже военные суда. С парой галеотов мы конечно справимся, но если тех будет целая флотилия, то абордажа не избежать. Каковы бы ни были храбрость и выучка русских моряков, против многократного численного перевеса нам не устоять. Берберы собаку съели в рукопашных схватках и они грозный противник.
Капитан отмахнулся и предупреждение проигнорировал. Фрегат шел под малым парусом, а двое лейтенантов, не входящих корабельный штат, непрерывно занимались гидрографическими замерами. Берберы так и не встретились, за что лейтенант Фондезин назвал Григорьева паникером и Алексей проглотил это оскорбление, ведь его сведения действительно не подтвердились. Вскоре фрегат подошел к Минорке, бросив якорь в Порт-Магон. Там он снова пополнил припасы и не мешкая отплыл к Ливорно.
Город парил в теплом мареве, пропитанный зноем. солью от прибоя и легкой дымкой от жаровен и портовых контор с затхлым тяжелым воздухом. Алексей стоял на корме, сжимая в руке двууголку, и всматривался в берег, как будто искал не только место для якорной стоянки, но и ответы на вопросы, что родились еще в Петербурге, и не давали ему спать в последние недели. «Надежда Благополучия» отправилась в Средиземное море с торговой миссией, однако настоящая ее цель заключалась в гидрографии, разведке побережья, поиске скрытых бухт, отмелей, течений и прочего – всего того, что могло бы стать прочным плацдармом для русского флота если политические ветра неожиданно изменятся. У Алексея назревало ощущение приближающегося шторма.
Гавань, отделенная молом, прикрывающим гавань от волн, казалось густым лесом от множества мачт стоящих на рейде судов под разными флагами: английскими, испанскими, голландскими, мальтийскими и даже турецкими. Над самим портом нависла громада старой крепости. Массивная, с бастионами из потемневшего от времени и дождей кирпича и камня. Над ее башней развевался флаг с алым крестом. За ней ряды складов и купеческих домов с высокими витражными окнами. Чуть правее – Фортеза Нова, новая крепость, окруженная каналами и арками мостов, под которыми скользили узкие лодочки. В порту – суетливая возня погрузки и разгрузки. Вереницы грузчиков с бочками и тюками на плечах, портовые краны с цепями, клерки принимающие и описывающие грузы.
В ожидании таможенного досмотра, бросили якорь на рейде. После карантинной проверки, капитан уговорил чиновников, захватить троих матросов, чтобы те привезли с рынка свежего провианта для кают компании. Остальные остались на борту. Алексей стоял на шканцах, под ногами скрипела палуба, а неподалеку шумел порт, корабельные колокола перекликались с криками на разных языках. Здесь торговали все и всем – солью, специями, марками, вином, женщинами – все за свою цену конечно. Вечером когда жара спала, а матросы вернулись с мешком оливок, анчоусов, фруктов и ящиком доброго вина, капитан собрал офицеров в кают-компании.
– Господа, – сказал он, – стоянка будет долгой. Находясь на берегу, слушайте, запоминайте. Если узнаете нечто примечательное о политике, навигации, торговле, военных кораблях, настроениях в Греции и Османской империи, – записывайте и подавайте отчет. Особое внимание уделяйте штурманам, лоцманам, шкиперам. Приобретайте редкие навигационные карты и лоции. Казна возместит затраты. Помните – мы здесь не на прогулке.
То ли из-за неприязни капитана, то ли из-за младшего звания, но Алексей долго ждал своей очереди сойти на берег. Только на пятый день он получил разрешение. Одевшись попроще, чтобы не привлекать внимание, и оставив Скользящего Волка на корабле по той же причине, мичман сел в лодку.
В отличии от Парижа или Бреста, Ливорно поражал какофонией голосов говорящих на всевозможных языках. Ни разу еще Алексею не доводилось встречать такого разнообразия людей. Итальянцы, немцы, испанцы, смешались с англичанами, евреями, греками, турками, берберами. Казалось нет нации что не имела бы своего представителя в этом удивительном городе.
Помня о миссии «Надежды Благополучия», он первым делом отправился в таверну – ту самую, что по старым донесениям служила “почтовым ящиком“ для кое-каких независимых торговцев и шпионов всех рангов и мастей. Там Алексей собирался с утра послушать разговоры, а потом найти более приличное заведение с хорошим и вкусным обедом, ведь средства позволяли.
В таверне его ждали грязные скатерти, пьяные англичане с трубками, пара неаполитанцев с пустыми лицами, и один высокий человек в плаще, говорящий по французски, но с тяжелым немецким акцентом. Алексей сразу отметил его среди посетителей. Почему? Он и сам не смог бы ответить.
Подозрительный человек тоже обратил внимание на русского офицера, подхватил со своего стола бутылку вина и подсел за стол Алексея.
– Вы похожи на штурмана, – сказал он, наливая вино в два бокала, словно продолжая разговор, начатый недавно, – может быть вы разбираетесь в навигационных картах?
Алексей неопределенно пожал плечами и не стал отвечать прямо. В таких местах как Ливорно каждое слово вексель, который могут предъявить позже. Он отхлебнул вина и делая вид что не понял вопроса, сказал, что этот залив особенно прекрасен этим вечером, после чего переключил свое внимание на вид из окна таверны. И тогда он увидел ее. На самом краю набережной женщина в черном плаще разворачивала мольберт. Ловкие уверенные движения. Изящный профиль. Легкий наклон головы: едва заметный, но такой для нее характерный. Ладони – тонкие с длинными пальцами. Лицо словно нарисованное талантливым художником: правильные пропорции, задумчивый взгляд. Несомненно он узнал бы это лицо среди тысяч других. Лизет.
Сзади к девушке подошел пожилой господин – кружевные манжеты, синий, богато вышитый золотой нитью аби. “Муж?” – подумал Алексей. Это казалось очевидным по тому, как он взял ее за локоть и деловито поправил плащ. Словно почувствовав, что за ней наблюдают, Лизетт вдруг повернулась и посмотрела на Алексея. Их глаза встретились. Едва заметно улыбнувшись, она опустила глаза. Ее взгляд был совсем коротким – как порыв ветра перед грозой, но для Алексея время, казалось, остановилось.
Алексей замер, так и не сделав очередной глоток вина. Он отставил стакан, и поднялся. Это не могло быть совпадением. Судьба – та еще проказница. Однажды по прихоти фортуны, он встретил эту девушку на выставке в Париже, где сам был случайным посетителем, а она хозяйкой картин. Состоявшийся там короткий разговор с Лизет остался с ним, как след от поцелуя, которого никогда не было. Боясь что Лизет исчезнет так же неожиданно, как появилась, Алексей направился к двери, но кто-то схватил его за руку.
– Вы куда? А ну погодите, мы не договорили, – произнес грубый голос с немецким акцентом.
Мысли Алексея были с Лизет, поэтому он смахнул руку и бросился на улицу. Однако настырный господин преградил дорогу:
– Вы пили мое вино, месье! Вы останетесь или пожалеете об этом.
Алексей в ярости положил руку на эфес шпаги.
– Немедленно освободите дорогу, месье, – медленно и с угрозой произнес мичман.
– Иначе вы вызовете меня на дуэль, или начнете драку в этом уважаемом заведении? – ухмыльнулся незнакомец, – И как это поможет вам догнать ту молодую особу? Давайте договоримся. Я не стану вам препятствовать, но потом вы вернетесь и мы закончим разговор.
Еле сдерживая кипящую ярость, Алексей коротко кивнул.
Выскочив на улицу, он увидел, как с места тронулась богатая карета. В ней рядом со стариком сидела Лизетт. Кучер щелкнул кнутом, кони перешли на рысь, потом на галоп, и карета помчалась вдоль набережной, а через пару кварталов свернула направо, к городским воротам.
Алексей понимал, что гнаться за резвыми конями бесполезно. Из-за вмешательства навязчивого незнакомца, он упустил уникальную возможность подаренную ему судьбой. В негодовании, мичман вернулся в таверну. Он решил, что наглец помешавший ему выйти, должен обязательно за это ответить. И если понадобиться – кровью.
Незнакомец с немецким акцентом ждал Алексея за тем же столиком. По безмятежному внешнему виду, нетрудно было догадаться, что его ничуть не беспокоит разгневанный юноша, предстоящая ссора и немалая вероятность закончить день где-нибудь за городом, сойдясь в смертельном поединке.
– Прежде, чем вы скажете нечто непоправимое, – опередил Алексея незнакомец, – я хотел бы сказать, что знаю, как найти женщину, за которой вы гонитесь. Более того, я могу помочь с ней встретиться.
Алексей шумно выдохнул, стараясь унять раздражение и сел напротив.
– Она очаровательна, вы не находите? – как ни в чем не бывало, спросил незнакомец, – Осторожнее, здесь в Ливорно у женщин, особенно хорошеньких, иногда бывают состоятельные и могущественные мужья.
Незнакомец снял плащ. Под ним оказался жюстокор темно-зеленого цвета, сшитый по французской моде, и камзол, вышивка которого наталкивала на мысль, что его пошили в саксонии. На груди виднелся простой серебряный медальон без герба и чеканки. Речь незнакомца звучала необычно резко, с немецким гортанным оттенком. Это резало восприимчивый слух Алексея.
– Вы хотели мне что-то сообщить, месье, – холодно напомнил Алексей.
– Ах, да. Позвольте представиться. Меня зовут… допустим, Лоран. Зовите меня Лоран. Женщина, что вас так заинтересовала – супруга месье де ла Форна. Очень богатый и влиятельный человек в Тоскане.
Лоран приблизился поближе. От него пахло дорогим табаком и какими-то маслами. Алексей пытался понять с кем он имеет дело. Судя по одежде, скрывающейся под плащом, этот Лоран – человек не бедный, и таверна, где собирались в основном матросы, рабочие, мелкие портовые чиновники, и прочий небогатый люд, явно ему не подходила. Поражало так же его самообладание. Пять минут назад он играл разгневанного пропойцу, а теперь был холоден как змея и рассудителен. Непростой человек, и ему определенно что-то нужно от Алексея, иначе он бы не разыгрывал представления.
– Меня вы можете звать… допустим, Жак, – в тон Лорану представился Алексей, – ближе к делу, месье.
Мужчина рассмеялся и хитро посмотрел на юношу.
– Похоже я в вас не ошибся. Ближе к делу, говорите? Хорошо.
Лоран извлек из кармана картонную карточку с тисненым вензелем и каллиграфической надписью на ней и протянул Алексею.
– Это приглашение на завтрашний прием к маркизу де Круаси. На приеме будет и искомая вами особа. Я загладил свою вину перед вами, месье?
– Допустим, – кивнул Алексей, – но ведь спектакль разыгранный вами четверть часа назад, определенно не затевался, чтобы вручить мне приглашение.
Он насторожился. В таких делах скрывалось второе дно, и как и в Италии, в Париже, или в Санкт-Петербурге, нужно было понять в чем подвох.
– Вы очень проницательны, месье. Но боюсь тут ваши подозрения беспочвенны. Именно для этого я и подсел к вашему столику, – пояснил саксонец.
Алексей недоверчиво посмотрел на Лорана, и тот снова рассмеялся.
– Я даю вам отличную возможность повидать супругу месье де ла Форна. В качестве ответной любезности, хочу попросить вас об одной услуге, – раскрыл наконец карты Лоран, – Сущий пустяк.
Алексей отпил от кисловатого верначча с напускной скукой рассматривая выцветшие гравюры на стенах таверны. Сейчас начиналось самое интересное.
– Боюсь я сам не смогу посетить этот прием. – продолжил Лоран, – Мы с маркизом старые знакомые, но в последнее время отношения у нас не заладились. А тут до меня дошли слухи, что он обнаружил в Ливорно нечто, скажем так – ценное, и собирается вывезти это в Пизу, затем в Марсель. Опережу ваш вопрос. Говорят – это карта. Старая карта, составленная арабами тысячу лет тому назад. Я прошу вас, месье, лишь взглянуть на нее, ничего более. Взглянуть и затем рассказать мне о ее содержимом. Как видите в моей просьбе нет ничего что подвергло бы вас опасности или уронило бы вашу честь.
Алексей задумался. Все это походило на авантюру, но что, если карта поможет и в задании «Надежды Благополучия»? Ведь капитан Плещеев приказал интересоваться такого рода вещами. С другой стороны – это идеальная возможность встретиться с Элизабетт.
– Допустим, я согласен. – кивнул мичман, – Но предупреждаю вас: я не вор, не агент и на сделки с совестью не пойду ни под каким предлогом. Так что если вы замышляете нечто противозаконное, вы заплатите за это.
– Что вы, месье? – всплеснул руками Лоран,при этом глаза его лукаво блеснули, – Как вы могли обо мне такое подумать? Я честный, богобоязненный человек!
Лоран поднял бокал.
– За непредвиденные повороты в жизни!
И в тот момент, когда они выпили, Алексей вдруг опять вспомнил взгляд Лизет и ее исчезающий за поворотом экипаж – во чтобы то ни стало он должен найти ее снова и больше никогда не потерять.
На следующий день нанятая в Ливорно карета доставила Алексея к кованым воротам роскошной загородной виллы. Кучер всю дорогу болтал с сидящим рядом Скользящим Волком, совершенно не обращая внимания что индеец его плохо понимает. Сам мичман к болтовне тосканца не прислушивался. Единственное, что он понял, так это что вилла некогда принадлежала кому-то из семьи Медичи, столетиями правившей Тосканой. Правда это было или нет, но вилла действительно оказалась великолепной – белое здание с двумя башенками, огромным ухоженным парком по дорожкам которого горделиво прогуливались белые павлины.
Слуга принял приглашение и поклонился. Оставив Скользящего Волка у нанятой кареты, Алексей вошел в распахнутые перед ним двери. Гостей собралось уже много. Играла музыка. Дамы, одетые по последним французским модам ожидали приглашения кавалеров станцевать менуэт. Мужчины в тосканских мундирах, в расшитых золотым шитьем жюстокрах и камзолах и аби, не занятые танцами, беседовали о политике, искусстве и науке. Алексей оделся не хуже, поэтому среди этой публики ничем не выделялся.
Человека соответствующего описанию Лорана, Алексей заметил сразу.
Маркиз де Круаси, стоял в окружении нескольких господ и что-то с ними горячо обсуждал.
– Карта подлинная, месье. Я в этом уверен, – донеслось до Алексея.
– А я думаю современная подделка, – не соглашался оппонент, – компиляция современных карт, выполненная искусным художником в древнеарабском стиле. Бумага либо состаренная, либо фальсификатор воспользовался чистым листом из настоящей рукописи. Алексей направился было к спорщикам, но вдруг замер.
Он увидел Лизет. Она стояла у окна в лазурном, цвета морской волны, платье. Мельком бросив взгляд на Алексея, она едва заметно, только уголками губ, улыбнулась. У него защемило сердце, поскольку эта улыбка адресована была ему и только ему. Ее муж, месье де ла Форна, чопорный седой человек, держался рядом, словно охраняя редкое сокровище.
Алексей подошел и поклонился, не отрывая взгляда от женщины.
– Месье, мадам, рад вас видеть снова, – сказал он, целуя ее нежную руку.
– Элизабет, кто этот юноша? – ревниво спросил жену старик.
Лизетт смутилась.
– Алексей Григорьев, – коротко представился Алексей, – С вашей супругой мне доводилось встречаться в Париже в галерее искусств лет семь-восемь тому назад. Ее творчество меня очень заинтересовало.
– Федерико де ла Форна, к вашим услугам. Детские увлечения моей жены остались в прошлом. Элизабет больше не рисует, – отрезал барон, – И со всеми ее сомнительными знакомствами давно покончено.
– Жаль, месье. У вашей супруги талант, особенно хорошо у нее получаются портреты и вид на море с набережной Виа Гранде, – ответил Алексей, пристально глядя в глаза месье Федерико. Того это смутило и заметно разозлило.
– Иногда я позволяю ей так развлекаться, но только под моим присмотром, – поняв, что ее видели, начал оправдываться старик, – Это занятие не пристало добропорядочным женщинам.
Видя, что старик не в духе, а Лизет стоит, опустив глаза в пол, Алексей галантно извинился за то, что потревожил супругов и отошел в сторону. Оттуда он продолжал наблюдать за Лизет, не забывая поглядывать и в сторону маркиза де Круаси.
Менуэт и контрдансы сменились произведениями Генделя и Баха, а слуги разносили вино и закуски.
Не прошло и получаса, как старик де ла Форна заскучал. Его бокал с мадерой давно опустел, а общество немногословной молодой жены его тяготило.
Хозяйка дома, маркиза де Круаси, статная величественная женщина, появилась как нельзя кстати. Она подошла к старику и изящно наклонившись к его уху сказала, –
– Месье Федерико разрешите вас похитить ненадолго. Без вашего вмешательства мой супруг похоже ввяжется в неблагодарный спор о подлинности карты Средиземноморья доставшегося ему от какого-то пройдохи. Полагаю, такой знаток морской торговли как вы, ее оценит и рассудит спор.
– Мадам, вы позволите? Я отлучусь ненадолго. Пока меня нет, не давайте повода сомневаться в вашей верности и не стройте глазок молодым щеголям.
Лизет улыбнулась, не поднимая глаз.
Барон смерил стоящего неподалеку Алексея оценивающим взглядом с ног до головы, и опершись на руку хозяйки, скрылся в глубине дома.
Алексей подошел к Элизабет.
– Я и не знал, что воздух Тоскании может пахнуть Парижем.
Лизет покраснела и улыбнулась.
– Возможно это мой французский парфюм. Или ваша память сыграла с вами злую шутку.
Лизет держала веер у губ, но рука ее застыла, она забыла им обмахиваться. Ее профиль казался вырезанным из фарфора – тонкий, хрупкий , изысканный.
– Я вижу вы предпочли светское общество с его интригами и правилами красоте искусства и уединению? – Алексей улыбнулся.
– Судьба женщины – замужество. К сожалению в нашем несовершенном мире в мужья нам достаются не те, кому хотелось бы отдать сердце, а те кому благоволят наши семьи.
Алексей выпрямился, и посмотрел в окно на серебряную гладь моря вдали. Он стоял чуть ближе, чем позволял этикет, но все еще на безопасном расстоянии. Действительно о чем он думал все это время. Ведь Элизабет не могли не выдать замуж.
– Вы молчаливы, – нарушила возникшую неловкую паузу Лизет.
–Бывает, мадам, что молчание говорит больше слов. Особенно у моря.
Женщина медленно повернулась. Тонкая линия ключиц была едва прикрыта кружевами. Ее глаза искрились. В них горел какой то дивный огонь, от которого у Алексея сердце забилось еще сильнее.
– Ах да, море. Ваш храм, ваш отец, ваш бог, ваш приют, не так ли?
Алексей отвел взгляд.
– Море не приют, мадам. Оно скорее приговор. Но оно же единственное, что мне дает право забыть обо всем на свете. Обо всем кроме одного.
– Кроме чего? – голос девушки стал почти шепотом.
Он резко повернулся, не скрывая взгляда. Слишком недопустимого, слишком живого и настоящего для этого бала, этих свечей, этой страны.
– Кроме того, что я уже видел вас в Париже, тогда на выставке, среди портретов и пейзажей. Вы были словно словно сама весна. Я тогда подумал, если художник пишет свет, значит он носит его в себе.
Лизет вздрогнула. едва заметно, но для Алексея уловимо. Опустила веер.
– Я и не думала, что оставила такой след.
– След? – он усмехнулся и в этой усмешке звучала горечь.– Нет. Вы оставили во мне бурю. С тех пор, все, что я делаю – все мимо. Шторма, карты, берега… все просто фон для одного взгляда.
Она молчала.
– Тогда почему вы пришли?
Он не понял вопрос или не хотел понимать.
– Потому, что если бы не пришел, – то прожил бы дальше честно, правильно. Но не живым.
Она не ответила. Только подняла глаза к его лицу.
Алексей прошептал:
– Я ничего не прошу: ни слов, ни жестов, ни обещаний. Но если вы завтра вечером, случайно выйдете к монументу “четырех мавров”, – я буду там. И уйду, если не прийдете.
Лизет смотрела на море.
– А если выйду?
– Тогда буду ждать всю жизнь.
Лизетт закрыла веер, будто ставя точку. Но теперь ее лицо светилось еще ярче.
Послышался гомон, спорящих на повышенных тонах, голосов.
– Карта подлинная, месье. Я в этом уверен, – донеслось до Алексея.
– А я думаю современная подделка, – не соглашался оппонент, – компиляция современных карт, выполненная искусным художником в древнеарабском стиле. Бумага либо состаренная, либо фальсификатор воспользовался чистым листом из настоящей рукописи.
Вместе с хозяином виллы возвращался месье де ла Форна и Алексей отступил в тень. Но ее взгляд остался с ним, проникая в душу, как луч, что проникает в самую глубину моря.
Тем временем спор маркиза де Круаси продолжался. К нему присоединились еще несколько мужчин.
– Такую карту невозможно составить даже имея современные навигационные инструменты, – настаивал новый участник дискуссии во флотском мундире тосканы. –
Даже нам, обладая всеми достижениями науки, не удалось создать ничего подобного. Моррос – дикари. Посмотрите на их потомков – разбойники и пираты.
Алексей подошел к спорящим.
– Если карта выполнена Ибн Хавкалом, аль-Масуди или аль-Идриси, то за нее можно выручить немалые деньги, – предположил де ла Форна.
– Я невольно стал свидетелем вашего спора, господа, – вмешался в спор Алексей, – Позвольте развеять ваши сомнения. Пусть вас не обманывает мой возраст Я отлично разбираюсь в гидрографии, и прокладывал курс как в Атлантике так и в Средиземном море. Если нужна экспертная оценка, то буду рад ее предоставить. Позвольте мне взглянуть на карту.
Толпа у камина сомкнулась плотнее, словно не желая пускать к реликвии чужака – два чиновника из Лукки, муж Лизетт, южанин в тосканском офицерском мундире и конечно же сам маркиз де Круаси.
– Позвольте вам представить, месье Григорьева, – проскрипел голос старика де ла Форна.
– Русский, – удивился маркиз, – а не с того ли вы корабля, что пришел на прошлой неделе? Не знал что мой секретарь оказался столь расторопен и успел отправить вам приглашение.
– Я с русского корабля «Надежда Благополучия», – подтвердил Алексей, – Однако раньше я служил королю Людовику и несколько лет сражался с британцами на фрегате Его величества. Поэтому покорнейше благодарю за приглашение, маркиз. Для меня оно стало приятным сюрпризом.
– Не стоит благодарности, месье. Знал бы я заранее, что вы воевали за Францию, и вы бы оказались в числе почетных гостей. Итак карта…
Маркиз дал сигнал и один из слуг принес шкатулку.
Де Круаси сам извлек пергамент и осторожно развернул его на столе.
Алексей прищурился, оценивая артефакт. Ему доводилось видеть итальянские атласы Блау Гондиуса, французские карты Дипу де ля Марин, британские адмиралтейские карты. Видел он и арабскую карту золотого века. Эта карта напоминала все их вместе взятые. Пергамент тонкий, потемневший от времени, с витиевато нарисованной аль вардой – розой ветров в виде шестнадцатиконечной звезды и арабскими надписями на ней. Север и юг перевернуты, что характерно для арабских карт. Много рисунков и украшений. С первого взгляда карта казалась древней, но древностях мичман не разбирался, поэтому оценивал карту, как навигатор. Береговая линия на карте отмечена подробно, слишком подробно для тех, кто не пользовался современными навигационными инструментами. Еще большее удивление вызвали стрелочки, отмечающие течения. До недавнего времени течения вообще не отмечались. Если отметки о течениях верны, то даже в 1764-м такую карту могли бы составить только с помощью целого флота и года наблюдений.
– Прошу прощения, господа, – сказал он вслух, – но как бы искусна ни была бы эта работа, я усомнюсь в ее подлинности. Вероятно она сделана художником-фальсификатором. За основу взяты, как современные, так и древние карты. Художник не искал точности, хоть и старался соблюсти пропорции и стилистику, поэтому я не завидую тому штурману, что проложит по ней курс.
– Я же говорил, – воскликнул тосканский офицер.
– Так это подделка? – расстроился маркиз, – а я заплатил за нее восемьсот луидоров. Продавец говорил, что на ней отмечены тайные течения и проливы.
– Компиляция, и месье Григорьев это в очередной раз подтвердил, – добавил один из чиновников.
В это время карта, как бы между прочим, была аккуратно сложена хозяйкой и исчезла в руках слуги. Алексей видел это. Он почувствовал странное напряжение и любопытство. За картой и просьбой месье Лорена стояла некая тайна, не связанная с поддельным пергаментом.
А затем Алексей поднял глаза – и снова увидел её, Лизет. Она стояла у окна, словно тень, вырезанная из света. Он не знал, слышала ли она их разговор, но взгляд ее был обращен только к нему. И от этого взгляда у Алексея нечто дрогнуло в груди – не сомнение, не тревога. А жажда. Не карта была здесь загадкой. А она.
Вечер в Ливорно тяжело опускался на узкие улочки, принося зимнюю прохладу. Порт как огромный улей гудел шумной, вечерней жизнью. Где-то неподалеку у дешевой таверны, изрядно подвыпившие и опьяненные мадерой и свободой моряки смеялись и спорили. О камни набережной плескался прибой. Алексей спустился из своей снятой на ночь комнаты, и вышел в надежде встретить Лизетт. Она ждала у монумента, облокотившись на парапет набережной. Ее фигуру окутывал плащ с накинутым капюшоном, но Алексей ее сразу узнал. Он остановился в тени, наблюдая и его сердце билось так трепетно, что казалось, будто она услышит. Вероятно Лизетт и услышала, поскольку повернулась, и откинула капюшон. В свете масляного фонаря ее лицо казалось лицом волшебной феи. Она заметила Алексея ее лицо осветила улыбка – та самая улыбка, что могла растопить лед и укротить самое суровое сердце.
– Ты пришел, – ее голос звучал тихо и неуверенно.
– Не мог вернуться на корабль, пока тебя не увижу.
– Ты снова уплывешь? – грустно спросила Лизет.
– Не скоро. Мы будем в Ливорно до начала лета, и вне вахт на фрегате я смогу сходить на берег.
– Я не хочу чтобы ты опять уплывал. Я ждала тебя после того, как ты уехал в Брест, но мой отец… я не смогла отказаться от выбранной им партии. Деньги и торговые связи для него оказались важнее моего счастья.
Они шли молча по мостовой, увлеченные друг другом, забыв о море и о мире, что остался где-то позади них. Из-за поворота на набережную вывалилась группа пьяных матросов, рассмешив Лизетт. Алексей невольно заслонил ее, защищая от случайной опасности и в этот момент их взгляды встретились – искра пронеслась сквозь сумрак, как удар молнии.
Алексей обнял девушку. Лизет поддалась и прильнула к нему.
– Как ты не боишься ходить вечером одна? – обеспокоился Алексей.
– Я была с доверенным слугой. Он меня проводил, и как только заметил тебя, то сразу ушел. А хочешь увидеть мой новый эскиз? – спросила Лизет, отстранившись от него? – Моя мастерская совсем неподалеку, в паре сотен шагов отсюда, у канала. Обычно я работаю там. Мой муж почти не позволяет мне рисовать. А этот дом принадлежит отцу. Всякий раз, когда мне удается сбежать из дома, я иду туда.
Алексей стоял, не в силах отвести от женщины глаз.
– Хочу, – ответил он и его голос прозвучал хрипло.
Лизет взяла мичмана за руку и повела за собой.
Мастерская художницы располагалась во внутреннем дворике большого старинного дома.
– Лучше пройдем через двор, – сказала она, приоткрыв калитку с тихим скрипом.– У меня любопытные соседи, а мужу не стоит знать о тебе.
В маленькой, уютной мастерской пахло сыростью, сушеными травами и маслом. На деревянной скамейке и на столе валялись кисти и полотна, тут же стояли краски и мольберт. Единственное окно вело в маленький сад с растущей там магнолией. На стенах наброски, этюды , морские пейзажи и натюрморты. Лизетт сняла плащ.
– Я редко пускаю сюда посетителей, поэтому и портретов рисую меньше, – сказала она, опускаясь на стул, – но с тобой хочу поделится моим миром.
Его взгляд задержался на линии ее шеи, на линии плеча.
– Я рад что ты мне доверяешь.
Он подошел поближе и между ними исчезли все расстояния и все преграды. Его пальцы коснулись ее лица. Легкое прикосновение, прикосновение шелка, но в нем скрывалась вся нежность на которую Алексей был способен. Которую он пронес в себе всю свою жизнь. Губы встретились в поцелуе, что был одновременно нежным и властным. Плавно он скользнул по ее губам чувствуя их мягкость и волнение. Он отнес ее на просторный диван. Алексей ощущал каждую линию, каждый изгиб ее тела, а Лизетт словно растворилась в нем, в каждом вздохе, в каждом прикосновении. Его руки, привыкшие к шкотам, штурвалу и орудийным лафетам, теперь дрожали от неизведанной ранее тяжести.
– Я не хочу больше от тебя никуда уходить, – прошептал он, – однажды потеряв тебя, я не сделаю это дважды.
Лизет ответила тихим вздохом. Ее пальцы заплелись у него в волосах. и мир вокруг них перестал существовать. Только они двое – два пламени, что объединялись в один вихрь, где разум растворяется, оставляя место лишь для страсти и любви.
Они встречались больше пяти месяцев, тайно, ночью, всякий раз, когда Лизет могла ускользнуть. Выяснили они вместе и загадку арабской карты. Ее через подставных лиц маркиза де Круаси продала собственному мужу, чтобы помочь своей сестре. Украв подделку она отвела от продавца обвинение в мошенничестве. А потом старик де ла Форна, прознал, что его жена отлучается не только в мастерскую, и увез Элизабет в Венецию. Ее верный слуга принес прощальную записку. Алексей хотел было ехать следом, но поступил приказ готовиться к отплытию и еще через пару недель «Надежда благополучия» покинула порт Ливорно. Алексей впервые в жизни не хотел уходить в море. Он смотрел на удаляющиеся очертания города, где он провел счастливые месяцы, где оставалась частичка его сердца, и на душе чувствовал тяжесть. Смилостивится ли госпожа Фортуна снова? Встретятся ли они вновь?