– Ты водичку-то на бревна полей, не ленись! Тягать пушки будет полегче! – слышались команды опытных шкиперов, наставляющих молодых солдат, занятых перетаскиваем пушек.

С прибытием солдат и команды транспорта под началом Завойко для отражения атаки находилось почти тысяча воинов – артиллеристов и стрелков. Этого конечно было недостаточно в полной мере для отражения атаки, но, тем не менее, это уже была достойная сила, способная, как показали дальнейшие события, к сражению, значение которого трудно переоценить по важности для России.

В середине июля в насторожившуюся бухту зашло американское торговое судно «Нобль» и тут же стало известно о том, что Британия с Францией объявили войну России, о чем извещало доставленное американцами уведомление от консула России в США.

После полученного официального извещения Завойко взялся решительно строить оборону, латать явные в ней прорехи и формировать строевые части для ведения боя с десантом неприятеля.

Порт и все взрослое население побережья Авачи взялись спешно готовиться к отражению предполагаемой вражьей атаки, укреплению батарей. Срочным распоряжением вызвали всех способных к сражению мужчин из далеких и ближних поселений. Вскоре прибыл отряд охотников из Мильково и Нижнекамчатска.

Батарея Александра Максутова разместилась на пологом пляже между сопками Никольская и Сигнальная и получила название «Перешеечная». Здесь не было возможности выкопать глубокий окоп, ‒ не давала скала под песком, а там где можно было все же заглубиться, вода начинала поступать в траншею, поэтому обходились насыпным бруствером, укрепляли его камнями, стволами деревьев, прутьями ивы, но защита выглядела слабенькой, и укрепить ее было нечем.

Губернатор Завойко, обходя линию обороны со своим помощником инженером Мровинским, оглядел батарею Максутова и, качая головой, отметил, что открыта со всех сторон батарея для обстрела и практически не защищена.

‒ Что еще можно применить для укрепления бруствера? ‒ обратился в Мровинскому Завойко.

Военный инженер развел руками:

‒ Ничего тут более в спешке не сделать. Камни выкладывать не стоит. При ударе ядрами камни разлетаются множеством осколков, словно после разрыва бомбы, и урон будет страшный.

‒ Прямо скажу, гибельное место тебе досталось лейтенант, ‒ обратился к Максутову Василий Степанович, отметив, что сделано для защиты батареи все что возможно, но батарея как на ладони перед неприятелем.

‒ Смертельное дело тут будет, как начнется брань. Храни вас Господь!

‒ Сдюжим, Ваше Превосходительство, ‒ бодро отрапортовал Максутов, думая в этот момент более о назначенной вечером встрече с Сероглазкой у Култушного озера.

Молодости свойственно быть беспечными, ценя заботы сердечные не менее, а часто более, дел насущных и опасностей грядущих: в радости мы беспечны, тружениками становимся в лихие времена.

Совсем недалеко, но отделенная от батареи Александра узкой протокой входа во внутреннюю бухту, разместилась батарея брата Дмитрия. Можно было видеть, как кипит работа на Кошечной батарее под командованием Дмитрия и братья порой ближе к вечеру переговаривались, не имея возможности сойтись близко, через водную преграду, отделяющую перешеек между сопками и песчано-галечную косу. Чтобы встретиться, обнять брата, Александру следовало со своей батареи обойти внутреннюю бухту, разместившуюся за Никольской сопкой, по берегу и попасть в порт к причалу, и далее по косе можно было подойти и к батарее брата.

Работа по укреплению батарей продолжалась до середины августа с раннего утра и до темноты. Помогали все, кто мог держать лопату и пилу: плели загороди из прутьев, отсыпали бруствер камнями и песком. Враг не появлялся в бухте и уже заговорили о том, что может и не придут англичане с французами, как среди белого дня грянуло: в полдень 17 августа 1854 года передовые посты на маяках Авачинской бухты обнаружили эскадру из шести кораблей.

В Петропавловске прозвучал сигнал боевой тревоги, загромыхал грозно колокол Петропавловского прихода.

От эскадры отделился трехмачтовый военный пароход и взялся промерять глубины на подходах к мысу Сигнальный и входу во внутреннюю гавань порта. Над пароходом развивался флаг США, государства не враждебного России, и навстречу ему, учитывая военное положение, выдвинулся портовый бот для уточнения принадлежности и целей визита. Этот жест был скорее страховочный, поскольку оставшиеся на рейде корабли без вымпелов вполне угадывались, как отмеченные моряками в порту Кальяо в Перу с прибывшего накануне фрегата под командованием Ивана Изыльметьева. Это, безусловно, были именно корабли объединенной эскадры враждебных России государств.

Командовал эскадрой адмирал Дэвид Прайс всю жизнь посвятивший службе на флоте Ея Величества королевы Виктории. Накануне войны Прайс был назначен командующим Тихоокеанской эскадрой и сам возглавил экспедицию по захвату порта в Авачинской бухте, явно гордый назначением.

Адмирал Дэвид Прайс был обескуражен. Промер глубины военным пароходом на подходах к мысу Сигнальный и входу в гавань Авачинской бухты был прерван атакой высланного от причала бота и, опасаясь повреждения, пришлось ретироваться. После совещания на следующий день, не получив ожидаемой мирной сдачи порта и оценив при визуальном осмотре укреплений, что русские основательно подготовились к обороне, пароход «Вираго» вышел на боевые позиции и атаковал, быстро перемещаясь, прощупывая, береговые батареи противника. Ответ русских был ожесточенным и дьявольски точным. Прайс отмечал, как раз за разом плотно и точно ложатся ядра русских пушек к борту парохода и еще раз с сожалением припомнил, как четыре месяца назад в порту Кальяо в Перу упустил русский фрегат «Автора» и теперь боевой корабль был замечен у портового причала.

− Пушки сняли и установили на берегу, − оценил Прайс, с сожалением отметив еще раз насколько точны канониры, упущенного на рейде Кальяо фрегата.

Адмирал с утра отведал чаю со сливками и вышел на мостик своего фрегата оглядеть красивую бухту в преддверии осени и вновь с удовольствием оглядел сформированную природой гавань: она была прекрасна. Узкий вход со стороны океана, большая глубина и укрытые внутренние бухты были идеальны для организации крупного порта. Скалистые малодоступные с суши берега надежно могли укрыть причалы от атак сухопутных войск. В отдалении высились высоченные вулканы с вершинами в снегу. Еще вчера снега не было на склонах огнедышащих гор, а уже сегодня, в такое ясное солнечное утро на фоне голубого чистого неба, вулканы смотрелись невероятно красиво.

− Прекрасная бухта. Здесь Британия создаст замечательную военную морскую базу для управления в этой части света, − высказался Прайс подошедшему капитану фрегата.

Капитан, моложавый Джеймс Олдридж, закивал, огладывая скалистые берега бухты Тарья:

− Согласен, сэр. Подобных бухт немного в мире. Здесь можно выстроить мощную военную гавань и торговый порт и контролировать всю акваторию от Китая и Японии до побережья Америки и держать дикую Россию в узде, не давая им выхода на восток. Места здесь более чем достаточно, а бухта прекрасно укрыта от океанских штормов.

− Вы правы, Джеймс. Мы сделаем большую работу по завоеванию влияния в Тихом океане. Опираясь на здешний порт, усилив его защитными редутами, железным кулаком ‒ всеми силами британского флота выбьем дух из славян – давних наших оппонентов за контроль над континентом.

Стали выдвигаться, чтобы прощупать редуты вдоль скалистых берегов. Русские ответили: и ядра, и бомбы легли у бортов. Одна из гранат ударила в основание мачты и, откатившись, закрутилась, и через мгновение полыхнула огнем. Тем не менее, граната только снесла ограждения на палубе, не причинив кораблю особого ущерба, но, когда рассеялся дым, офицеры на мостике увидели лежащего адмирала Прайса. Под распластанным на палубе адмиралом растекалась кровь, в которой отразилось высокое и чистое в это время камчатское небо и купола чадящих вулканов. Рана на виске адмирала указывала на мгновенную смерть.

Капитан Олдридж приказал унести побыстрее капитана в каюту, чтобы подчиненные не видели поверженного командующего, но скоро по фрегату разнесся слух о самоубийстве Прайса: мало кому верилось, что от одной русской гранаты может быть такой урон.

− «Скверная примета! Первый убитый и тот ‒ сразу командующий» − подумал Олдридж и поддержал слух о случайной смерти Прайса при неосторожном обращении со своим пистолетом.

На следующий день, оправившись от гибели адмирала Прайса, было принято решение принявшим командование над эскадрой контр-адмиралом Фебврье-Деспуантом атаковать порт по ранее установленному плану.

Основная часть кораблей сблизилась с берегом. Перед входом в порт, по правому борту на скалистом берегу Красной сопки стояла батарея, прозванная Кладбищенской из-за близости городского кладбища. Развернувшись правым бортом, корабли эскадры взялись уничтожать батарею плотным огнем. Кладбищенская батарея отбивалась тремя орудиями и силы были не сопоставимы. Десятки пушек с кораблей атаковали врытые в землю орудия русских, и после часа пальбы батарея была разрушена полностью: пушки опрокинуты, капониры, бруствер из камней и грунта разбиты, вырытый окопчик завалило землей. Оставшиеся в живых и способные еще двигаться артиллеристы отошли, предварительно заклепав и приведя во временное непригодное состояние опрокинутые пушки.

Во время атаки на Кладбищенскую батарею по кораблям англичан и французов били пятью пушками также Сигнальная и одиннадцатью Кошечная батареи. Батарея Сигнальная, располагалась очень удобно на самой оконечности мыса, но была и крайне уязвима для орудий неприятеля с моря, открытая со всех сторон.

В ответ на огонь с Сигнальной отвечали пушки с кораблей эскадры. Скоро и Сигнальная батарея была разбита и замолчала, а с Кошечной продолжали отвечать, но мало достигали целей: мыс сопки Сигнальной частично закрывал обзор, и расстояние было достаточно большим до изрыгающих огонь и ядра бортов кораблей.

Подавив огонь передовых береговых батарей, с кораблей неприятеля спустили шлюпки и, налегая на весла под зычные команды мичмана, десантники направились к разбитой Кладбищенской батарее. Разбитая Сигнальная батарея вдруг ожила и сделала свое дело: удачный выстрел разнес шлюпку, и десятка два десантников оказались в воде, ‒ спасти подошедшим шлюпкам удалось не всех. Радостные крики раздались с батарей Кошечной и Перешеечной, или Смертельной, как ее назвал Завойко. Суровое это название скоро закрепилось, и Максутов по-мальчишески бравировал, отмечая в разговорах, что командует такой вот особой батареей, которую губернатор назвал Смертельной.

Но пока, вопреки суровому предсказанию, батарея Максутова в деле не участвовала, а бойцы только могли наблюдать, забравшись по крутому склону на вершину Сигнальной сопки, как разворачивается бой.

Стало тревожно, когда десант противника высадился на берег и захватил Кладбищенскую батарею. Было видно, как отступили к порту вдоль берега, волоча раненых, бойцы с поверженной батареи. Десант союзников был многочисленным, ‒ не менее пятисот солдат, и Завойко, наблюдавший за высадкой десанта, приказал готовиться к отражению штурма порта.

Тем не менее, высадившийся десант замешкался, завозился с пушками и как будто взялся окапываться. Отметив нерешительность со стороны неприятеля, Завойко приказал атаковать десант вдоль берега, чтобы не дать возможности закрепиться на захваченной батарее. Со стороны порта выдвинулась к захваченной батарее группа защитников числом человек сто пятьдесят во главе с офицерами с «Авроры». Солдаты, перемешавшись с вооруженными гражданскими, промысловика-охотниками, решительно ринулись в штыковую атаку вдоль скалистого берега.

Расстояние еще не позволяло вести прицельный огонь, но десантники, взялись стрелять в атакующих петропавловцев, явно опасаясь рукопашной схватки. Защитники порта в ответ на пальбу еще активнее кинулись вперед.

Над Авачинской бухтой впервые в истории зазвучало, словно рык рассерженного медведя:

‒ У-р-р-р-а-а!

Семен Гладков и Гаврила Окунев оказались среди защитников порта, атакующих десант. Приказ выступать для атаки отдали нежданно, выдернув их из охранения порта, и даже испугаться не успели парни, как уже бежали подхваченные общим порывом, хоронясь за кустами, сгорбившись от страха быть подстреленными вдоль скалистого берега к павшей под огнем пушек батарее. Когда раздались крики «ура», поначалу нестройные, слабые, а затем с нарастанием, отчаянные, громогласные, стало на душе сначала спокойнее, а потом бедово, отчаянно и даже празднично весело.

Гаврила бежал рядом с Семеном и приглядывал за более молодым своим сослуживцем. А впереди уже маячил бруствер батареи, и вот-вот должна была случиться сшибка штык в штык, нож в нож, кулак в кулак. Все тело перед большим смертельно опасным делом напряглось удивительной силой и казалось, стоит оттолкнуться от земли, и полетишь ‒ столько в тебе взрывной энергии и решимости. И хотелось полететь и кинуться коршуном на врага, но враг дрогнул, проявил слабость, и поспешно, озираясь, стал убегать с батареи и усаживаться в шлюпки.

Десантники, не смотря на значительное превосходство числом бойцов, не стали ждать атакующих, избегая контактного боя, и при первых угрозах, ‒засвистевших над головами пуль, покинули батарею. И тут увидели все, как побежали десантники, как замелькали среди кустов на спуске к берегу их сине-красные мундиры и даже уже лица, перекошенные от страха и напряжения стали видны, когда шлюпки спешно стали отваливаться от берега. Десантники, толкаясь на узких тропах, спускались к воде, падали, суетясь и паникуя, а едва усевшись в шлюпки, спешно отваливали от негостеприимной земли, под нервные, гортанные крики мичманов.

Добежав до батареи, друзья увидели развороченный бруствер, еще дымящуюся вместе попадания бомб траву и землю, опрокинутые, забросанные землей орудия. Семен и Гаврила спустились по узкой, пробитой в грунте среди травы тропе к воде, шурша каменными осыпями. Вода была тиха, словно насторожилась в испуге от случившегося здесь погрома, а вдали расправляли паруса вражьи корабли, подбирая струсивших ближнего боя десантников.