Капитан с сожалением наблюдал, как спускали французский флаг на судне, захваченном час назад из состава вест-индийского конвоя.“Индийцы” везли столь богатый груз, что, захватив два транспорта, капитан не удержался и погнался за третьим. Это оказалось роковой ошибкой. Британский фрегат сопровождения не бросился в погоню за капером, как можно было предположить, а взял на абордаж первый приз и сейчас на всех парусах преследовал второй. Теперь «Ле Вонджеру» пришлось развернулся, чтобы защитить свою добычу.

Уже второй год «Ле Вонжер» рыскал в Атлантике, охотясь на английские суда. Пять захваченных торговых судов с грузом сахара, древесины и воска отконвоировали они во французские порты. Но на этот раз фортуна им улыбнулась по-настоящему.

– Не ожидал такой прыти от британцев, – капитан, казалось, оправдывался перед стоявшим рядом энсином, – но клянусь проклятыми волнами – там было полтонны серебра, шелк, опиум и почти двадцать тонн специй! Проклятый англичанин лишил нас огромных денег!

– Второй приз не потеряем, и на нем груз не менее ценный, – подбодрил командира Алексей, – успеем перехватить противника до того, как он его настигнет.

– Успеть-то может и успеем. Но с британцем нужно еще справиться. Возьмите на себя управление всей орудийной палубой, месье Григорьев. Гром из Бреста, – снова выругался капитан, вы последний из моих офицеров, – и вам придется постараться. Бой предстоит жаркий, и да помогут нам Дева Мария и все святые.

Алексей понимал сомнения капитана. Английский фрегат превосходил «Ле Вонджер» размерами и количеством пушек, а часть французской команды под командованием де Вильмона и штурмана Гийома переправилась на призы.

Через приоткрытый орудийный порт Алексей наблюдал, как сходятся корабли. Вот борт британского фрегата окрасился белыми клубами дыма и через несколько мгновений послышался треск ломающегося дерева. Тут же со шканцев пришла команда открыть ответный огонь.

Залпы гремели один за другим и Алексей потерял счет времени. Как во сне он отдавал приказы, помогал банить орудия, оттаскивал раненых канониров.

Французские матросы стойко продолжали стоять у своих пушек. Сжав зубы они дрожащими, покрытыми копотью руками забивали заряды. Вытирали рукавами кровь с лиц, но продолжали заряжать свои пушки.

Скоро стало понятно, что англичане значительно быстрее перезаряжают пушки и стреляют точнее. Не прошло и получаса, как на правом борту французского корабля осталось лишь половина орудий, лафеты или стволы остальных оказались серьезно повреждены и провести быстрый ремонт не казалось возможным.

– Энсин Григорьев, вас зовет капитан, – передал один из матросов-габье.

Поднявшись на опер-дек, энсин с облегчением вдохнул морской воздух. После духоты орудийной палубы, наполненной пороховым дымом, копотью и резко пахнущим уксусом паром, свежий воздух казался избавлением из ада. Вот только преисподняя царила и на палубе. С абордажной сети свисали обломки рангоута и обрывки такелажа, в фальшборте зияли дыры, а с юта стелился черный дым от вспыхнувшего пожара. Возле разбитого в щепки штурвала, в лужах крови лежали тела двух матросов. Доски палубы вздрагивали под ногами, а запах моря смешивался с запахом сгоревшего пороха, крови и мокрого дерева.

Судовой врач сидел на палубе поддерживая голову лежащего капитана. Алексей присел рядом, с трудом разбирая его слова:

– Мы проиграли… спасти корабль…

Энсин с непониманием поднял глаза на врача

– Я приказал отнести капитана вниз, в лазарет. Вы теперь старший офицер, месье Григорьев, – пояснил тот.

Алексей, понимая весь груз свалившейся на него ответственности, поднялся на ноги.

Бой продолжался. Оба корабля шли параллельными курсами, обмениваясь бортовыми залпами. Потерявший штурвал, «Ле Вонджер» рыскал, удерживая направление лишь благодаря виртуозному управлению парусами, но это приводило к большим потерям людей. Новый залп и на глазах Алексея одно из английских ядер пробило парус, оставляя рваную дыру.

– Рулевых к румпелю. держать руль. Убрать марсели, – отдал команды Алексей, не обращая внимания на свист ядер, – Продолжать ответный огонь!

Алексей понимал, что британцы будут расстреливать французов, пользуясь преимуществом в ветре, поэтому поряжение “Ле Вонджера” – вопрос времени. Противнику даже не потребуется идти на абордаж, они потопят французский корабль издалека и продолжат преследовать приз.

Алексей бросил взгляд на Скользящего Волка, помогающего поредевшим матросам. Он казался здесь чужаком – темнокожий, высокие скулы, черные волосы, заплетенные в косы, пронзительные глаза, в которых не было ни страха, ни суеты. Его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня, даже среди царящего хаоса, где кричали от боли раненые и свистели ядра.

Индеец обернулся, посмотрел на Алексея и уверенно кивнул. Чувствуя поддержку, Алексей отбросил панику. Его мысли упорядочились, а в голове начал зреть план.

– А что если… – британцы дали следующий залп, прерывая появившуюся мысль.

Французский корабль содрогнулся от новых попаданий. Некоторые ядра опять ударили в корпус, вызвав дождь из щепок. Одно из ядер зацепило грот мачту, и с гулом отрекошетило. На мгновение показалось что мачта выдержала, но тут же послышался треск и она начала заваливаться, повисая на такелаже. Не успел Алексей отреагировать, как услышал боцманский свисток и четкие распоряжения – Сбросить обломок в море.

– Стрелять книппелями по парусам. Огонь только вторым орудием! – приказал Алексей, озвучивая возникший план.

Британцы спешили. Им не терпелось покончить с поврежденным противником, и поскорее догнать захваченное судно конвоя.

Хитрость Алексея удалась. Английский капитан, поверив в беспомощность “Ле Вонжера”, начал быстро сокращать дистанцию, чтобы взять его на абордаж. Англичане положили штурвал на левый борт и, не прекращая огонь, стремительно сокращали расстояние. На их разрушительные залпы отвечало только одно орудие «Ле Вонджера».

Новые залпы британцев по такелажу, с треском, словно сухие ветки, ломали реи и разрывали в клочья снасти. Обломки сыпались на палубу. Абордажная сеть лопнула и Алексей видел, как один из блоков ударил матроса в висок, и тот рухнул без звука.

“Ле Вояжер” разваливался под ударами британских ядер, а англичане, продолжали методично его расстреливать, как охотник добивает загнанного в ловушку зверя. В ответ изредка громыхало единственное французское орудие, кромсая английский такелаж.

Дистанция между противниками все сокращалась. Британцы били почти в упор и французский фрегат содрогался от десятков попаданий. Его потерявшие крепеж паруса, хлопали на ветру, а палуба была залита кровью, устлана щепками и телами.

Спустившись со шканцев в кают-компанию, исполняющий обязанности капитана, энсин Григорьев отдавал последние распоряжения. Под шканцами и в носовой надстройке устроили баррикады, за которыми занял позиции оставшийся в живых экипаж. Пушки из капитанской каюты перетащили в кают-компанию и развернули для стрельбы вдоль собственной верхней палубы.

Послышался треск рангоута и скрип обшивки, за которыми последовал сильный толчок. Фрегаты сошлись бортами. Абордажные крюки вонзились в борта “Ле Вонжера» соединяя противников. Канаты натянулись, корабли столкнулись с надрывным скрежетом.

Прозвучал воинственный клич и опустевшую палубу “Ле Вонжера”, как штормовой волной, накрыло потоком британцев. Не встретив сопротивления англичане, столпились на опер-деке, готовясь штурмовать трюм. И тут прозвучал негромкий приказ Алексея:

– Пли!

По абордажной команде англичан картечью в упор ударили две восьмифунтовки. Дали залп и уцелевшие пушки с орудийной палубы. Из баковой и ютовой надстроек, из окон и из световых люков загремели частые залпы мушкетов и пистолей. На опер-деке и шканцах воцарился ад.

Стрелкам непрерывно передавали перезаряжаемые мушкеты и огонь не прекращался ни на секунду. Люди падали, катались по палубе с криками, бились в агонии. Раненые корчились на досках, офицеры пытались восстановить порядок, но тщетно. Французы не давали им прийти в себя.

Не прошло и минуты, как понесшие огромные потери британцы попытались вернуться на свой корабль, но тут внизу на орудийной палубе раздался взрыв. Сквозь пролом в бортах фрегатов на британский корабль устремилась собственная небольшая абордажная команда “ Ле Вонжера”. Их план был прост. Пользуясь тем, что большинство англичан штурмует французский корабль, прорваться в трюм к крюйт камере и потребовать немедленной капитуляции.

Сжимая саблю, Алексей одним из первых прыгнул в пролом. Его тут же встретил рослый матрос с банником в руках. Алексей увернулся от неуклюжего замаха, а затем резко шагнул вперед и ударил противника рукоятью в лицо. Матрос рухнул на палубу.

На ган-деке британского фрегата противников оказалось немного. Большая часть английских канониров была задействована в абордаже на верхней палубе, а для оставшихся вторжение французов оказалось неожиданностью.

Командующий британцами совсем юный мичман, попытался организовать сопротивление. Выкрикивая приказы, он поднял пистолет, целясь в Алексея.

Но прежде чем мичман успел выстрелить, его пронзила меткая стрела. Скользящий Волк отбросил лук и с томагавком в руке бросился на растерянных после смерти офицера английских канониров. Алексей и Скользящий Волк шли в острие атаки. Другие французы последовали за ними, в исступлении работая штыками и палашами. Бой длился не дольше минуты, оставив в памяти лишь калейдоскоп образов. В какой-то момент неистовой схватки Алексея пронзила острая боль в плече – его задели клинком, но рана оказалась неглубокой. Его спас весельчак и балагур Жафо, но в результате сам получил пулю в живот. Пробившись к сходням в трюм, французы зарубили стоявшего на страже порохового погреба пехотинца и забаррикадировались.

Французы надежно удерживали крюйт-камеру: несколько солдат из морских пехотинцев, встали у входа, держа мушкеты наготове, еще двое стояли внутри у бочек с порохом. Одно неловкое движение, одна искра – и весь корабль взлетит в воздух. Британцы тянули время, сжимая оружие во вспотевших ладонях, но не решаясь первыми нарушить хрупкое равновесие. Напряжение походило на натянутый канат, готовый лопнуть от малейшего движения. Наконец британцы просигналили, требуя переговоров.

– Капитан «Уникорн», корабля британского королевского флота, Уильям Брей, с кем имею честь говорить? – поприветствовал Алексея англичанин.

Алексей тяжело дышал. В висках глухо пульсировала кровь, вторя сердцу. Его пальцы побелели, сжимая рукоять клинка. В воздухе застыли едкие запахи пороха, крови и пота.

– Энсин Григорьев, капитан французского фрегата “ Ле Вонжер”.

Осмотрев разорванный камзол и закопченное, с подтеками крови молодое лицо, затем бросив взгляд на беспристрастное лицо индейца, Брей вкрадчиво спросил:

– Русский? Надо же… – удивился англичанин, – Вы ведь понимаете, сэр, что если взорвете «Уникорн», то и ваш корабль взлетит на воздух вместе с нами?

– Очень хорошо понимаю, – твердо ответил Алексей, – более того, если бы нам не удалась атака на вашу крюйт камеру, то я отдал приказ подорвать наш собственный порох. Сдаваться мы не намереваемся и заберем вас с собой.

Капитан Брей долго молчал, оценивая серьезность такого заявления, а на его скулах играли желваки. Попытка пойти на абордаж оказалась фатальной ошибкой и гарантированная блестящая победа, вдруг обратилась патовой ситуацией. Несмотря на серьезные потери англичан при штурме палубы противника, у французов оставалось недоставало сил, чтобы провести успешную контратаку. Однако ситуация с захваченным пороховым погребом меняла баланс сил.

– Предлагаю джентльменское соглашение, – после раздумья сказал капитан Брей, – если вы покинете наш корабль, мы лишь вернем захваченный вами транспорт, а вас отпустим на все четыре стороны. У нас численное превосходство, к тому же ваш корабль сильно поврежден и не может продолжать бой. Даю слово дворянина, что в вашу сторону не будет больше сделано ни единого выстрела. Это щедрое предложение.

– Исключено. Или вы сдаете оружие и спускаете флаг, или все мы отправимся на небеса. Я не блефую.

Алексей демонстративно вытер окровавленный клинок о рукав рубахи, оставляя на ткани жюстоко́ра темный, липкий след и, шагнул к капитану.

– Решайтесь, капитан. Еще раз повторяю: или вы спускаете флаг или мы все взлетим на воздух.

На лице Брея хорошо читались эмоции. Ненависть. Недоверие. Отчаяние.

– Спешка – плохой советчик, сэр, – выдохнул он, словно взвешивая варианты. – Ваш корабль горит, и возможно экипажу не удастся потушить пожар, но даже если и удастся, то он сильно поврежден и вряд ли дотянет до берега. Может быть обсудим другие условия? Мы довезем вас до нейтрального берега и отпустим с оружием и личными вещами.

Алексей усмехнулся – сухо, без веселья.

– У вас нет шансов, капитан. Пороховой погреб «Уникорн» в наших руках. Вам остается только погибнуть или сдаться, спасая ваших людей. На ваш выбор. В качестве компромисса могу пообещать высадить вас на нейтральной земле. Решайтесь быстрее. Когда огонь доберется до пороха нашего корабля, то станет поздно для всех нас, а ведь нужно еще успеть расцепить корабли…

В глазах Брея мелькнуло что-то – может, злость, а может осознание того, что Алексей действительно не блефует и готов умереть. Англичанин сжал челюсти до скрипа, посмотрел на своих людей, потом снова перевел взгляд на Алексея.

До трюма донесся глухой треск – это на «Ле-Вонджере» рухнула мачта, что подстегнуло решение англичанина.

Брей сжал кулаки, затем медленно кивнул.

– Сложить оружие, спустить флаг, – глухо приказал он своим людям, добавив в полголоса, – Сумасшедший русский.

Карета тряслась по разбитой дороге в землях Речи Посполитой и Алексей никак не мог уснуть. То ли дело мерное покачивание корабля идущего фордевинд, что убаюкивало Алексея, как младенца в колыбели. Но зарубежная практика уже закончилась и вскоре предстоит докладывать о ней в Адмиралтейств-коллегии в санкт-Петербурге.

Последний год казался туманным сном. Возвращение в Брест на сильно поврежденном трофейном «Уникорне», с пленными втрое превышающими численность оставшейся на ногах команды сгоревшего «Ле-Вонджера», потребовало от него всех сил и измотало до предела. Два раза пленные поднимали мятеж, приводивший к потерям среди и без того немногочисленного экипажа. В один из таких мятежей погиб Ив, угрюмый бретонец, что привез его на «Ле Вонжер» Тем не менее Алексей выполнил данное капитану Брею слово, и англичан высадили на берег в северной Африке.

Во Франции трофейный «Уникорн», сопровождающий призового «индийца», встретили с восторгом и почестями и ступив на твердую землю Алексей погрузился в водоворот визитов и аристократических приемов, не забывая навещать медленно идущего на поправку капитана. Радость брестских аристократов каждой маленькой победе объяснялась плачевным положением Франции на море. Вскоре французский флот потерпел окончательное поражение, вынудив нового министра иностранных дел Этьена-Франсуа де Шуазеля, дядю капитана, заключить невыгодный мир с Англией.

В один из визитов к раненому капитану, тот передал Алексею приглашение явиться к королевскому двору. Причин он не назвал, а только улыбнулся загадочно. Алексей в свою очередь ломал голову, не связано ли это с тем, что на российский престол взошел император Петр, тут же заключивший мирный договор с прусским королем Фридрихом, тем самым предав бывших союзников, французов.

Тем не менее он был рад вернуться в Париж. Всю дорогу из Бреста Алексей мечтал как встретится с Лизет. Он написал ей по возвращении но ответа так и не дождался. Париж его встретил шумом, толчеей и вонью. На почтовой станции энсин взял экипаж и поторапливая кучера отправился по адресу Лизетт. Однако, как оказалось, зря. Отец девушки, зажиточный буржуа, сообщил, что его дочь сейчас в Италии.

С королем Людовиком Алексей так и не встретился. Вместо него Григорьева приняла маркиза де Помпадур. И здесь не обошлось без Этьена-Франсуа де Шуазеля, ставшего молодому русскому гардемарину покровителем. Маркиза была любезна и с интересом расспрашивала о подробностях плавания и сражениях. Она же и вручила подписанный королем лейтенантский патент – милость с подвохом, учитывая возникшее напряжение между Францией и Россией. Милость, означавшая выбор: служить королю Франции или вернуться домой. Алексей предпочел возвращение. Перед отъездом его ждал сюрприз – призовые деньги за захваченные в плавании суда и их грузы. Сумма оказалась настолько значительной, что сразу превратила его в очень состоятельного человека. И вот сейчас он едет на родину.

– Пан, впереди пограничный пост, – прервал воспоминания кучер.

Алексей приоткрыл дверь кареты и выглянул. Солдат в синем мундире поправил треуголку и кафтан, подхватил фузею и поспешил навстречу путникам.

– Кто едет? – спросил солдат.

Радуясь родной речи и тому, что он уже почти дома, Алексей попросил Скользящего Волка сидеть тихо, а сам вышел из кареты.

– Русский дворянин. Возвращаюсь домой, – ответил он.

Из домика заставы появился унтер-офицер и подошел к постовому. Окинув взглядом богато одетого по последней французской моде господина, при шпаге и пистолетах, он проникся почтением

– Откуда путь держите, ваше благородие? Из Польши?

– Из Парижа, – ответил Алексей, не вдаваясь в подробности.

– Издалека, – согласился унтер, – Давно дома не были?

– Шестой год уже, – вздохнул Алексей, и сейчас особенно сильно почувствовал, как же он все-таки соскучился за родиной.

– Вы уж извините, ваш бродь, но мне ваши бумаги глянуть надобно, и вашего спутника. Времена неспокойные. А вдруг вы чей-нибудь шпион, не дай Бог.

Алексей кивнул и с улыбкой протянул документы из Адмиралтейств-коллегии, а с ними бумаги индейца, полученные перед отъездом в русском посольстве в Париже. Унтер-офицер внимательно изучил бумаги и вернул.

– Благодарю, господин гардемарин. В Режице, версты через три есть почтовая станция. Там можно лошадей сменить, да и о новостях спрашивать. Вон там за поворотом покажут – посоветовал он.

Карета снова затряслась по ухабам, но сон уже ушел, а в на душе Алексея стало радостно и спокойно. Он снова дома.

Утренний Кронштадт встретил Алексея промозглым, пропитанным солью и дымом от множества кузниц и мастерских, ветром. Серые каменные дома, суровые и неприступные, тянулись вдоль узких улочек, словно отражение самого города, созданного для службы и войны. Здесь все говорило о силе и выносливости: от мощных крепостных стен с вечно бдящими пушками, до молчаливый фигур моряков спешащих по своим делам.

После шести лет во французском флоте, город казался одновременно знакомым и чужим. Алексей, уже привыкший к более изящным портам Франции, где мягкая зелень и светлая архитектура разбавляли строгость военно-морской дисциплины, теперь по особому ощущал тяжесть местной атмосферы. Здесь на было и места роскоши и легкости изящного Санкт-Петербурга. Все, от влажного камня мостовой до скрипучих деревянных причалов дышало военным аскетизмом и суровостью северного климата.

На набережной еще лежали сырые клочья снега, покрытые копотью. Гул верфей – удары молота, скрежет пил и мерные команды мастеров сливался с криком чаек и шорохом волн. Везде царила упорядоченная суета. Офицеры в мундирах из дорогого сукна и напудренных париках, степенно шагали вдоль пирсов, осматривая корабли, тогда как легко одетые матросы, смеясь и переговариваясь, тянули канаты, грузили бочки с водой, мешки с огневым припасом и провиантом, а поодаль артиллеристы чистили орудия на крепостных бастионах.

Было в этом городе что-то особенное, что Алексей по настоящему осознал лишь пережив заморские странствия. Кронштадт не пытался выглядеть красивым, но он был настоящим. Его мощь и строгость таили в себе ту же мощь и силу, что таилась в каждом русском моряке. Здесь люди жили для дела, для защиты берегов отечества, а не для показного величия. Он замедлил шаг, и осмотрелся. Далеко впереди, над крышами города, виделся собор с золотым куполом, а над ним на высокой колокольне чернел якорь – символ морской твердыни. Кронштадт казался ещё более суровым краем не таким живым как Брест, не таким утонченным как Париж, но в строгости была своя логика. Здесь все подчинялось морю и войне.

– Что же, гардемарин Григорьев, вы сразу не вернулись? – офицер, капитан первого ранга Татищев, строго смотрел на стоявшего перед ним Алексея, – Ваша практика предполагала один год, а вы являетесь обратно через шесть лет. Это дезертирство, юноша.

– Прошу прощения, господин капитан. Я описал все в отчете о практике. Корабль, на который я был назначен французским Морским секретариатом находился в плавании несколько лет и в итоге сгорел в Атлантике.

– А сие что означает? – второй член комиссии, созванной Адмиралтейств коллегией для разбирательств по делу гардемарина Григорьева, капитан Евграфов, помахал в воздухе лейтенантским патентом.

– «… за героизм и заслуги, Мы Божьей милостью король Франции, предоставляем звание лейтенанта энсину Алексею Григорьеву и выражаем нашу благодарность за службу и преданность.” – зачитал он текст патента, – вы уже определитесь кому вы служить намерены: государю нашему, императору Петру, или королю Людовику.

– Я вернулся, чтобы служить его императорскому величеству, – твердо ответил Алексей.

– Ваша практика, гардемарин, так и быть, будет засчитана. Но иностранные патенты здесь – ничего больше, нежели бумага. – выдал заключение председатель комиссии, – Если желаете продолжать службу на Российском Императорском флоте, вам, юноша, придется сдать мичманский экзамен, подтвердив тем самым ваши знания.

Алексей вышел с заседания потрясенный. Еще недавно он командовал фрегатом, шел в лихие абордажи, подавлял бунты военнопленных. А теперь он снова там, откуда начал почти шесть лет назад. Обидно было и потому, что почти все его одноклассники уже получили лейтенантские звания. Поспелов, вместо которого он и отправился во Францию, теперь служил третьим лейтенантом на флагмане Балтийской эскадры. Он даже имел боевой опыт и награжден шпагой с золотым эфесом за штурм Мемеля. А Алексей снова гардемарин.

Мичманский экзамен Григорьев сдал. Первый вопрос задали о действиях капитана в случае, если у корабля поврежден рулевой трос. Не составило труда рассказать и об маневрировании корабля с помощью парусов, и о том, как управлять румпелем напрямую. Алексей привел пример из собственного опыта, что впечатлило комиссию. Отвечая на вопрос об определении долготы, он рассказал об использовании октанта, часов и эфемерид. Упомянул и о случае со звездой Альтаир, своим талисманом, указав однако, что более точный результат давал Сириус. Не имея на корабле штурмана, всю дорогу до Бреста Алексею пришлось самому определять координаты и прокладывать курс. На остальные тридцать восемь вопросов Григорьев тоже дал достойные ответы. Знания закрепленные практикой никуда не делись.

Через неделю прошедших экзамен аспирантов на звание мичмана собрали во дворе Адмиралтейств коллегии. Будущие офицеры, все как один в новеньких мундирах, вытянулись во фрунт. Алексей Григорьев оказался среди них самым старшим по возрасту.

Стоя в ряду товарищей, он особо остро ощущал значимость этого момента. Одиннадцать долгих лет наполненных сложными испытаниями и трудностями выработали в нем стойкость и решимость – качества, необходимые для офицера. С раннего детства Алексей знал: этот день символизирует не конец, а начало трудного пути, и он сам выбрал для себя эту цель.

Для зачтения указа к будущим офицерам вышел сам адмирал Захар Данилович Мишуков, кавалер орденов Св. Александра Невского и Андрея Первозванного,

Запели флейты и забили барабаны.

– Во имя Его Императорского Величества, Петра Фёдоровича, Императора и Самодержца Всероссийского, по соизволению и указу от сего числа, изданному Правительствующим Сенатом, пожалованы следующие гардемарины в чин Мичмана флота Его Императорского Величества. А именно:

Петр Новодворский

Федор Караваев

Иван Захаров

Алексей Григорьев…

…Таковая воля Его Императорского Величества объявляется ныне, пред строем, для сведения и исполнения.

Алексей вместе с другими гардемаринами вытянулся по стойке смирно и произнес:

– Служим Его императорскому величеству!

Снова раздались звуки марша. В такт маршу, отбиваемому барабанами, стучало и сердце Алексея. Даже лейтенантский патент, врученный маркизой де Помпадур в Версале, не вызывал в нем таких чувств. Теперь он мичман. Гордость за отчизну за свое новое звание переполняли его, но он за маской спокойствия и сдержанности, старался тщательно скрывать свои чувства, как того требовало положение.

Адмирал после зачтения указа отошёл на шаг и дал команду офицеру: «Мичманов поздравить! К присяге – приготовиться!»

Покидая строй, Алексей чувствовал, как в его руки касается холодный метал новой, торжественно врученной шпаги. И каждый шаг ему напоминал о новой жизни. Жизни офицера Российского Императорского флота.

– Григорьев? – остановил Алексея голос одного из мичманов, что получали вместе с ним звание.

– Я Федор Караваев, – вы наверное меня не помните. Вы заступились за меня перед Панкратовым, а потом из пушки стрелять учили.

В возмужавшем девятнадцатилетнем юноше немудрено было не узнать низкорослого щуплого мальчика-кадета, что смело дал отпор гардемарину первого класса.

– Не думал встретить вас на этой церемонии. Думал вы уже как минимум лейтенант, – быстро заговорил Караваев.

– Моя практика перед сдачей мичманского экзамена несколько затянулась, – развел руками Алексей, – се ля ви.

– Я слышал вы во Францию тогда отправились, а французов англичане разгромили на море и в Новом Свете. Слава Богу живым вернулись. Мы с друзьями отпраздновать получение звания собираемся. Почтем за честь если вы присоединитесь к нам, – предложил Караваев, – Большинство из них или помнит или наслышаны о вас.

Алексей согласился, ведь все кого он хорошо знал находились сейчас далеко.