Одолев Пенжинский залив по льду, рискуя угодить в трещины, укрытые снегом, вышли на берег Камчатский и пошли тундрою вдоль берега моря. Слева от маршрута пролегали невысокие, но труднопроходимые горы, вытянувшиеся вдоль полуострова. Поэтому было намечено двигаться вдоль берега, а уже от крепостицы Тигильской уходить на восток по руслу реки, что вела через горные отроги к перевалу, через Камчатский хребет. После перевала островерхий хребет выполаживался в холмистые сопки, укрытые в эту пору обильным снежным покровом.

Первым пунктом на этом пути был прибрежный поселок Палана, заселенная ительменами и коряками. Поселок был невелик и имел корякское название Камэран – Дом вяленой кеты. Русские, что проживали в острожке, внешне уже мало чем отличались от коряков, но служили исправно и когда Мартынов предъявил приказ губернатора о содействии курьеру его Императорского высочества, тут же организовали оленьи нарты и взялись доставить есаула через поселение Воямполка до Тигильской крепостицы.

Участок пути до Тигиля от Паланы Мартынов и Удалой провели без забот. Отоспавшись и откушав горячей сытной еды, ехали в нартах, подремывая, ‒ дело правили выделенные провожатые. Погода уже была предвесенней, снег искрился, и путь, после тягот последних переходов, казался легким. В Тигиле, отдохнув день, отправились дальше уже на собаках. Олени по реке шли бы не так ладно ‒ скользили на наледи, падали, путая упряжь. Через три дня пути по реке поднялись на перевал, а здесь на спуске повстречали семью ительменов, что направлялись в Нижнекамчатск. Дальше было ехать проще: заночевали у ительменов в чуме, отдохнули, просушились и подгоняемые неугомонным Мартыновым кинулись вниз по реке – притоку полноводной реки Кончат ‒ колыбели ительменов. Название это, преобразованное русскими в Камчатку, ‒ реку, на берегу которой стояла прежняя столица Камчатского края.

После того, как губернатор Камчатки перебрался из Нижнекамчатска в Петропавловск, жизнь здешняя стала угасать, острог обветшал, а тщетные попытки его выправить, заканчивались, едва начавшись: сил недоставало, да и воли. Скоро и приход местной православной церкви истощился, а когда батюшка слег и вскоре помер, закрылся и только тугие камчатские ветры качали порой колокол и тот, словно брошенная собака, слегка скулил-позванивал – напоминал о себе.

Дорога по полноводной реке привела путников в Мильково и уже из этого оплота русских на Камчатке двинулись резво, предчувствуя близкий конец дорожной муки, в самые первые дни марта въехали в Петропавловск.

Город, заваленный снегом, усталый от зимних и особо неистовых февральских вьюг приходил в себя. Третьего марта, устроившись в заезжем доме при станции, Платон, не откладывая отправился в резиденцию губернатора Завойко. Дом, в котором жил губернатор и располагался его кабинет, стоял на основной улице города, что пролегала в распадке сопок Никольская и Красная. Улица тянулась по распадку к бухте и причалу за косой Кошка.

Завойко был на месте и вышел при известии, что прибыл курьер из Иркутска. Не поверив сначала, поскольку в зимний период вести из России не приходили совсем из-за того, что по Охотскому морю зимой суда не плавали. Завойко был удивлен внешнему виду рослого, практически черного ликом, заросшего бородой офицера. Обветренный, исхудавший, неуверенно стоящий на обмороженных ногах Мартынов, тем не менее, четко доложил о прибытии и вручил губернатору письмо с указом об эвакуации порта. Губернатор взял документ и подивился тому, что бумага находилась в идеальном состоянии, словно ее только что подписал император.

Завойко пристально глянул в лицо есаулу и, сжав губы, покачал головой. В глазах чиновника, много повидавшего на своем поприще, можно было прочесть вопрос: «Что же это за люди такие, эти русские? Чем тяжелее груз у них на плечах, тем лучше они справляются со своей долей!».

Завойко смолчал, ему еще требовалось подумать о том впечатлении, которое он получил, встречая курьера с указом императора. Кратко расспросил о многотрудной дороге, и тут же распорядился обеспечить курьера есаула Мартынова всем необходимым с дороги, а сам взялся изучать указ, и уже через час собрал совещание ответственных лиц у себя в кабинете.

Мартынов после встречи с губернатором и исполнения приказа мог позволить себе отдохнуть. Тут же была заказана баня с березовым веником. К вечеру, уже изрядно разговевшийся есаул, несколько хмельной, не забыв товарища по походу Удалого, отправился в баню. Удалой, несколько ошалевший от напора Мартынова, долго отказывался идти с ним в «чумной дом», но долго сопротивляться не смог. В обширной, светлой бане, в которой парился сам губернатор Завойко, все было приготовлено, а парная дышала зноем. Мартынов быстро скинул изношенное до дыр бельишко и, отметив, что стопкой лежит приготовленное для него новое, с удовольствием подмигнул Удалому:

‒ С тобой, брат, все решим! Скидывай свои чухонские обноски! Приоденем, ‒ залюбуешься! Скоро уж и зиме конец, а там тепло придет, ‒ надо бы приодеться по погоде.

Ошарашив товарища идеей переодеть его в одежду для него крайне непривычную, Мартынов голенький, охая от удовольствия от тепла и такого приятного отдыха после мучительных месяцев бесконечной гонки на грани выживания, отправился из предбанника в парную.

Удалой взялся стаскивать с себя меховую свою изношенную кухлянку. Под кухлянкой хоронилась до поры совсем щупленькая фигурка с черной, не стриженой головой со странными бабьими бугорками грудей. На глазах Удалого застыло выражение тревоги и любопытства. Удалой, зная, что следует всегда идти за есаулом, робко ступая, отправился в парную. Здесь уже клубился пар, было сумрачно и жарко. Мартынов стонал на полкé, нахлестывая бока, ноги и спину, с особым рвением колотя себя по пояснице. Отметив, что Удалой зашел в парную и скромно уселся внизу у порожка, закрывая уши руками с непривычки от жара, взялся требовать, чтобы напарник поднимался к нему на полок. Удалой присел на лавку повыше и умоляюще стал смотреть на есаула, прося пощады. Узкие глаза паренька расширились и стали почти круглыми, а лицо испуганное, словно в ожидании неминуемой казни.

Мартынов взялся нахлестывать Удалого по узкой тощей спине, тот терпел, сколько мог, сжавшись в комочек, но скоро выскочил из парной. Следом вышел и Мартынов. Удалой прикрывался выхоженной на лавке простыней и, увидев есаула, взялся натягивать свою кухлянку. Мартынов смотрел на это с недоумением, некоторым даже подозрением и взялся убеждать парнишку, что принесут скоро штаны и рубаху, обещали и шинель солдатскую, а эту изношенную шубейку надо бы выбросить. И только тут разглядел Мартынов и бугрившиеся груди и худые, но все же бабьи бедра, маленькие женские руки, округлый живот и не нашел того, что должно быть ниже. И нежданно прозрел Мартынов:

‒ Ты, что, баба, что ли, Удалой?

Девица, а оказалось и верно, что Удалой народился девицею и только теперь, когда исполнилось ей всего-то шестнадцать, это как-то стало играть роль и быть особо значимым для нее.

Девчонка сидела, забравшись в уголок и укрывшись от есаула мокрой простынкой. Вид ее был жалок: сжавшись в комочек, затравленно смотрела она на голого, огромного мужика, которого знала как стойкого, сильного человека, которому практически поклонялась.

Мартынов ощутив комичность происшествия, поначалу остолбенел, но скоро опомнился и быстренько взялся натягивать на себя штаны, посмеиваясь и поругивая себя.

‒ Вот голова! Как так, ‒ девку не разглядел? А ты чего поперся со мной в баню? Пошел бы после меня, и жару было бы поменьше в парной! У нас бабы завсегда ходят в баню после мужиков.

Удалой, на поверку оказавшийся девкой, то есть ‒ Удалою, сидела, слушала Мартынова, до конца, не понимая, что он ей так долго выговаривает. Однако спокойный голос есаула, доброжелательность и веселость скоро успокоили девицу а, натянув длинную рубаху, совсем перестала робеть и смотрела на Мартынова озорно, совсем по-мальчишески. После бани лицо барышни сияло румянцем, слипшиеся смоляные волосы не делали ее дурнушкой, аккуратный вздернутый носик после бани блестел, глаза – черные оливы сияли и глядели на мир по-прежнему весело и озорно.

Одевшись, Мартынов ушел на постоялый двор, где ему выделили комнату, а усевшись на кровать, долго вздыхал, ухмылялся и чесал заросший за три месяца затылок. Было чем озадачиться есаулу, и он разглаживал в беспорядке выросшую за поход бороду и размышлял о том, что чудеса случаются чаще всего у нас под боком, а мы порой просто не видим их, занятые самыми простыми, порой примитивными делами.

«Надо бы, ох, как надо бы, смотреть по сторонам вокруг себя внимательнее», ‒ подумал Мартынов и уснул глубоким сном человека, исполнившего долг, ‒ большую многотрудную работу.

Спешные сборы, лед Авачи

Наутро Завойко собирал совещание. За Мартыновым прислали порученца и тот, сопровождая есаула, поведал, что взялись уже с вечера распределять дела и ему поручено заняться пропиливанием льда через залив к открытому морю, поскольку иначе до мая месяца из бухты не выбраться кораблям и может так выйти, что не успеют исполнить императорский указ.

Мартынов позвал с собой и Удалого. Называть девицу своего помощника как-то иначе пока не выходило, но к делу пристроить девчонку все же следовало.

У Завойко уже толпились офицеры с кораблей и гражданские лица. Когда Мартынов вошел в приемную губернатора, здесь было шумно, но отметив приход есаула, все приумолкли и взялись рассматривать героя и подходили, пожимали руку, высказывались скупо о его подвиге.

‒ Господа, есаул будет руководить работой по прокладке пути для кораблей через лед бухты. Тут несколько километров до открытой воды. Слушайте славного нашего спасителя, ибо без указа его императорского Величества нам из порта уходить было нельзя. Полегли бы здесь, сложили головы. А так, еще послужим Отечеству! За дело, братцы!

‒ Ну, что, други, мои? Беремся пропил сделать во льду за неделю? Толщина-то его, нынче какова? Кто-то промерял?

‒ Лед нынче толстый, местами до полуметра, но в основном пару пядей, не более.

‒ Это добре, не такой уж и толстый нынче ледок. Готовьте пилы для льда на шестах. Соберите обычные пилы по дворам и из них устройте нужные нам. Сказывали, несколько пил на складе есть. Все собирайте и завтра начнем. Еще пешни приготовьте. В кузне пусть заготовят несколько – лед колот. Веревки – лед таскать. А, еще надобно кормить работников. Вот за это возьмется мой помощник ‒ Удалой. Мы с ним тыщи верст на собаках отмахали. Знакомьтесь!

Перед группой местных охотников, промысловиков и присоединившихся гражданских лиц предстал в своей штопаной-перештопаной кухлянке, Удалой. Глаза его сияли словно мытая родниковой водой черешня, виноватая улыбка тронула губы, а смуглое обожженное ветром и солнцем долгой дороги лицо, тем не менее, проявило смущение, заполыхав ярко румянцем под смуглой кожей.

‒ Девка, что ли? ‒ спросил, наклонившись и приглядываясь к мелкому Удалому огромного роста охотник, прибывший из Мильково.

Стало заметно, что Удалой очень смущен и Мартынов, дабы не множить домыслы, объявил:

‒ Да, мужики, ‒ девка! Сам только прознал! Но зато, ‒ какая девка! Я с такой готов хоть всю землю, до самой Америки обойти!

‒ Ну, ладно, коли девка! Рази это плохо! Опять же кормить нас будет, а не в сражение вести. Тока нужны ей помощники.

‒ Найдем, ‒ ответил Мартынов и уже совсем по-отечески обнял своего проверенного и дорогого товарища, а на поверку подругу.

Дело спорилось.

Корабли освободили ото льда, и потянулась лента водной дороги через заснеженный лед бухты в направлении скалы «Три брата» и к выходу в открытый океан. На середине пути оказалось, что лед совсем плох и с одной стороны, работы стало как бы меньше, но пришлось вдоль берега обходить обширную полынью и пилить лед уже у самого «горлышка» бухты.

А в городе кипела работа по разборке домов, погрузке всего ценного на корабли. Десятки людей, сменяя другу друга, работали весь световой день и даже ночью при свете фонарей и факелов.

К окончанию марта основная работа завершилась.

Согласно приказу, портовые сооружения и дома были разобраны, наиболее ценные части в виде окон, дверей были спрятаны, местному коренному населению было приказано уйти на север, чтобы схорониться на то время, пока здесь будут хозяйничать пришлые захватчики.

В первых числах апреля из порта готовы были выйти корабли. Решено было отправить сначала «Иртыш» и «Байкал» ‒ тяжелогруженые тихоходные транспорты. Следом через два дня готовились отправить фрегат «Аврора», транспорт «Двина», бот и корвет «Оливуца».

Последним уходил из порта фрегат «Автора» под командованием Изыльметьева, на котором отправлялся и губернатор Завойко.

Мартынов и группа мужчин из местных, несколько казаков гарнизона оставались на полуострове, чтобы присматривать за оставленной на время территорией. Накануне Мартынов и Удалой решали, как быть.

‒ Давай, брат, Удалой, отправляйся и ты со всеми. Губернатор обещал за тобой присмотреть, отдать учиться в пансионат. Ты, еще совсем мала, чтобы тут сгинуть вместе с нами, ‒ выговаривал своему помощнику есаул, путаясь, обращаясь к нему, ‒ то, как к парню, то, как к девице. Было заметно, что смущен есаул, нежности ему неведомы, попытки сказать что-то душевное заканчивались неудачно.

Удалая противилась, а понимая, что хочет отправить есаул ее с полуострова, сидела молча, опустив черную с косичками голову, и была ни жива, ни мертва.

Нет, брат-девица, ‒ нашел таки форму обращения есаул к Удалой, ‒ надобно ехать. Я уже и с губернатором все обговорил.

Утром шестого апреля на причале собрались те, кто должен был отплывать из бухты и те, кто оставался. Собрались все, не было только Удалого. Мартынов обыскался девицы, но скоро понял – дело это бесполезное: брат-девица схоронилась, и найти ее не удастся до тех пор, пока судно не уйдет из порта.

‒ Так, где ж твоя подопечная? ‒ прощаясь с есаулом, спросил с улыбкой Завойко, вспомнив о просьбе Мартынова.