В разговорах с местными, опьянев от тепла, от которого отвык, и от еды сытной, горячей, слушал Мартынов россказни о том, что велик был Охотск, да весь вышел.

Местный, лоцман морской, а ныне сторож береговых сооружений, в которых пока еще хранилось какое-никакое имущество Русско-Американской компании, Егор Полыхаев, сокрушался:

‒ Как перевели на Камчатку из Охотска порт и школу навигацкую, учрежденную еще Берингом, стало печально здесь. Что остается тем, кто ныне должен здесь выживать? Охота, рыбная ловля? Даром, что и место называется Охотск? Кто вспомнил, что имя это от реки, а не от нынешнего промысла убогого, мирского. Когда-то мореходами и кораблями славился Охотск, а ныне… сникло поселение поморцев, молодежь уезжает учиться в Аян, в Иркутск.

‒ Вот ведь, как, ‒ вставил слово местный мореход, бывавший не раз в Русской Америке, навигатор Павел Ионов ‒ подзабыли многие, что именно здесь строились, возводились пакетботы «Святые Петр и Павел», на которых сам Витус Беринг открывал Авачу да острова Командорские, где и сложил голову свою великий мореход.

‒ Говорят, ‒ встрял в беседу Полыхаев, ‒ что и домовина для Беринга и крест, большой, добротный из досок и бруса, из которого его «Святой Петр» был выстроен, стоят теперь на островах Командора. Вот так выходит, ‒ не нужен больше Охотск, не строят тут больше кораблей и тот крест командорский как крест по Охотску. Не нужен порт здешний нынче так, так как он был нужен иркутским купцам, самому Григорию Шелехову.

И то верно, трепыхался на ветру у конторы Русско-Американской компании изрядно выцветший, с бахромой ветхости стяг с гербом Охотским, на котором уместился и бабр с герба Иркутского, а на поле голубом – два якоря делили полотнище крест-накрест и венчал герб штандарт морской.

‒ Воды много утекло, вдоволь чего сменилось и усохло, братцы, ‒ утешал мореходов Мартынов. ‒ Растет Россия, удобнее для нее новые удаленные места, в последние годы открытые осваивать. Это, как одежды не по росту хочется сменить, хотя бы и привык ты к ним.

‒ Смелый ты человек, Платон, Смелый да разумный. Что тут скажешь? Наливай горькой, а то ведь завтра в дорогу по зимнику вьюжному, ‒ кто угостит раба божьего, кто приголубит в этих бесконечных снежных пределах, где даже зверье под снегом прячется от холода лютого.

С утра покатили. Собаки, засидевшиеся на привязи, словно ждали команды, ‒ загребли когтистыми лапами и, поскуливая, подгавкивая от нетерпения, пошли разгонять нарты груженые провизией. Пошли по льду, уходя порой на берег, если тросы не давали идти морем. Ночевали, устроив балаган из выделанных искусно шкур оленя, не новых, ‒ мягких. Такими же шкурами укрывались и спали прямиком на снегу, но под крышей. Собаки ютились рядом, свернувшись на снегу, и стойко переносили стужу. В пургу порой вставали, и собак вовсе не было видно под снегом. Но по команде ошалевшие ото сна, поскуливая они выскакивали, повизгивали в ожидании своей порции мороженой рыбы и бодрого окрика погонщика.

Порой удачно место для ночевки устраивалось среди торчащих торосов, ‒ оставалось только крышу соорудить. Двигались вдоль берега, и пока было вдоволь сухостоя, палили костер и кипятили воду, варили похлебку. Чем далее уходили на север, лес становился совсем чахлым, и у берега порой невозможно было под снегом найти дров. Ночевали в таких случаях без огня и на утро голодные, едва-едва пожевав юколу или вяленого мяса, двигались дальше.

От Охотска до ближайшего поселка и государственного поста Гижигинска на берегу реки Гѝжига полторы тысячи верст. Дорога эта совсем не обжита, даже каких-либо поселков или стоянок на пути не отмечено.

‒ Ну, коли свезет – встретите кочующих по тундре оленеводов северных. Да только с ними нужно ухо держать востро: народец-то диковатый, могут и шалить, ‒ напутствовали Платона в Охотске местные.

На середине пути до Гижигинска, уже выбившись из сил, подцепив простуду, с обветренными до кровавых рубцов лицами Платон и Рябина увидели несколько чумов заметенных снегом. Дымы над куполами среди безмолвной заснеженной ледяной пустыни указывали, что жизнь еще теплится здесь под изношенными шкурами ветхого жилья. В одном из чумов Платон и его помощник нашли живых, подобных высохшим мумиям людей в неопрятных кухлянках с необычайно воспаленными глазами. Было понятно, что здешние люди не здоровы и болезнь эта очень опасна. Толком, не разобрав, что отвечали им эвены, но понимая, что помочь с провизией очевидно здесь не смогут, решили все же остаться на ночлег. Унылая ночь под шатром пустого чума при тусклом огне догорающего костра прошла в тревоге за дальнейший маршрут. Корм для собак был на исходе, рабочих псов осталось только половина, а идти через снежную поземку, при резком боковом ветре было тяжко. Порой снега у берега с подветренной стороны было столько, что приходилось пробивать тропу впереди собачьих нарт, чтобы выбившиеся из сил хвостатые помощники могли преодолевать препятствия. Мороз лютовал, и при ветре от него не было спасения, и только энергичная работа спасала, но тут же и выматывала, отнимая силы.

И тут случилась беда. Рябина расхворался, и идти скоро совсем не смог. Согреть воды, чтобы напоить больного не было возможности, и пришлось, сделав долгий привал везти больного на санях. Собаки едва справлялись, и приходилось Платону самому впрягаться и тащить нарты вместе с собаками.

Рябина бредил, его бил озноб, пробивал пот и на стылом ветру, без движения он скоро скончался, тихонько угаснув и оставив о себе только добрую память.

Скорые похороны в снегу на берегу моря на берегу залива с сияющим, выметенным в этом месте льдом, на самом восходе низкого солнца, сменились спешным переходом. Платон сам чувствовал, как силы покидают его. Без теплых ночевок, горячего питья, среди снегов, уже изрядно ослепнув от снега, и отморозив пальцы, хотелось добраться до пристанища, хоть какого-либо, чтобы хотя бы на несколько часов в тепле обрести покой, прикрыть глаза, спокойно уснуть.

Несколько суток после смерти Рябины прошли, как один затянувшийся, наполненный тяжким трудом день. Откуда берутся силы, было непонятно. Источник энергии, казалось, пересох давно, но прикорнув, свернувшись калачом рядом с собаками, среди которых теперь, укрывшись шкурой и подстелив другую, спал Платон три-четыре часа и вставал. Утерев лицо снегом, отринув, таким образом, свою слабость, вползающую в плоть во время сна, поднимал собак. Осмотрев упряжь, раздав по мерзлой рыбине, дождавшись, когда псы управятся, двигался вперед, не видя впереди ничего нового: только заснеженная равнина побережья, изгибы заваленных снегом сопок и дальние, теряющиеся в дымке, заснеженные же опять, склоны далеких гор. Белое безмолвие, одиночество разрывали суть человеческую, морозили не только тело, но чувства, ‒ человек терял себя, и только движение, только воля идти вперед спасали.

Всю дорогу после встреченного стойбища, убившего Рябину, Платон чувствовал себя больным. Знобило, мутилось сознание, но было понятно, останавливаться нельзя, остановка – это смерть. По внешнему виду умершего Рябины, вспоминая его хворь, Мартынов понял, что это эпидемия холеры скосила людей. Злая, страшная эпидемия пришла и добила ослабевших за зиму эвенов. Теперь он боялся, что и его защепила тяжелая болезнь и каждое утро, проснувшись, пытался понять – сможет ли он встать и идти.

Он вставал. Он вставал и шел делать то, что он мог делать и гнал собак из последних сил. Сил хватило и ему и оставшимся в живых псам добраться до стен городка среди заснеженного поля, вьющегося мимо русла речки под ледяным и снежным покровом. Казалось, что поселение за высоким частоколом вымерло, так было пустынно вокруг и было странно, что даже снег лежит у строений не тронутый людьми.

Но скоро обостренное в походе обоняние уловило запах дыма и первый человек – укутанный в тяжелую доху из оленьей шкуры, вышел ему навстречу. Было заметно, как обескуражен этот упрятанный в мех человек. Он смотрел пристально, молча и только черные глаза, отражали его состояние. Скоро подошли еще двое, и уже осмелев, местные жители, которые несли охрану на бревенчатом рубеже городской крепости, сблизились, осторожно ступая, и взялись расспрашивать и осматривать прибывшего измученного человека.

Скоро разобрались, когда главный в крепости чин, назначенный комендантом Гижиги раскосый Мартын Краюхин, рассмотрел бумаги от губернатора с указанием оказывать всяческую помощь и исполнять просьбы есаула Платона Ивановича Мартынова, исполняющего важнейшее поручение самого Императора Российского.

Первым делом Платон попросился в баню. Отогрев исхудавшее за дорогу тело, до самых глубинных частей организма, раскиснув сразу после первой чарки крепчайшего самогона, Платон ожил к утру и взялся тут же давать распоряжения.

‒ Так, други, собак мне свежих соберите в упряжь, для собак рыбы мороженной, припасы в дорогу. А еще мне нужен сопровождающий – ловкий, молодой, но опытный в делах, чтобы с собаками мог управиться.

К следующему дню все было исполнено. У избы, где поместили Мартынова, уже поскуливали собаки, собранные со всей Гижиги, нарты, на которых он прибыл, правленые, заново подбитые мехом, стояли рядом, как новенькие, заполненные кожаными мешками с рыбой, вяленым мясом. Тут же крутился и назначенный с ним в поход невысокий щуплый паренек – по всему было видно, что якут в оленьей кухлянке, укрытый до глаз и в собачьих унтах. Лица молодого человека почти не было видно под капюшоном, да Платон и не приглядывался: есть человек в дорогу и ладно, ‒ там разберемся, на что годен.

Подошли провожающие. Комендант Краюхин, кивнул в сторону объявившегося паренька, пояснил:

‒ Мы тебе в дорогу нашли помощника: cирота, ‒ семья погибла нынче осенью, как грянула да настигла в пути непогода. Подобрали в тундре наши охотники. Бери, ‒ поможет. Совсем еще показаться может ребенком, но дело знает, коли с семьей кочевал, а значит и выдержит переход на славу.

‒ Как вышло-то, что погибли?

‒ Да кто его знает. Семья смешанная была: мужик русский из сосланных, а баба якутянка. Как будто приболели заразой какой. А сошлись они здесь в Гижигинске, да и откочевали на вольный выпас подальше от властей. Выходит сиротка, что тебе советуем – сахаляра. Так у нас зовут детей от помеси с якутами. Народ образуется, должен я сказать, от смешения кровей ‒ крепкий: сильные да рослые, ‒ не в пример якутам, но такие же выносливые.

Мартынов покачал головой и отметил, что парнишка и правда шустрый, на месте не сидит, дело знает и совсем не нуждается в понукании.

‒ Ладно, возьму с собой: мне помощник глянулся, ‒ принял решение Мартынов и не обратил внимания на то, как усмехнулся комендант Краюхин, спрятавший улыбку в густые усы и бороду.

Ушли в дорогу в начале февраля. Снег был уже не январский, а плотный, отшлифованный переметами, местами твердый до наста. Идти по такому снегу и проще, ‒ пока твердь под ногами, но порой наст резко заканчивался, и попадали, разогнавшись в перемет и нет, нет, да летели с саней в снег, и приходилось выбираться, поднимать нарты, расправлять упряжь собак. Ездовые псы, крепкие, еще не уставшие, тянули хорошо, показывая выучку. Помощник, которого назвали при встрече Удалай, оказался сноровистым и терпеливым. А еще важно, для поездки на собаках по заснеженному побережью, – легкий телом. Теперь на свежих собаках по равнине и вниз по склону ехать можно было вдвоем. Мартынов ходил уже плохо. Опухшие от невероятных нагрузок и застуженные ноги с обмороженными и кровоточащими пальцами не позволяли так, как прежде, весело скакать за собаками. Завалившись в нарты, Мартынов упорно смотрел вперед в бескрайнюю снежную пустыню и просчитывал, сколько еще времени у него есть, чтобы добраться, не расхворавшись, не расклеившись телом. Хватит ли у него сил доставить срочную депешу губернатору Камчатки. На привале, выпив бодрящего горячего кипятка с настоем трав, что есаулу выдали в Гижигинске, взялся есаул готовить Удалого, как стал называть он своего помощника, к тому, что если что случится с ним, он самостоятельно доставил письмо-указ, не мешкая. Удалой слушал, часто моргал, но по его черным глазам понять было невозможно, доходит до него смысл сказанного или нет. Мартынов для убедительности доставал свиток, упакованный в плотный кожаный футляр, показывал Удалому и объяснял, что если он сляжет или помрет, чтобы этот футляр он вез в Петропавловск. Для убедительности Мартынов, изображая свое нагрянувшее недомогание, ложился в нарты и закрывал глаза, складывал руки на груди и требовал от Удалого, чтобы тот показал, что он будет делать в таком вот случае. Удалой подходил на зов и с третьей попытки, смеясь по-детски, забирался к Мартынову за пазуху и доставал заветный футляр. Сложнее всего было объяснить малому, куда он должен был привезти этот футляр. С этой целью Мартынов доставал свернутую, изрядно потрепанную в походе карту, и указывал рукой направление, в котором они двигались, пытаясь показать Удалому на карте то место, куда они направляются. Паренек весело глазел, что-то бормотал, скаля белые молодые зубы и, казалось, совершенно не понимал, что от него требует есаул.

Устав от наставлений Мартынов безнадежно махал рукой, сопровождая жест отчаяния крепким словцом, отставал от Удалого. Тот, кажется не менее Мартынова, устав от учения и наставлений, уже крутился возле собак, проверяя упряжь, очищая лапы животных от намерзшего льда, осматривая их, и смешно щупал носы хвостатых, прикасаясь к ним собственным носом, обхватив и удерживая голову пса руками. Собаки уже знали такую процедуру, и, казалось, с удовольствием, только слегка поскуливая, давали себя облапать. Удалой смеялся тихонечко, совсем, как-то по-детски, и шел разводить костер, чтобы напоить отваром Мартынова.

На пути был обширный Пенжинский залив, обходить который было делом долгим, тяжким. По льду, перемятому приливами-отливами было попроще, даже не смотря на торосы долгими грядами тянувшиеся поперек залива. Задул тягунок – плотный тугой ветер, выметая снежные языки, подгонял поземку по снежному полю. Скоро небо затянуло тучами, пошел снег и тягунок-хиус, словно выросший возмужавший несмышленыш, разыгрался в свирепую пургу. Неутомимый Удалой взялся вести нарты и бежал впереди, держа за упряжь вожака. Его легкая фигура в кухлянке, казалось, готова была взлететь под напором встречного ветра, и сам он, словно парил над снежной равниной – ног видно не было из-за плотной поземки и только устремленная наклоненная вперед фигурка являли небывалую целеустремленность и уверенность. Мартынов подивился мальцу, и, качнув головой, подумал, что вот ведь повезло такого заполучить помощника: молчит, сопит да дело делает и спать вместе под шкурой, ‒ куда на пару уютнее.