− Да, брат, Иван Николаевич. Вести прямо скажем тревожные, но ожидаемые. А ты выходит два месяца как вышел из порта в Перу. Как его там?

− Кальяо. С противником нашим удалось пообщаться. Подумал нужно поближе с ними сойтись, что-то узнать, как-то отвлечь, постараться усыпить их тревогу. Побывал на флагманских фрегатах обеих адмиралов. Испил, так сказать, английского виски из солода да французского коньяка.

− Да ты отчаянный. А как если бы задержали тебя – взяли под арест?

− Пока причин задерживать меня не было, да и уверены они полностью были в том, что никуда мы не денемся. Потому приняли нас с лейтенантом князем Максутовым без сомнений, угощали, и несколько высокомерно отзываясь о нашем флоте, армии, балагурили, раскуривая сигары. Мы отмалчивались, а если говорили, то больше жаловались на нехватку вооружений, боезапаса, тянули время. Я жаловался на усталость, болезни экипажа, несколько приукрасив сложившуюся ситуацию. Так, что несколько усыпили их бдительность. Так вот в разговорах я уловил, ‒ благо знаю английский, что ждут депешу важную о начале войны со дня на день.

− А как удалось уйти незамеченными? Неужто подобру-поздорову отпустили фрегат?

− По-доброму было исключено. Поставил Прайс напротив нас в трех, не более, кабельтовых быстроходный пароход «Вираго». Было видно, поддымливает пароход – значит, на парах стоит, готовый сорваться, как сторожевой пес с цепи. Стоило нам поднять паруса, – он тут же перекрыл бы нам выход в море. Оставалось бы только стрелять. Но это нонсенс – открывать стрельбу в чужом нейтральном порту без объявления войны да супротив двухсот орудий флотилии. Так, что пришлось дипломатией и хитростью действовать. Благо офицеры у меня и матросики замечательные. Все же хороша русская косточка, – крепкая подобралась у меня команда. Скажу честно – не нарадуюсь, Василий Степанович, на русского матросика.

− Согласен, Иван Николаевич! Вся надежда на них. Что мы-то с тобой сможем одни? Да только то, что наши солдатики и матросики сумеют преодолеть. А суть русская в том, что чем тяжелее доля, тем слаженнее и отважнее люди наши становятся.

− Обманули мы все же наших врагов. Помог туман, − видимость была не более кабельтова. А чтобы внимание не привлекать, – под вечер спустили мы семь шлюпок и баркас с матросами, тихонько подняли якоря и на буксире на веслах тихонько ушли из пределов рейда Кальяо. Моряки мои – ребята стожильные, ‒ тянули фрегат при встречной волне и боковом ветре буксиром с таким напряжением, что думаю мало, кому удалось бы это. Но сладилось – удалась нам затея, как обмануть неприятеля. А как ушли, паруса быстренько подняли, шлюпки собрали с матросиками и на всех парусах в открытый океан. Не успели англичане даже дымы пустить на «Вираго», мы уж скрылись. Думаю, шумно у них было, когда пытались уяснить, куда это делся русский фрегат. Адмирал Прайс опытный флотоводец, − думаю, был сильно огорчен. При встрече он все пытался мне объяснить, что русских флот устарел, недостаточно силен, паровых машин совсем мало у нас, и от того не может британцам диктовать свои условия. Высокомерный такой господин, но флотоводец заслуженный – много чего прошел, участвовал в сражениях − противник достойный без спора.

− Что же, рад, коли все так сложилось. Теперь Иван Николаевич я думаю нужно нам укреплять оборону нашего порта и большая удача, что ты пришел со своей командой. Думаю так: ставь свой фрегат за косой Кошка, что запирает вход в ближнюю гавань. Бортом ориентируйся в сторону бухты, чтобы вести огонь, а вот пушки со второго борта, я думаю, следует снять и установить на берегу, − вот, как раз, – напротив, на низком берегу между Сигнальной и Никольской сопками и на этой ближней к причалу косе. Между сопками место ключевое, самое тяжелое для обороны, – удобное для высадки десанта со шлюпок. Коса тоже важна, ‒ на нее в случае прорыва также удобно высадить десант.

Завойко встал во весь рост и указал на седловину между двумя заросшими лесом сопками. За седловиной была видна, курчавая волной, поверхность бухты, как улица в окошко из дома.

‒ Вот это то слабое место нашей обороны. Здесь нужно поставить батарею, но сил недостает. Вот тебе и задание: снимай пушки с «Авроры» и стать на этом пляже, да командира потолковее, посмелее назначь.

‒ Есть у меня такой. Толковый офицер, хоть и молод совсем, но серьезный и смелый, ‒ лейтенант князь Максутов, ‒ откликнулся Изыльметьев.

‒ Не брат ли его здесь служит на корвете?

‒ Да, это его брат. Рассказывал Александр: трое князей Максутовых на флоте служат Отечеству.

Встретить русский фрегат вышел весь народ, живущий на берегах бухты. Были здесь солдаты гарнизона, промысловики и охотники, женщины, ‒ жены да взрослые дочери суровых мужчин, оказавшиеся на краю света среди вулканов, привыкая к шквалам, ветрам со снегом или дождем и землетрясениям, как явлениям обыденным. Среди молодых людей у пристани выделялась девушка, одетая в темный сарафан, с рассыпанными по спине пепельными волосами. Стройная, ладная, и, казалось, необыкновенно легкая и быстрая, юная красавица с любопытством рассматривала фрегат и прибывших матросов. Когда стали на шлюпках подвозить больных и совсем слабых, обессиленных цингой, тут же взялась помогать: смело тягала исхудавших матросиков из шлюпки, вела, поддерживая к подводам, укладывала в повозку, бережно подкладывая под голову свернутую шинель, заботливо укрывала парусиной. Хлопотала и что-то постоянно приговаривала каждому, – такое от сердца, из самой глубины, как брату, самому близкому другу. Солдатики, слабенькие, изможденные, смущаясь своей немощи, улыбались ей, и была во взглядах братская благодарность и восхищение.

Среди встречающих слышалось:

‒ Смотри-ка, сердешные, более трех месяцев без остановки шли по океану: надорвались видать молодцы-удальцы. Говорят, многие померли в пути. Вот такая она доля моряцкая да подневольная служивая!

‒ Так недаром: увязался за ними англицкий флот, вот и бёгли, что есть сил. Вот так!

На причал вместе с капитаном Иваном Изыльметьевым прибыли и офицеры с фрегата. На глазах удивленных петропавловцев разыгралась трогательная встреча молоденьких еще братьев князей Максутовых. Старший брат – Александр прибыл только что на «Авроре», а младший служил на корвете «Оливуца», прибывший в конце мая для поддержки гарнизона.

Братья вместе учились в морском кадетском корпусе, а закончив учение, отправился на флот вслед за старшим Павлом.

‒ Совсем ты братишка отощал, в чем душа держится, ‒ сокрушался после объятий Дмитрий, разглядывая старшего брата.

‒ Знаешь, Дима, шли без передыху, не заходили вовсе в порты, ‒ торопились! Вот-вот грянет война, и англичане совсем этого не скрывают. В Кальяо побывали с капитаном на флагмане командующего эскадрой адмирала Прайса с визитом, так порой прямо и говорили, почти не таясь, что нынче разберутся с русскими. Полагали, вероятно, что не знаю языка, так при мне отпускали суждения, прямо скажем обидные.

‒ Дима, скажи, а что это за девушка, что так хлопочет с ранеными?

‒ Это, брат, наша Сероглазка! Краса здешних мест и умница. Дочка местного шкипера в порту по имени Мария. Зовем Сероглазкой за большущие серые и очень красивые глаза. А что, глянулась? Она всем нравится, ‒ милая и очень отзывчивая. Но, брат, строга Маша, коли речи о чувствах вести. И батя у нее суров, ‒ смотри не нарвись на комплимент! ‒ рассмеялся Дмитрий.

Сероглазка, была занята заботой о больных матросах, но пробегая мимо стоящих на берегу у пристани братьев, кинула быстрый взгляд на молодых людей, и можно было заметить, как несколько смутилась и даже слегка покраснела, приметив Александра.

‒ Ну, а что? Попробуй, познакомься, ‒ зашептал Дмитрий, ‒ девушка, ой, как хороша. И ты, брат, ей, как показалось, также интересен.

‒ А как? Я не знаю, как к ней подойти?

‒ Пойдем, поможем ей с матросиками. Так и познакомимся, ‒ рассмеялся находчивый Дмитрий.

Братья тут же взялись помогать снимать со шлюпки и грузить больных и ослабших в плавании матросов, стараясь быть поближе к Сероглазке.

Сероглазка, улыбнулась широко, отметив старание двух молодых офицеров, бесхитростное стремление сойтись поближе, и еще раз с интересом окинула взглядом Александра.

Александр Максутов был стройный, изрядно исхудавший в плавании молодой человек, еще совсем недавно окончивший морской кадетский корпус, но служил уже в чине лейтенанта. Тонкие черты лица, русые волосы и зеленые глаза делали его привлекательным. В поведении чувствовалось и воспитание и высокая, веками выстроенная человеческая порода. Молодой человек весело и оживленно подбадривал матросов, и те отзывались, ‒ чувствовалось, что молодого лейтенанта на фрегате уважают.

После того, как подводы скрипя натужно, тронулись в долгий путь в Паратунку в сопровождении выделенных для этого солдат, Сероглазка сама предложила молодому лейтенанту показать окрестности порта:

‒ Вы, господин офицер, только что прибыли на «Авроре»? А хотите, я покажу вам наши места?

‒ С превеликим удовольствием, ‒ живо отозвался на приглашение лейтенант, явно смущенный и обрадованный решимостью юной красавицы.

Сероглазка и Александр познакомились, прошли с разговором по улочке следом за обозом с больными матросами и далее свернули в сторону Никольской сопки и по тропе среди берез, рябины, ольхи и высокой камчатской травы поднялись на вершину сопки по склону и неожиданно для Максутова оказались на обрывистом берегу. Внизу, под обрывом, раскинулась бухта, и был виден противоположный берег, скалистые уже горные вершины и конус Авачинского вулкана с остатками прошлогоднего снега в распадках. Берег бухты обрамляли заросшие лесом сопки, обрывающиеся в сторону воды черными скалами. Чайки галдели у берега, звучал фоном рокот прибоя, высокое и как обычно нежаркое солнце дополняли картину камчатского побережья.

‒ Красиво! И бухта хороша! ‒ выдохнул Александр, оглядывая простор Авачинской гавани.

Ветер на вершине сопки был активен: тугой волной трепал полы одежды, волосы Сероглазки.

Встречи молодых людей стали довольно частыми. Сероглазка была занята в оборудованном на случай обороны лазарете. Готовила помещения для приема раненых, занималась подготовкой средств санитарной обработки под руководством фельдшера с «Авроры». Александр почувствовал, что влюбился в девушку, а Сероглазка не избегала с ним встреч, была рада видеть его, и казалось, также полюбила молодого лейтенанта.

Как оказалось, приход фрегата «Аврора» не последняя удача, случившаяся до прихода смешанной эскадры англичан и французов. По просьбе Завойко, которая была направлена за полгода до начала боевых действий, пришел, наконец, в Петропавловск, обещанный трехмачтовый военный транспорт «Двина» из Аяна, – с побережья Охотского моря, с солдатами сибирских батальонов числом триста пятьдесят, прибывших из Иркутска по распоряжению губернатора Муравьева. На «Двине» прибыли также и шестнадцать пушек. Для скудной обороны порта пополнение солдатами и пушками было как нельзя кстати.

Опекал Николай Николаевич Муравьев Камчатку после памятного посещения летом 1849 года Петропавловска, заботился и вкладывал в оборону все, что мог собрать.

Губернатор Муравьев

Местный люд от мала до велика высыпал к причалу, когда на входе в бухту появились паруса судна из далекой России. Высыпали, как горох по склону Красной сопки из домишек, прилепившихся на склоне и были все несколько удивлены, когда рядом с сорокалетним губернатором отметили двух красивых женщин в пышных платьях и шляпках.

Для далекого, на краю земли, порта, на многие тысячи верст незаселенного края, появление светских дам в роскошных нарядах на грубом причале, среди народа прямо скажем не светского, было подобно эффекту пролета кометы.

Рядом с яркими дамами не сразу разглядели губернатора: тот был низкорослым, по манерам подвижный человек с рыжеватыми бакенбардами и усами в простом плаще и дорожной фуражке без знаков, определяющих статус. Под полами не застегнутого плаща был виден генеральский мундир, вероятно одетый по случаю завершения долгого маршрута. По облику и простоте общения в прибывшем человеке не сразу угадывался губернатор.

Вскоре встречающие разобрались, ‒ кто есть кто. Народ загалдел, и тут же весть обошла сгрудившихся на берегу петропавловцев: одна из прибывших дам оказалась супругой губернатора Екатериной; вторая, совсем еще молоденькая девушка, музыкант из Парижа Элизабет Кретьен, выступавшая под именем Лиз Кристиани. На берегу уже, когда встали у причала для приветствия, обе дамы, как на подбор высокие, в эффектных, казалось только из салона, платьях, шляпках, возвышались над Муравьевым, а тот все поглядывал, то на жену, то на музыкантшу и веселил спутниц по-солдатски: прямо, без изысков пуская реплики.

Народ в толпе переговаривался:

− 

Во как! Француженки! Это ж надо, из самого Иркутска притащились и не спужались! Отчаянные барышни!

− 

А молодая-то – та, что музыкантша, − вовсе из Европы заявилась?! Во как! ‒ Диво-дивное! Выглядят барышни так, словно не по тяжкой дороге и морю месяцы добирались, а словно по воздуху, как дух святой прилетели.

Элизабет уже удивила Париж и всю Европу, отправившись в турне по городам и оказавшись поначалу в Санкт-Петербурге и Москве; теперь видимо пришел черед удивиться и далеким поселениям Российской Империи. Здесь вероятно никогда и не звучала виолончель, да, тем более, в руках юной ослепительной иностранки, что уверенно держала инструмент между ног.

Первое время возмущенные дамы, для которых и езда на лошади была допустима только в седлах дамских, когда ноги были у наездницы с левой стороны от седла, возмущенные увиденным уходили с концерта. Попозже попривыкли и с любопытством поглядывая на юную Кристиани, судачили о развращении нравов теперешней молодежи, отмечая между тем, что играет она виртуозно. Мужчинам, безусловно, нравилось то, как себя ведет независимая от суждений Элизабет и ходили на концерты, чтобы порой не столько слушать музыку, сколько наблюдать за страстной экспрессией раскрепощенной красавицы. В салонах обсуждали юное дарование и некоторые мужчины сознавались, что слушая музыку Элизабет, шаловливо представляли себя в прекрасных руках юной красавицы и между, не менее ее прекрасных, ног.