Было видно, как побежали, не стерпев напора русских, солдаты десанта, а впереди были уже видны гребень сопки и отчаянно мечущиеся у края обрыва солдаты противника: перед ними разверзлась круча скалистого спуска к воде. Десантники смотрели вниз, затравленно суетясь и озираясь на приближающиеся группы защитников порта и наконец, решившись, начинали спускать, но срывались, падали на камни и разбивались, калечились и уже малоподвижные ждали смерти, превозмогая боль среди камней. Те, что сумели спуститься и еще способные идти, кинулись вдоль берега к оставленным при высадке шлюпкам.

Отступая вверх по склону, частично отрезанные от пологого берега, солдаты десанта оказывались на краю высоченного обрыва к берегу бухты. И тут пришло возмездие – приходилось многим прыгать вниз, спускаться по круче, обрываясь в спешке: десятки солдат покалечилось, унося ноги к усыпанному камнями берегу, устремляясь к шлюпкам. С кораблей пытались обстреливать контратакующих защитников, но скоро стали сниматься с якоря, опасаясь захвата шлюпок и атаки на абордаж. Шлюпки и боты были заполнены раненными, искалеченными при падении с кручи десантниками, и путь по морю был для них непрост: грести веслами способны были не все.

В коротком, жестоком бою, на грани отчаяния, враг был сброшен с Никольской сопки в море. На склоне сопки среди русских берез в высоченной камчатской траве десантники оставили знамя британской королевской морской пехоты и десятки убитых десантников. Потери десанта оказались настолько значительными, что решиться на новую атаку, враг уже смог.

Через неделю после прихода в бухту, предприняв два неудачных штурма, флотилия союзников утром ушла из бухты. На берегу в заливе Тарья остались многочисленные захоронения павших, среди которых могилы командующего эскадрой, командира десанта, убитых солдат и матросов. Многие десантники остались на дне бухты, которую они пытались захватить.

Атака была отбита, но было ясно, что это временное отступление, после которого следует ждать нового приступа враждебной эскадры, более подготовленной, чтобы добить защитников порта.

Александра Максутова перевязали наспех, на носилках спешно доставили в лазарет. Здесь лейтенанта и встретила Сероглазка, с самого утра занятая ранеными. Александр был без памяти, его тело, искореженное пушечным ядром, требовало срочной и серьезнейшей медицинской помощи, но единственно, что смог сделать лекарь, это провести операцию и убрать раздробленную и совершенно уже бесполезную для живого князя руку.

Погода не баловала на исходе лета защитников порта: пошли дожди, сырость проникла в полуразрушенный попаданием ядра дом. Сероглазка металась между раненными, оказывая им помощь, и всякий раз возвращалась к лейтенанту. Плакать сил не было, страданий молодого человека это не облегчало, а помочь умирающему и еще совсем юному герою не было возможности. Оставалось только молиться, что и делала Сероглазка, поставив образ Николая Чудотворца у изголовья князя Максутова.

Князя навещали многие. Приходил Завойко с супругой, сослуживцы с «Авроры». Положение князя Максутова было ужасно: в горячке, без руки с ужасными травмами спины, он едва мог шевелиться и очень страдал от боли. Через неделю мучений князь скончался от ран и был похоронен на берегу бухты в отдельной могиле, над которой позже установили металлические ажурный крест и высокую ограду.

Часто приходила к могиле князя Сероглазка. Здесь у земляного холмика на склоне сопки, обращенной в сторону бухты и порта, которые защитил Александр, много было передумано и вспоминалось только хорошее: добрые слова и те чувства между молодыми людьми, которые разгорелись, но остались лишь в памяти, как воспоминания о нереализованном чувстве.

За свой подвиг князь Александр Максутов был награжден орденом Святого Георгия.

К сожалению уже в двадцатом веке, в период Советской власти могила молодого совсем офицера, героя, подвиг которого был значительным, как пример стойкости, веры и преданности Отечеству, оказалась утерянной.

Дальняя зимняя дорога

В Иркутск с Камчатки донесение о сражении в акватории Авачинской бухты прибыло уже глубокой осенью. Отличившийся в боях князь лейтенант Дмитрий Максутов, брат героически сражавшегося и погибшего Александра, с честью доложил губернатору Муравьеву об итогах сражения и о положении города в ожидании нового штурма. Что таковой последует с наступлением лета, не сомневались ни в Петропавловске, ни в Иркутске.

Губернатор Муравьев рассуждал относительно положения дел с обороной порта на Камчатке, собрав чиновников администрации губернатора:

‒ Помочь Завойко с отражением грядущей осады и атаки нам недостает сил. Противник зол за первоначальный свой провал и наверняка пришлет флот по более того, что был изначально. Такая, знаете, поднялась шумиха в европейской прессе, что будь жив адмирал Прайс, он уж верно снова бы убил себя, не стерпев яростной критики в свой адрес. Такие вот дела, господа! Дела скверные! Как бы нам не потерять славную бухту Авачу! Займут англичане, потом много сил придется потратить, чтобы воротить землицу и порт нашенские.

‒ Так, что нам Николай Николаевич, делать? Будет ли указ из столицы? Время идет, не пора ли отправить курьера с приказом губернатора, чтобы успеть к сроку.

‒ Ждем, господа. Распоряжаться территориями Отечества нашего мы не в праве. Будем надеяться, ‒ успеет указ в срок. Поймите – уйдем из порта, можем его потерять на века.

В первых числах декабря в Иркутск «прилетел» на взмыленных лошадях курьер из столицы. Сразу несколько указов, письма и пресса из Санкт-Петербурга достигли адресатов. Один из указов касался судьбы камчатского гарнизона и порта, только в августе героически отбившегося от эскадры союзных войск. В указе предписано, что следует эвакуировать гарнизон и вооружение обороны порта, увести из гавани русские корабли в направлении устья реки Амур, чтобы военное имущество и победа врагу не достались.

И вот пятого декабря курьер передал срочную депешу в канцелярию генерал-губернатора. Муравьев тут же отдал приказ срочно найти есаула Платона Мартынова, уже намеченного заранее для отправки на Камчатку.

Повод отправить Мартынова был забавный. Однажды летом Муравьев ехал через Иркутск и возле одного из трактиров, на выезде из города в сторону Московского тракта, увидел, как крепкий человек средних лет без шапки на голове, одетый по простецки, лупцует торговца питейной лавки. Попавший под руку мужчине торговец от удара в подбородок, улетел к дороге и едва не угодил под губернаторскую карету. В облике драчуна проглядывалась воинская стать, и Муравьев не ошибся: когда дерущихся разняли, удалось установить, что драчун – есаул казачьей сотни, расквартированной в Иркутске, Платон Мартынов. Тут же Муравьев припомнил, что уже однажды подписывал бумаги с упоминанием есаула, отличившегося в тушении пожара в предместье Иркутска. Тогда спас есаул из дома ребятишек и женщину, по всему мать детей. Есаула наградили денежным призом, но вот теперь за учиненную драку видимо придется наказать, подумал Муравьев и взялся расспрашивать о причинах рукоприкладства.

‒ Так мордует женку свою, Ваше высокоблагородие, ‒ ответил есаул, глядя прямо, без смущения на губернатора, слегка подергивая нервно рыжеватым усом. ‒ Бьет почем зря, а вчерась так приложился, что слегла баба, того и гляди помрет.

‒ Все ты брешешь, морда, ‒ вдруг расхрабрился соперник Мартынова при виде Муравьева, его помощников и пристава, который тут же объявился, как увидел, что делом заинтересовался сам губернатор.

Оказалось на поверку, что жена лавочника спуталась с есаулом, а муж в отместку, побаиваясь наказать крепкого и отчаянного Мартынова, взялся колотить супругу. Мартынов тут же вмешивался и пугал поначалу лавочника расправой, если тот не перестанет распускать руки. Но лавочник не угомонился, ‒ вот разборка и состоялась. Яркий итог ее был на опухшем окровавленном лице лавочника.

Муравьев тогда не нашел времени разобрать конфликт и поручил заняться этим пристава, но Муравьева запомнил. Конфликт быстро уладили, женка лавочника повинилась и побожилась более с есаулом не встречаться, а Мартынову воинский начальник гарнизона выписал арест на неделю на местной гауптвахте. Тем дело и завершилось, знать до новой выходки неспокойного есаула.

Теперь вот нужен был отчаянный и неравнодушный человек для исполнения поручения по доставке приказа губернатору Камчатки Завойко. Муравьев долго не думал, тут же приказал найти и доставить к нему есаула Платона Мартынова. Умел Муравьев найти нужных для исполнения труднейших заданий достойных людей. Отправить штатного курьера, опытного и готового услужить в данном случае было не лучшим решением. Дорога предстояла труднейшая, по которой курьеры ездили крайне редко, ограничиваясь поездками до Якутска по сложившемуся уже по Лене-реке пути. Зимой добирались на лошадях по льду реки от станции к станции, летом же отправлялись в дальний путь на баркасах, ‒ благо, что река своим течением помогала, ‒ не перечила. Но тут нужен был отчаянный упрямец, честолюбец и щедрый душою, преданный службе необычайно сильный духом и телом человек.

‒ Такой сгодится, ‒ решил после раздумий Муравьев.

Мартынов прибыл в резиденцию губернатора уже через час и предстал перед Муравьевым. Губернатор оглядел несколько заспанного есаула, справился, как идет служба казаков, и, не дослушав бодрого ответа, что мол, все хорошо и готовы с усердием служить губернатору во славу Отечества, изложил приказ:

‒ Поручаю тебе есаул важнейшее поручение, от которого зависит судьба порта Камчатского и людей наших, ‒ там, на краю земли охраняющих рубежи Отечества. Следует незамедлительно отправиться в дорогу и доставить, как можно скорее приказ об эвакуации порта и всего гарнизона.

Было заметно некоторое замешательство есаула, но он тут же, сведя густые свои брови к переносью, ощетинившись свежестриженными усами, бодро ответил:

‒ Рад быть полезным делу службы и Отечеству, Ваше Высокопревосходительство господин губернатор! Будет исполнено надлежащим образом и в срок!

‒ И как же ты это сделаешь? Что думаешь об этом? До Петропавловского порта восемь тысяч верст без малого! Это три месяца пути по зимней дороге. От Якутска и вовсе почти нет селений и каких-либо станций для получения провианта и смены лошадей. Да и лошади там вряд ли будут пригодны, ‒ нужны собаки или олени.

‒ Господь поможет! Дело это важнейшее, а значит нужно сладить его! ‒ бодрясь, ответил есаул, уже было заскучавший на приеме у губернатора.

‒ Когда отправиться сможешь, есаул?

‒ Так завтра с утра и тронемся с денщиком Рябиной. Толковый он у меня парень. Я с ним уже не первый год и уверен в нем.

‒ А что за имя такое у денщика-то?

‒ Рябоват парень, но исполнительный да отчаянный, а как набедокурит, краснеет как ягода, ‒ вот и прозвал рябиною. А так ‒ Ванька он, ‒ из крепостных с Рязанщины.

‒ Дело сладите, тебе оклад годовой, чин и орден выхлопочу, а Ваньке-Рябине добьюсь вольной, к делу знатному определю. Давайте, ребята, не подведите меня, не дозвольте супостату разгромить гарнизон, поглумиться над русскими людьми и дальними владениями Отечества.

Долгая дорога от Иркутска до Качуга и наезженному зимнику по льду сибирской реки Лена до Якутска заняла весь декабрь. В январе уже, отоспавшись в тепле в двухэтажном особняке Русско-Американской компании, посетив Троицкий собор, истово помолившись и поставив свечи за здравие, двинулись дальше, снарядив собачьи упряжки. Впереди лежали сотни верст Аянского тракта до Охотского моря. С божьей помощью в середине января были уже на морском побережье в Охотске, где удалось передохнуть пару дней, поменять собак, запастить припасами, мороженой рыбой для собак.

Перед Платоном Мартыновым и Рябиной простиралось море Охотское, именуемое ранее беспокойными купцами Камчатским и Пенжинским, и Морем-Акияном. Не внове было ходить русскому человеку за Море-Акиян, но по зимнику такого никто не мог припомнить. Весь простор морской от берега и вдаль, до скончания видимости, застилался безбрежной снежной искореженной торосами поверхностью, которую следовало преодолеть, не считаясь с размерами, и быть как можно скорее на противном берегу.

‒ Напасть ты моя, ‒ сокрушался Рябина, изрядно выбившийся из сил за долгий, более пяти тысяч верст путь, на котором мороз со снегом, сменялся снегом да морозом, пургой жгучей, то в лицо, то вдогонку, а вокруг стояла тайга, увешанные снежными гирляндами лесные угодья, которым казалось, края нет. А вот теперь переменилось все. Подступившая к берегу у Охотска тайга напирала на море, но далее уреза воды, что дыбился нынче ледяными глыбами, шагнуть не могла.

А море, словно убежавшая гулена, что все лето шебаршила волной, ‒ словно ворожила, завлекая и отталкивая тех, кто желал владеть водной стихией. Вода соленая морская ворошила гальку, плескалась прибоем, подмывала порой бережок, увлекая за собой откатываясь зазевавшиеся, потерявшие опору дерева. Но вот грянул зимний издох, ‒ уснуло в летаргии все до весны и до лета, море сковалось панцирем и угомонился Море-Акиян до времени. Но, сказывали знающие, что так у берега все угомонилось до весны, а в отдалении на десятки верст лед может быть и не сплошной, а ломаный, на ретивой волне качается и не даст ходу, вздыбливая торосы, громоздя белесые, на изломе голубые гребни.

Тайга приморская также уснула, упившись летними соками земли. Но льды Охотские не были столь просты: топорщились глыбами торосов и уже у берега громоздились навороты ледяные и уходили гребнем в море, словно омертвевшие до весны волны.

‒ По такому морю идти – морока одна да погибель. А еще промоины и трещины. Нет, брат, Рябинушка, пойдем бережком, а если где залив какой встретим, вот тогда и подрежем путь по льду на пробеге длиною в день, ‒ поделился планом Мартынов, отметив, с каким удивлением и тревогой смотрит вдаль его помощник.

Здесь в Охотске удалось передохнуть. Народ местный, как мог, поддержал курьеров губернатора, обогрел и обеспечил провиантом, поменял собак в упряжи, дал возможность и отоспаться после бани и разговеться, ослабляя напряг тяжкого пути.