Корай потёр руки. Покрытые сетью морщин, они были испещрены старыми белёсыми шрамами. Старик невольно улыбнулся, припоминая, где заработал тот или иной из них. В те времена он был в состоянии построить целый дом, да пусть небольшой, но очень крепкий и достойный. Он должен был стать местом радости и счастья, но судьба не всегда бывает добра и справедлива…

Глубоко вздохнув, Корай медленно наклонился и поднял с земли одну из поеденных по краям короедом досок. Приладив её поперёк входной двери, он достал из подмышки ржавый молоток, вынул кривой гвоздь, торчавший в уголке рта, и принялся осторожными медленными ударами загонять его в трухлявое дерево.

Старческие руки непослушно тряслись, отчего он часто промахивался мимо шляпки, то и дело, норовя ударить себя по пальцам. Но хоть и медленно, гвоздь всё же прорезал доску, усаживаясь в ней всё глубже и глубже. Вбив его по самую шляпку, Корай немедля пристроил с другой стороны доски второй и начал наносить неуверенные монотонные удары теперь уже по нему.

Ещё несколько лет назад он мог справиться с этой задачей в разы быстрее. Тогда у него ещё не тряслись руки, и жизнь не была такой тяготой как сейчас. Но те времена давно прошли, промахнувшись, старик что было сил, врезал тупым металлом по своему указательному пальцу. Хлынула кровь, но он даже не вздрогнул. Поднеся раненую руку ко рту, он подул на неё холодным воздухом, а затем вытер кровь о края своего балахона. Раненый палец сильно саднило, но Корай совершенно не обращал на него внимания, боль физическая давно уже перестала иметь для него хоть какое-нибудь значение.

С силой вбив гвоздь, он оставил четверть его длины торчать из дерева и, прижав вторую доску накрест к первой, постепенно снабдил её другими двумя гвоздями, постаравшись на этот раз не задеть посиневший палец.

Нанеся последний хлёсткий удар, он бросил молоток на землю, и не спеша побрёл в сторону утлого покосившегося строеньица, уже несколько десятков лет служившего ему одновременно кладовой, складом и конюшней.

Около самого входа Кораю в нос ударил неприятный запах лошадиных испражнений. Медленно отворяя дверь, он, нахмурившись, постарался вспомнить, когда в последний раз чистил у своей лошади. Видимо времени прошло достаточно много. В подтверждении этого, едва Корай вошёл внутрь, ретивая серая лошадь издала протяжное ржание, и обратила на него свой взгляд полный немого укора.

– Да, да, – извиняясь, проворчал старик, – у меня с памятью совсем плохо стало, ты уж прости меня.

Бросив на лошадь печальный взгляд, он ласково погладил её по гриве, а затем, бережно взяв под уздцы, направился к выходу.

– Пойдём, – грустно сказал он, – пора найти тебе другого хозяина, который не будет забывать кормить и чистить тебя.

Лошадь в ответ лишь фыркнула, но позволила старику вывести её на улицу. Заперев входную дверь на старый амбарный замок, Корай в последний раз окинул взглядом свои владения – дом, конюшню-кладовую и небольшой огород, когда-то на нём, борясь за выживание в песчаном грунте, росли овощи и фрукты, сейчас же, потрескавшись, он выглядел побеждённым в этой битве. В этом они с ним были похожи.

Решив не задерживаться, ведь он и так потратил слишком много времени на прибивание досок, и первые соседи уже могли проснуться и окунуться в прохладу этого раннего утра, Корай поправил висевшую за плечами холщовую сумку и, не выпуская из рук уздцы, повёл свою лошадь прочь из селения.

***

Они шли медленно. Погрузившись в свои мысли и воспоминания, старик даже не смотрел на дорогу. Его ноги знали её наизусть, и безошибочно смогли бы пройти по ней даже самой тёмной беззвёздной ночью.

Ман фоуерьское утро здесь на Нар-Толисе было самым лучшим временем для пешего путешествия. Солнце, едва выглянувшее из-за горизонта, только начало нагревать песок, успевший за ночь немного остыть, а до обеда, когда жар его лучей становится невыносим, было ещё больше четырёх часов – уйма времени чтобы успеть добраться до города Менге и скрыться от пекла в его прохладных переулках.

Впрочем, старику было решительно всё равно в какое время идти по этому мягкому бархатистому песку, который с каждым шагом всё сильнее проникал в его потрескавшиеся сандалии. Раннее утро он выбрал, потому что не хотел столкнуться с другими поселенцами, которые бы сразу закидали его вопросами, ответы на которые их вряд ли бы устроили. Поэтому он решил не давать повода усомниться в разумности своих действий, и покинул своё жилище, пока они все ещё спят.

– Мил шеловек, не проходи мимо, ради имени Великого Толара подай нешастному бедняку хоть шетверть медяка.

Вздрогнув, Корай поднял взгляд и увидел как в нескольких метрах от него, скрывшись в тени небольшого деревца, стоял человек, осторожно протягивающий к нему свои худые тонкие руки. В ветхой одежде, больше напоминавшей лохмотья он, несмотря на то, что черты его лица лишь слегка тронули морщины, был стар и не по годам немощен.

Сердце Корая облилось кровью. Он хотел как можно скорее добраться до города, но вдруг резко осознал, что спешить-то ему и некуда. Нежно притянув ближе лошадь, он обернулся и подошёл к бедняку.

– Я бы хотел поделиться с тобой, – сочувственно сказал он, – своим богатством, но оно у меня весьма скудно – пустой кошель, да дыры в кармане. Но, я могу разделить с тобой свою еду, её у меня не очень много, но на двоих сколько-нибудь найдётся.

На усталом лице бедняка засияла улыбка, отчего оно, хоть и всего на минуту, вновь обрело свой прежний молодой вид.

– Премного благодарен, мил путник, располагайся – он жестом указал на небольшую гору рваного тряпья, уложенного под деревом в виде своеобразной лежанки, – и будь как дома.

– Неужели ты здесь живёшь? – переведя взгляд с основания дерева на мужчину, в ужасе вопросил Корай.

– То здесь, то там, – пожал плечами бедняк, – я словно песок перекатываюсь по ветру.

– Но… как так вышло?

– Это долгий рассказ, ты мил шеловек, наверное, устал с дороги, так садись, отдохни и лошади своей, – бедняк легонько осторожно погладил её по шее, – дай передышки.

Корай и правда чувствовал слабость в своём старческом теле, это приводило его в уныние, ведь если даже такие небольшие переходы становились для него проблемой, то, что же будет, когда он начнёт претворять в жизнь свой план?

Мягкий поток ветра присыпал ему глаза песком и отвлёк от гнетущих мыслей. Снова взглянув на дерево, он нашёл на его иссушенном стволе достаточно крепкую ветку, и в несколько оборотов привязал к ней лошадь. А после, стараясь не рассматривать содержимое лежанки, аккуратно опустил в неё свои чресла. Бедняк последовал его примеру, и пока Корай вынимал из своей сумки скудные припасы, предусмотрительно захваченные из дома, он рассказал ему свою историю.

– У меня был дом, в нём было хорошо, мама пела мне на ношь колыбельные, а отец щекотал своей густой колючей бородой. Я был шастлив, хоть жили мы и ошень бедно, но мне и не нужно было большего. Полностью я осознал это, когда родители заболели. Кажется, они съели или выпили што-то не то, и стали шахнуть на глазах, а я был слишком мал, чтобы сделать хоть што-нибудь. Потом они умерли.

Бедняк глубоко вздохнул, и в этом вздохе Корай почувствовал всю боль, свалившуюся на плечи этого, ещё совсем юного, но уже такого старого человека.

– У меня больше не было родственников, – продолжил он, медленно пережёвывая краюху чёрствого хлеба, – и, поскольку я был ещё мал, штобы работать, и платить налоги, мой дом отобрали, а меня сослали в работный дом. С тех пор жизнь моя стала грустна и сурова. В работном доме с нами обращались как с безвольными животными, протянув там от силы полгода, я сбежал и стал жить сам по себе. За это время я обошёл, наверное, весь остров.

– И ты нигде не смог найти себе кров? – участливо поинтересовался старик.

Бедняк не ответил, лишь коротко помотал головой из стороны в сторону. Через несколько минут, отправив в свой рот кусок твёрдой картошки, в желании продолжить затихший разговор, он спросил:

– А ты мил шеловек, какой была твоя жизнь?

– Долгой, – старик задумался, – хорошей, но тяжёлой, хотя мне конечно грех жаловаться…

– Нет-нет, – запротестовал бедняк, – расскажи мне, добрый путник, со мной редко кто заводит беседу…

– Хорошо.

Корай сделал один небольшой глоток из бурдюка с водой и, передав его в руки своего собеседника, сказал.

– С самого своего детства я много работал, обучаясь ремеслу земледелья. В такой песчаной почве как в этих местах, очень трудно растить хорошие овощи, но прилагая множество усилий, я перенял отцовский опыт, и стал сам выращивать овощи и корнеплоды, а затем возить и продавать их в город. Во время одной такой поезди я и познакомился со своей будущей женой. Она была очень красивой, – старик на мгновенье прикрыл глаза, пытаясь воссоздать в голове любимый образ, – и честно, даже не знаю чем ей приглянулся такой невзрачный весь выпачканный в земле недотёпа. Но она искренне и нежно полюбила меня. Вскоре мы поженились, и она понесла ребёнка.

Корай исподтишка глянул на бедняка, и, убедившись, что тот слушает его очень внимательно, продолжил.

– Правда детей в её утробе было двое, и это сильно ухудшило роды, – лицо старика посерело, – она умерла, родив двоих детишек, мальчика и девочку. Я остался один с двумя ребятишками, но никогда не жаловался на свою долю. Я растил их, как мог, делал всё, чтобы они были сыты и одеты, но, увы, даже самая горячая моя любовь, не могла изменить судьбу. На исходе своего четырнадцатилетия мой сын, с детства бывший очень слабым, стал плохеть на глазах. Я даже позвал лекаря из города, но всё было тщетно, и одним холодным зимним днём его не стало.

Старик замолчал, воспоминания с силой нахлынули на него и снова вонзили в его и так слабое сердце сотни маленьких стрел.

– А што твоя дошь? – осторожно спросил бедняк.

– Она напротив была здоровее быка, а красотой пошла в свою мать. Я очень хотел ей лучшей доли и поэтому стал брать её с собой в город, авось приглянулась бы какому-нибудь хорошему человеку, у которого в карманах не было бы дыр. И вот однажды так и случилось, на неё обратил внимание один из беев султаная. Молод и красив собой, он был партией, о которой я и мечтать не смел. Едва ли я был когда-то так счастлив как на их свадьбе. С тех пор она стала жить в городе, и я был очень рад, что жизнь её сложилась так удачно. Наивный глупец, если бы знал я о том, сколько у этого бея было врагов, нипочём бы не отдал ему своё единственное сокровище, но, увы, я не знал, и одним днём, когда она шла с рынка домой, на неё напали и перерезали горло. Бей потом отомстил убийцам, но для меня это было слабым утешением. С её смертью у меня больше не осталось родных душ, и жизнь стала мне противна.

Некоторое время были слышны лишь негромкие пересвисты ветра, да недовольное ржание лошади. А потом бедняк спросил:

– Так куда же ты тогда держишь путь, мил шеловек?

– Сначала в Менге, – просто ответил старик, – там продам мою лошадь, куплю на все деньги еды и питья, и через пустыню отправлюсь к берегу. Я никогда в своей жизни не видел моря, хотя всегда мечтал побывать на нём. Теперь это моё единственное желание – дойти до берега и там, глядя в бескрайние синие просторы, закончить свою жизнь.

– Это хорошо, когда есть мешта, – искренне проговорил бедняк и добавил с горечью, – хоть я и не хотел бы штобы ты умирал.

– Я уже очень стар мой друг, и время моё близится к концу, но знаешь, – Корай повернулся к нему и улыбнулся, – перед тем как добраться до своей мечты, я могу исполнить и твою.

Улыбка на его лице становилась всё шире, и, положив свою морщинистую руку на худое плечо бедняка, он вкрадчиво сказал:

– Пойдя по той тропке, по коей шёл я, ты вскоре дойдёшь до небольшого селения. Там есть дом с заколоченной дверью и кладовая с большим амбарным замком, доски я думаю, ты сможешь оторвать без труда, а вот пробраться в кладовую, – старик полез в сумку и, выудив из неё маленький, местами поржавевший ключик, вложил его в руку бедняка, – тебе поможет это. Мой участок земли хоть и слабо пригоден, но всё же может родить овощи, ты сможешь возить их и продавать в город, для этого вот, возьми мою лошадь…

– Мил шеловек! – вскочив, чуть ли не вскричал бедняк. – Да как же так, это же всё твоё…

– Оно мне уже ни к чему, я не вернусь в свой дом, и без хозяина время его уничтожит, а так ты сможешь продлить его жизнь, и, наконец, найти себе кров.

Бедняк был безмерно рад. Он очень долго благодарил своего покровителя, но лошадь у него взять наотрез отказался.

– Веди её в город и продай задорого, путь шерез пустыню неблизкий и тебе понадобятся силы.

Старик не стал спорить. Растроганный до глубины души бедняк напоследок крепко обнял своего благодетеля, после чего каждый из них пошёл своей дорогой.

***

В Менге, Корай, несмотря на задержку, добрался к обеду. В это время на городском рынке было много людей, они облепливали узенькие прилавки, словно рой пчёл свои медовые соты. Старик с трудом смог найти себе место, а после потратил много времени, чтобы успокоить лошадь, которую такое количество гомонящего народа пугало. Скормив животному остатки своей провизии, он принялся насколько мог громко (хотя его ломкий хриплый голос не в силах был перекричать общего гвалта) предлагать свой товар.

Несмотря на смехотворную цену, на них двоих никто не обращал внимания. Старик долго голосил, а после, охрипший бросил это дело и стал просто внимательно осматривать ходящих туда-сюда людей, пытаясь увидеть в лицах хоть одного из них малую толику заинтересованности. Так прошёл час, но всё было тщетно.

Тем временем рынок стал пустеть, довольные горожане уносили с собой новые покупки, а торговцы, пересчитывая медяки и серебряники, потихоньку сворачивали остатки своего товара.

Провожавший взглядом уходящих старик пребывал в печали. Он не знал, что делать с лошадью, и снова и снова принимался корить себя за то, что там, в пустыне, не отдал её бедняку. Обдумывая это в очередной раз, он вдруг зацепился своим блуждающим взглядом за следующую картину. Громыхая как целый строй рыцарей, из-за угла выкатилась шаткая повозка, доверху гружёная керамической посудой: горшками, кружками, тарелками и другими предметами, столь необходимыми за столом у любого уважающего себя горожанина. Тащили же эту повозку три человека: средних лет мужчина, сутулый с проседью на висках и две девочки, которым, скорее всего, не исполнилось ещё и десяти лет.

Отсутствие во главе повозки создания более подходящего этой работе, нежели человек, заставило Корая, окликнуть её хозяина, а после немедленно предложить ему решение этой проблемы.

– О-о-о, – протянул весь мокрый и сильно запыхавшийся мужчина, – это пришлось бы очень кстати, наша добрая лошадка скончалась полмесяца назад, и мне приходится самому тягать эту тележку. Иной раз это занимает так много времени, что я поспеваю сюда лишь к самому концу торговых дел.

Гончар с грустью оглядел быстро пустевшие ряды. А затем вновь обратился к старику.

– Дела мои сейчас идут плохо, – он ещё больше посмурнел и, кивнув на пустившихся в погоню за бабочкой, девочек, добавил: – я с трудом прокармливаю двух своих дочек, и не могу позволить себе потратить лишних денег на лошадь…

– А ведь она вам необходима, – сочувственно проговорил старик.

Скривившись от боли, мужчина потёр спину.

– Это да, что ж, как-нибудь я точно смогу выделить…

– Забирайте её.

– Но, – мужчина опешил от удивления, – я же сказал, что не могу…

– Забирайте, я дарю вам её.

Гончар в изумлении уставился на старика. Измождённое лицо Корая светилось благородством.

– Всё же я так не могу, – покачал он головой, – это неправильно. Может, я заплачу вам своей посудой? Посмотрите у меня здесь так много всего, может быть, вам что-нибудь приглянется.

– Нет-нет, не нужно, я верю, что вы мастер своего дела, но будет лучше, если ваш товар осядет в суме того, у кого карманы не просвечиваются насквозь. Эта лошадь, – старик похлопал кобылу по крупу, – долго служила мне волей и правдой, но пришло время нам с ней расстаться, она должна приносить пользу своему хозяину.

– Я… я…, – от волнения мужчина начал заикаться, – я даже не знаю, как мне отблагодарить вас.

– Позаботьтесь о ней хорошенько, поите и кормите в меру, большего мне не нужно.

Сказав это, старик сунул вожжи гончару в руку, и, покуда тот не успел прийти в себя, поспешно ретировался с рынка.

***

Несмотря на то, что он не заработал на лошади ни одного медяка, Корай чувствовал себя превосходно. Одно осознание того, что он сделал доброе дело, которое очень сильно облегчит жизнь ближнему, окрылило его настолько, что он готов был немедля покинуть город и выдвигаться в пустыню. Остановило его от этого шага только одно – настойчивое и громкое урчание в животе.

Только сейчас он вспомнил, зачем ему вообще нужно было продавать лошадь. В холщёвой сумке кроме крошек не было никакой еды, а в бурдюке осталось лишь несколько глотков воды. Первым делом он решил пополнить её запас, благо это было сделать нетрудно.

Построенный в самом центре пустыни Саандар город Менге, долгие века испытывал проблемы с водой, а если точнее с её полным отсутствием. Час за часом в город из прибрежных районов острова входили караваны с большими бочками, до краёв наполненными целебной влагой, они разметались буквально слёту, и воды хватало далеко не всем. И по сей день город бы зависел от помощи извне, если бы лет сто назад, вступивший на должность каймак, не приказал начать копать глубокие ямы. Свято веривший в то, что он сможет найти источник, градоначальник превратил весь город в раскопки, но всё же добился своего. В нескольких местах сухой песок стал сначала слегка влажным, а затем вода полилась рекой. Довольный собой каймак приказал на том месте, где был самый сильный поток воды, построить фонтан изображающий его самого. Из всех пальцев фигуры в стороны струйками бежала вода.

Именно к этому фонтану и отправился Корай. По завету каймака, воду из него мог взять любой в ней нуждающийся, поэтому старик, не жалея с жадностью выпил остатки горячей жидкости в своём бурдюке.

Однако приблизившись к фонтану, его ждало разочарование – возле него стояла стража, никого не подпускающая близко.

– Два медяка, и можешь набрать столько, сколько тебе нужно, – прозвучал заученный ответ на его вопрос.

– Но, – не сдавался Корай, – воды этого фонтана всегда были бесплатны для тех, кому они нужны.

Угрюмый стражник смерил его презрительным взглядом и проворчал:

– Приказ султаная, все фонтаны на острове отныне облагаются налогом, поэтому либо плати, либо проваливай отсюда.

Выбирать не приходилось, скрепя сердце, старик бросил печальный взгляд на чистые струи, выбивающиеся из каменных пальцев статуи, и, понурив голову, побрёл прочь.

Теперь у него не было ничего, и мечта добраться до побережья ускользала всё дальше и дальше. Бесцельно бродя по городу, он подумывал о том, чтобы вернуться домой. Новый хозяин его жилища, всяко сможет накормить и напоить его, а поход к морю, вероятно, нужно будет отложить.

Но едва он смирился с этой мыслью, как она перестала иметь смысл. Справа от него за низкой оградой росло большое персиковое дерево. Оно всё было буквально обвешано спелыми сочными плодами. Внизу к массивным корням дерева текла маленькая струйка воды, выбивающаяся из трубы, уходящей за высокую каменную стену.

С одной стороны, судя по всему, тот, кто посадил это дерево, и смог провести к нему трубу через стену был очень богат, и связываться с ним не стоило, но с другой, выбора у него всё равно не было.

Осмотревшись по сторонам, Корай, насколько позволила ему старость, быстро перекинул обе ноги через ограду и, достав бурдюк, первым делом наполнил его водой. Чистая, холодная, она приятно покалывала его руки когда, закупорив бурдюк, он зачерпнул её горстью и омыл своё лицо. Освежающая прохлада увлажнила кожу и придала свежих сил.

Смахнув оставшиеся капли с глаз, Корай ещё раз проверил, нет ли кого поблизости, и принялся один за одним срывать с веток сочные розовые персики, и класть их в сумку. Делал он это спешно и неаккуратно, поэтому многие из них лопались, заливая его пальцы своим густым соком.

Сумка, однако, заполнялась не так быстро, как он хотел, тем временем из-за угла послышались громкие голоса. Вздрогнув от неожиданности, старик уронил два персика, и, на ходу завязывая сумку, бросился прочь за ограду. Он почти успел уйти, как вдруг подол его накидки зацепился за острый край загородки, и пока он пытался освободить его, в пределах видимости возникли фигуры двух грузных стражников. О чём-то задорно беседуя, они вмиг оценили обстановку и с криками:

– Стой!

– Эй! Держи вора!

Кинулись на Корая, который, наконец, освободился и бросился бежать.

Что есть мочи, выжимая из своих старческих ног всё до предела, он бежал по узким улочкам, лихорадочно ища пути к спасению. За кражу ему могли публично отрубить обе руки, и хоть он и планировал вскоре закончить свою жизнь, такой её итог его никак устроить не мог.

Возле очередного поворота, задыхаясь от усталости и страха, старик обернулся и с облегчением выдохнул, стражники хоть и следовали за ним по пятам, но за всё время погони так и не смогли сократить разделявшее их расстояние. Кораю невероятно повезло, что сегодня были военные сборы, и поэтому на них был надет полный комплект тяжёлых доспехов.

Тем не менее, особо радоваться этому он не мог, ведь стражники были гораздо моложе него, а это значит, что выносливости у них хоть отбавляй, в то время как у него она уже заканчивалась.

В очередной раз, поменяв своё направление, и, на мгновение, скрывшись от своих преследователей, Корай заметил стоявшую в нескольких метрах от него тележку, она было доверху загружена соломой. Это был шанс, и старик рискнул. Не останавливаясь с ходу, он нырнул в неё, и бешено принялся загребать выпирающие наружу части своего тела. Закончил в аккурат вовремя. Сотрясая землю своими латными сабатонами, стражники выскочили из-за угла, и даже не обратив внимание на телегу, помчались дальше по улице.

Когда шум доспехов затих вдали, старик, всё это время пытающийся задерживать своё сбитое дыхание, густо прокашлялся и, наконец, дал своим лёгким вволю заполниться кислородом.

Более-менее придя в себя, Корай медленно выбрался наружу, отряхнулся от соломы, и, накинув на голову капюшон, побрёл прочь из города.

Следующие несколько часов были для него настоящим испытанием. Памятуя, что его по-прежнему могут разыскивать, он передвигался по городу преимущественно тёмными улочками, выходя на открытые пространства только тогда, когда без этого никак нельзя было обойтись. Несколько раз он сталкивался со стражниками, но, к счастью, они не знали, что он нарушил закон и поэтому не обращали внимания на сгорбленного старца, едва не впадавшего в ступор, когда они проходили мимо.

Из города он выбрался ближе к вечеру. Мрак – союзник любого, кому нужно скрыться, бережно окутал его своим саваном и вывел через городские ворота. Путь был свободен, однако сил его преодолевать не было. Корай был изнеможен физически и морально, и единственное чего он хотел, это найти какое-нибудь пристанище для ночлега. Ему подошло бы даже дерево, под которым можно было улечься, но удача, так долго обходившая его стороной, наконец, решила-таки обратить к нему своё внимание.

Продвинувшись немного вперёд, Корай буквально упёрся в полуразрушенное старое здание. Крыша его давно обвалилась, стёкла были выбиты, а дверь сорвана с петель, но крепкие стены, тем не менее, по-прежнему стояли. Это было больше того, о чём он смел мечтать.

Осторожно переступив полусгнивший порог, старик убедился, что в доме никого нет, и разложил свои кости на единственном участке, которое не задело постигшее дом разрушение. Выпив немного воды, и подкрепившись персиками, которые были слаще мёда, он прижался спиной к стене, и мгновенно провалился в сон.

***

Утро пришло с первыми солнечными лучами, бесцеремонно ворвавшимися в зияющий простор, на котором когда-то красовалась черепичная крыша. Беспрепятственно пролетев через толщу воздуха, они одарили своим светом сомкнутые веки согбенного годами путника, и вырвали его из сна.

Проснувшись, Корай некоторое время пытался понять, где находится. При свете дня его пристанище выглядело менее привлекательно, чем ночью. Крепкие в сумерках стены, озарённые солнцем, еле держались на изъеденном временем фундаменте, а привалившиеся на перегородках остатки крыши, опасно свешивались вниз, грозя в любую минуту сорваться и пронзить своими острыми краями нерадивого путника. Не став дожидаться такого развития событий, Корай быстро собрал свои скромные пожитки и спешно покинул место ночной стоянки.

Выйдя наружу, он перекусил персиками, соком которых постарался заменить нехватку воды в организме (всё, что осталось в бурдюке, он решил оставить на дальнейший путь) и, бросив тревожный взгляд в сторону городских ворот, побрёл прочь, туда, где правила бал коварная и жестокая пустыня Саандар.

Поначалу шаг старика был бодрым и уверенным, он легко ступал по мягким пескам и думал о том, как сможет, наконец, полюбоваться морем. Каким оно будет? Все кто видел его, говорили, что оно прекрасно, величественно и непостижимо, что оно топит в себе взгляд и заставляет склониться перед своей мощью. Великое море, оно, как и человек может быть добрым и злым, может щадить и убивать, спасать души и губить их.

Унося свои мысли к морю, старик не думал о тяготах своего пути. Это было ошибкой. Не трепеща перед силой пустыни, он вскоре, когда солнце поднялось в зенит, сполна познал на себе её гнев. Давящий жар пригнул его к земле, по всему телу градом полился пот, во рту пересохло, а маленькие глотки из бурдюка были подобны одиночным каплям, падающим на раскалённую сковородку. Как и любого, кто бесцеремонно вторгался в её владения, пустыня проверяла его на прочность. Эгоистичная и жестокая, она заставила его вырваться из мира фантазий, и устремить все мысли к одной лишь ней.

Ближе к обеду продвижение вперёд стало практически невозможным. Остановившись, Корай судорожно огляделся, пытаясь найти хоть какое-нибудь укрытие, за которым можно было бы переждать пик жары, но, увы, на горизонте был лишь один песок. Прильнув иссушенными губами к последним крохам влаги из бурдюка, он скрепя сердце упорно побрёл вперёд.

Двигаясь на грани потери сознания, то и дело, проваливаясь ногами в густой песок, он чувствовал, как силы покидают его тело, а разум слабеет.

Перевалив через очередной песчаный гребень, Корай вдруг понял, что сходит с ума – около самого его подножия был раскинут небольшой лагерь. Под длинным тентом, растянутым на трёх колышках сидели, опустив свои животы в песок, трое верблюдов. Между их горбов высились связанные верёвками большие тюки с тканью. Рядом с ними был человек.

Мираж был настолько реален, что Корай смог во всех подробностях рассмотреть особенности его внешности – это был седой старик с густой жёлтой бородой, он был по пояс гол, из-за чего солнечные лучи превратили его спину в подобие жареного на костре мяса.

Покуда он рассматривал его, старик повернулся и энергично помахал ему рукой. Застыв как вкопанный, Корай несколько секунд пытался понять, может ли мираж делать такие вещи. В конце концов, он решил, что определить это можно только проверив вживую, поэтому аккуратно, то и дело, утопая в барханах, он начал спускаться вниз. Через несколько минут, наконец, выплыв из песка, он коснулся рукой гладкого деревянного колышка и понял, что рассудок ещё не покинул его измученный разум.

Старик-караванщик тем временем встал и на кривых ногах приблизился к нему. Первым что он сделал, это широко улыбнулся. Корай отметил, что его зубы почти такие же жёлтые, как и его борода.

– Доброго вам… – голос Корая сорвался в хриплый кашель, – дня.

Караванщик ничего не ответил, по-прежнему продолжая улыбаться.

– Вы позволите мне присесть в вашей тени? – осторожно поинтересовался Корай.

Старик кивнул, и так ничего и не сказав, широко открыл рот и показал внутрь него своим крючковатым пальцем. Корай глянул за линию зубов и сразу всё понял – у его нового знакомого не было языка. Видимо когда-то он сказал что-то такое, чего говорить не следовало.

Не найдя подходящих слов, Корай сочувственно покивал головой, говоря мол: «я понял и мне жаль что с тобой приключилась такая беда». Старик же отрешенно махнул рукой и, развернувшись, побрёл обратно под тент.

Пребывание в тени было сродни пиру после долгой голодовки. Хоть и небольшое, но спасение от вездесущей жары, позволило Кораю восстановить свои силы, и, спокойно, не ожидая, что его сию минуту хватит солнечный удар, подкрепиться. Он хотел поделиться персиками с караванщиком, но они почти полностью превратились в квашню, и ему стало стыдно предлагать их человеку, который без малого спас ему жизнь. И проявлялось это не только в том, что он дал ему побыть в тени, также караванщик поделился с Кораем своими запасами воды, которые у последнего совсем закончились.

Корая же всё это время мучила совесть. Ему было очень жаль, что он не мог дать своему спасителю что-то взамен. То и дело он бросал в его сторону печальный взгляд, и не сводил его, пока старик не начинал смотреть в ответ.

За краем тента, жгучее солнце, злобно щурясь, понукаемое временем, начало медленно сползать со своего трона. Это значило, что вскоре можно будет продолжить путь.

Понежившись в тени ещё несколько десятков минут, Корай медленно встал и, указав караванщику в сторону пустыни, сказал, что ему пора идти. Старик принял сию новость спокойно – кивнул, а затем в свойственной ему манере улыбнулся и уж совершенно неожиданно поклонился. И тут увидев прожжённую спину караванщика, Корай, наконец, понял, чем он может его одарить. Недолго думая, он стащил с себя накидку и протянул её старику. Он воззрился на неё с удивлением смешанным со страхом, он явно не понимал, что Корай от него хочет.

– Это тебе, – воскликнул он, весь словно светясь от радости, – возьми, она пригодится в долгом пути.

Когда до него дошёл смысл сказанных слов, караванщик протестующе замотал головой и обеими ладонями указал на Корая.

– Мне она уже ни к чему, – отмахнулся он, – я иду туда, где она мне не понадобится, а путь мой почти завершён.

С минуту караванщик, раздумывая, переводил свой взгляд с накидки на Корая и затем, потупив голову вниз, всё же принял её.

***

У Корая не осталось почти ничего, штаны, сумка, с влипшей в дно персиковой мякотью и наполовину полный бурдюк с водой – вот и всё его имущество. Тем не менее, именно сейчас он был как никогда счастлив. Понимание того, что он смог помочь ближнему придавало ему сил, поэтому остаток пути он прошёл в приподнятом состоянии духа.

Он шёл, а пустыня раздвигалась перед ним в стороны. Солнце, покорно склонившись, лишь слегка освещало землю, а вязкий, обжигающий песок, остывая, стал твёрдым и приятным наощупь.

Огненный шар почти полностью опустился за горизонт, когда перемахнув за очередной песочный кряж, Корай вдруг вышел к берегу. Картина, представшая пред его взором, была поистине волшебна. Наполовину скрывшись в недрах глубоких вод, вдали золотисто-алое солнце осветило иссиня-зеленоватую субстанцию, раскинувшуюся вдаль настолько, насколько хватало видимости.

Встав как вкопанный, старик потерял дар речи. Море, великое, тёплое и холодное, глубокое и мелкое, оно было прямо перед ним. В самых смелых своих мечтах он не мог представить то, каким прекрасным оно было на самом деле.

Лучезарная улыбка скользнула по старческому лицу и, закрыв глаза, он тихо сказал:

– Теперь я готов.

– Да, – услышал он позади себя шепчущий голос, – но твоё время ещё не пришло.

Обернувшись, старик увидел перед собой три знакомые фигуры. Как влитые перед ним стояли: бедняк, мужчина с горшками и караванщик. Все трое излучали едва заметное сияние.

– Но как… – слова застряли в его горле, и тот, кто был бедняком, опережая его вопрос, изрёк:

– Мы следили за тобой Корай.

– Проверяли тебя, – вторил ему мужчина с горшками.

– И остались весьма довольны, – подытожил никак не могущий говорить караванщик.

– Шедший к смерти, – вновь взял себе слово бедняк, – на своём пути ты помог ближнему, поделившись с ним едой, и завещав ему свой дом.

– Не поскупясь, – добавил гончар, – ты даром отдал лошадь тому, кому она была нужна, не взяв ничего взамен.

– Не боясь солнечного огня, – закончил караванщик, – ты одарил незнакомца своей накидкой, последним из того что имел и мог отдать.

– За свою щедрость, – три голоса слились в один, – ты не просил ничего взамен, но мы воздаём каждому по заслугам, и после своих деяний ты не останешься ни с чем.

Подняв руки, три фигуры засветились ещё ярче, глаза их стали белыми, а из их ртов вырывались слова, значение которых Корай как не старался, так и не смог разобрать.

Первое время ничего не происходило, но затем, когда рой их голосов стал усиливаться, он почувствовал, как в его старческое тело, литр за литром вливается настой невиданной доселе силы.

Через минуту он достиг своего апогея и, как и начался, также резко и оборвался.

– Отныне, – снова перейдя на шёпот, произнёс бедняк.

– Твоим уделом, – сказал гончар.

– Будет магия, – кончил караванщик, – прими же её, и используй во благо.

Удивлённый до глубины души старик вдруг кинул прочь рвущееся из его горла наружу заклинание, и прямо перед ним в считанные секунды выросло небольшое деревцо. На одной из его веток маняще покачивался розоватый персик.

С трудом отвлекшись на него, Корай перевёл взгляд туда, где стояли фигуры, но там больше никого не было. Он осмотрелся вокруг – ни намёка на чьё-либо ещё присутствие. Лишь тишина, да мерный стук волн о берег. И тогда старик понял. В тот момент он осознал, для чего был послан в этот мир, и, окрылённый явившимся пониманием, обернулся к морю, и что было сил, прокричал:

– Теперь я, наконец, прозрел! – голос его эхом разносился вдаль, – Моё предназначение помогать всем живым существам на этой земле. И я клянусь, что вместе с силой магии я буду нести миру свет, поддержку и добро, чистое и светлое, как этот прекрасный закат!

Сказав это, он рассмеялся, а после, поклонившись морю, развернулся и побрёл прочь, туда, где в нём нуждались больше всего.