Очарованная Россией, необыкновенным вниманием россиян, их простодушием, отправилась от столиц далее на восток Элизабет и добралась, как ей поначалу казалось, до конечной точки своего маршрута, − до Красноярска. Оценив ширь великой сибирской реки, и собираясь уже назад, вдруг переменила все и отправилась далее покорять дикую, но столь величественную страну. Причина изменения плана была любопытна: прознав, что в соседнем Иркутске (что там тысяча верст – по меркам России и Сибири – пустяк!) жена губернатора француженка, направилась в сторону Байкала, чтобы увидеть еще более дикие и замечательные места.

Как оказалось, в пути по России мадемуазель Элизабет увлеченно читала роман объявившегося во Франции писателя Александра Дюма «Учитель фехтования». В книге она прочла о Жанетт-Полине Гёбль – французской модистке торговой фирмы, ставшей в Сибири женой ссыльного декабриста Ивана Анненкова.

− Вот, как так?! Смелая такая, отчаянная! – дивилась на выходку соотечественницы Элизабет, и было понятно, что одобряет она поступок мадам Гебль и сама готова совершить нечто безрассудное, но идущее от сердца. И, теперь, находясь здесь среди бескрайней Сибири, страстно пожелала Элизабет, если и не повидать отчаянную мадам Гёбль, то хотя бы рассмотреть места, через которые устремилась отчаянная соотечественница вслед за своей любовью.

В августе 1848 года мадемуазель Кристиане прибыла в Иркутск, где играла для сибиряков на своей виолончели мастера Страдивари и конечно сразила всех необыкновенной музыкой и девичьей красотой. Выступления и общение с соотечественницей ‒ женой губернатора, роскошный прием задержали Элизабет в столице Восточной Сибири на год. За это время удалось побывать на Байкале, в Кяхте, на водах в Прибайкалье.

− А что с Жанетт-Полин Анненковой? – интересовалась в поездке Элизабет и выглядывала из возка, словно надеялась увидеть так удивившую ее соотечественницу.

Екатерина смеялась над нетерпеливой Лиз, а, расспросив мужа о судьбе ссыльного Анненкова, рассказала ей о соотечественнице, пылко полюбившей русского гусарского офицера:

− Теперь она уже не Полина, а Прасковья. Такое вот имя взяла после венчания по православному канону. Сказывают, живут теперь они в Тобольске, ‒ уж двадцать лет, как сняли с него кандалы, а на жизнь зарабатывает службой. Полина-Прасковья же оказалась чересчур плодовитой. У нее ведь была дочь еще до Анненкова, так с ним в браке рожала много раз – со счета сбились, а в живых семеро у них детей осталось, – знать, вполне счастливы. Вернуться из Сибири им пока не дали разрешения, но, я думаю, скоро дозволят, − вины-то на нем вообще никакой нет. Так, болтал много лишнего, а в делах противоправных против императора замечен не был.

В Кяхте на огромном рынке с товарами из Китая и всей Азии, удалось женщинам закупить изысканные ткани и наряды, пошить из них роскошные платья. Побывав в Кяхте, Элизабет ощутила желание увидеть и узнать далекий край Империи основательнее. И, тут стало известно о том, что Муравьев решил ехать осматривать дальний порт на полуострове Камчатка.

‒ О, Господи! ‒ воскликнула мадемуазель Элизабет, ‒ От Камчатки и до Америки совсем недалеко! Хочу побывать!

Идея посетить Камчатку возникла в момент назначения Николая Муравьева губернатором Восточной Сибири, а тот в запале в ответ на реплику императора Николая о том, что очень далеко простираются пределы территории, за которую теперь отвечает граф, выпалил: «Я постараюсь туда добраться».

Николай глянул на Муравьева с усмешкой, ибо понимал, каких трудов и рисков стоит подобная выходка, но смолчал, только кивнул, давая понять, что ободряет порыв, но все же сомневается в том, реализуем ли он.

Сказанное воротить было уже нельзя и, думая о том, что император будет долго помнить данное обещание побывать на Камчатке, Муравьев, набравшись духа, оставив завещание на случай печальной гибели, решил отправиться в путь.

Губернатор поначалу пришел в полное смятение от желания супруги и юной Лиз ехать в столь долгое и многотрудное путешествие. Николай Николаевич долгими вечерами пытался объяснять супруге, что придется поначалу ехать на лошадях до реки Лена через бурятские степи мимо Байкала, потом плыть несколько тысяч верст по реке Лене среди тайги на судне под названием паузок под дождем и ветром.

‒ Как, ветром? В нем в этом туеске, что и крыши нет? ‒ поначалу пугалась Екатерина.

‒ Да крыша-то есть, дорогая, но не более, ‒ продолжал пугать Муравьев жену, хотя уже были сделаны распоряжения убрать внутри суденку поприличнее, понаряднее шкурами да коврами, подумать об удобствах в длительном сплаве.

Несмотря на то, что поездка планировалась летом, Муравьев пытался объяснить дамам, насколько может быть холодно на реке в это время:

‒ Вода холодна на реке. Сказывают, коли упал, то вряд ли выплывешь, ‒ сразу ноги сводит. И ветер лютый на реке.

После Якутска ужасы дороги были неведомы и самому Муравьеву и он, включая воображение, рассказывал о горных кручах и бурных стремительных реках, непролазной тайге и ночевках в сырых, промокших под дождем палатках, и был, конечно, не далек от истины. До моря от Якутска следовало преодолеть многие сотни верст, не имея никакого жилья и приличного помещения для ночлега и просушки сырой одежды.

А далее следовало холодное Охотское море, по которому придется плыть на судне, испытывая ураганы и шторма. И это последнее испытание, воспринималось в рассказе уже, как облегчение, ибо конечно более всего на мадемуазель Элизабет произвело впечатление в рассказах о тучах комаров и мошкары, а также о рыке медведей, от которых стынет кровь.

− Как стынет?! – прокричала бледная от испуга Элизабет, не до конца понимая русскую речь, − что, человек замерзает в лед?

− Успокойтесь, голубушка, − успокаивала подругу Екатерина, − Николя шутит.

Шутки впрочем, было в сказанном не столь много, ибо и правда, весь тракт от Якутска до моря был через нетронутую тайгу, где зверья непуганого было достаточно.

Муравьев, сломленный напором французских женщин, одну из которых он нежно любил, в конце концов, махнул рукой, но потребовал ограничить число платьев в багаже пятью для каждой ‒ не более.

Муравьеву очень понравилось пугать и дразнить молодую француженку, чем он и взялся заниматься всю дорогу, получив в ответ от нее язвительное прозвище «la petit general rouge» − «маленький рыжий генерал». И то верно: губернатор Муравьев был небольшого роста, слегка рыжеват, а Элизабет была девушкой высокой, стройной.

Так в жизнь Петропавловска почти на целую неделю было привнесено столько впечатлений о пребывании здесь одной из талантливейших музыкантов Европы того времени, что не вспомнить об этом нельзя. И стало это возможным благодаря тому, что «маленький рыжий генерал» проявил величайшую, воистину суворовскую твердость в реализации задуманного. Весь путь по тайге, через реки и топи, кручи и перевалы был проделан с невероятной скоростью – порядка ста верст в день, что требовало использования всего светового дня – от самого раннего восхода до полного заката и продвижения без задержек с отвагой воина, добывающего победу в невероятной схватке. Доставалось и женщинам. Однажды, когда супруга Муравьева Екатерина отказалась садиться на лошадь, объясняя это крайней усталостью и истертыми в поездке ногами, Муравьев, не на шутку зло и решительно, приказал отправляться дражайшей супруге с сопровождающими назад в Якутск. Екатерина хныкала, ожидая мужниной поддержки, указывала на истертые деликатные места, но желаемой ласки и даже снисходительности не дождалась. Это жестокое решение мужа имело влияние: жена стерпела, поплакала, но уселась-таки на коня, охая и страдая, и продолжила путь – кризис скоро миновал и все наладилось.

Испытав все тяготы дальней дороги в конце июля Муравьев с сопровождающими его помощниками и неугомонными француженками, прибыл на горячую землю полуострова Камчатка. Здесь с тревогой узнал губернатор, что в порт заходили накануне два английских военных судна.

‒ «Очевидно, что этот визит был разведывательным», ‒ рассудил губернатор и дал тут же наставления о подготовке обороны.

Британия после утверждения своего правления на Гавайях уже внимательно присматривалась и к Камчатке, как привлекательному для оккупации объекту. Следовало срочно укреплять оборону порта, и Муравьев отдал распоряжение о строительстве батарей, держа в голове план по скорейшему усилению защитных сооружений гавани.

Муравьев лично со своим помощником Струве объездил и облазил окрестные сопки, собирая пырей без счета на одежду, и говорил командиру гарнизона капитану первого ранга Ростиславу Машину, активно жестикулируя, как и где он должен поставить батареи, чтобы встретить неприятеля картечью.

Осмотрев местность вокруг поселения и бухты, Муравьев определил слабые места возможной обороны и дал указание строить батареи на Сигнальном мысе, Петропавловской косе и у озера Култушного, где простирался уязвимый с моря пляж на несколько сот метров вдоль берега. Дав распоряжения, Муравьев написал послание в правительство о том, что непременно следует укрепить Авачинскую губу, ибо «она будет игралищем самой незначительной враждебной эскадры… Я много видел портов в России и Европе, но ничего подобного Авачинской губе не встречал…».

Оценив необходимость крепить оборону восточного порта России, Муравьев назначил военным губернатором на Камчатке опытного управленца, с безупречной репутацией боевого генерала Василия Завойко. С Завойко Муравьев познакомился в Аяне по пути на Камчатку, где тот служил начальником порта. Муравьев тут же оценил качества генерала, его вдумчивую исполнительность, и представил его императору Николаю Первому. Как оказалось вскоре, ‒ с выбором губернатор не ошибся.

Позже, оценивая вклад Завойко в события Петропавловской обороны, Муравьев отмечал:

– Вот ведь как важно было отправиться в дальний путь, чтобы самому, на месте лично увидеть и оценить все увиденное, дабы принять самые верные решения, не руководствуясь мнением других, часто приватно в чем-то заинтересованных лиц.

Пока губернатор Муравьев изучал окрестности и взялся рисовать фортификации вокруг русского порта, неугомонные французские женщины обошли все интересные места и посетили даже местное кладбище. Каково было удивление Элизабет и Екатерины, когда наткнулись они на заросшую могилку с надписью о том, что здесь покоится господин Людовик Делиль де ла Кроер.

‒ Смотри, Катрин, это француз! Кто он?

Вернувшись с прогулки, женщины взялись расспрашивать Муравьева, но, не добившись от него внятного объяснения, обратились к местным и выяснили, что давно, уже – более ста лет назад, в 1741 году из плавания вернулся пакетбот «Святой апостол Павел» под командованием капитана Алексея Чирикова. Вернулся пакетбот потрепанный, с поредевшей изрядно командою – без малого треть экипажа не воротились из плавания к берегам Америки. Полтора десятка членов команды сгинули у берегов Американского континента, не вернувшись из поездки на берег, других скосила цинга. Страшная болезнь, которой болели практически все, ‒ мало кто-то мог ей противостоять, косила матросиков. Среди членов экипажа был и француз, но к этому времени русский академик Людовик Делиль. Умер ученый человек от цинги уже здесь на берегу в самый день прибытия в порт. Так вот записано в летописи, что ведут церковники в часовне при кладбище.

Взгрустнули дамы и на следующий день, собрав полевые цветы, снова сходили к могилке француза и постояли, повздыхали, несколько даже прослезившись, помянули отважного соотечественника, для которого оказалась мала его Франция.

Отправляясь на Камчатку из Аяна, Муравьев дал распоряжение обследовать восточное побережье материка и особо внимание обратить на устье Амура. Для такого задания был определен транспорт «Байкал» под командою капитан-лейтенанта Геннадия Невельского. Для встречи было определено место и время, и удивительно, что Муравьев, следуя из Иркутска на Камчатку, а затем обратным маршрутом, вовремя ‒ чуть ли ни день в день прибыл к северной оконечности Сахалина. Здесь должен был с ним встретиться, следуя с Камчатки на транспорте «Иртыш», капитан Геннадий Невельской. Но 22 августа «Байкала» на месте не оказалось, и только прибыв в Аянскую бухту, удалось дождаться транспорт Невельского только в начале сентября. Заждавшись в нетерпении Невельского, в награду от него все услышали доклад, что Сахалин – обширная суша, отделенная от материка, а между материком и островом пролегает судоходный морской пролив. Более того, в устье Амура можно заходить беспрепятственно на океанских судах, что и было исполнено русскими моряками.

Известие это было радостным и шумно отмечалось. Тут же возникли предложения об основании порта в устье Амура, как форпоста России на Дальнем Востоке наряду с Петропавловском.

Росла, укреплялась Россия с востока, вырвалась на простор мирового океана неукротимая сила и дух русского народа.

Сражение за владение Авачей. Смертельная батарея

В июле 1854 года в Петропавловск из Аяна по распоряжению губернатора Муравьева на транспорте «Двина» прибыл поручик, военный инженер Константин Мровинский, взявшийся планировать и возводить береговые батареи вокруг порта.

«Двину» поставили за косой Кошка рядом с «Авророй», а пушки сняли и оборудовали тут же на косе орудийную батарею.

В работу по подготовке оборонительных рубежей включилось все население города и его окрестностей. Работы по сооружению семи береговых батарей и установке орудий велись почти два месяца круглые сутки, днем и ночью. Защитники Петропавловска возводили укрепления; в скалах вырубали площадки для батарей, неприступные для морского десанта; снимали с кораблей орудия, грузили на баркасы и сплавляли к месту установки, вручную перетаскивали их по склонам сопок и устанавливали на берегу. На песке пляжа, там, где пушки вязли, выстилали бревна и, уложив доставленные пушки, дружно тягали веревками к месту установки на изготовленные плотниками лафеты.