Глава 7

Рассказывает Бен Ганн

Ох, и удивился я, когда, спустившись в шлюпку, обнаружил в ней, кроме Ястреба, еще кое-кого. Нашего юнгу, спрятавшегося под кормовым сидением! В темноте его можно было спутать с комом тряпья, если б не блестящие, широко раскрытые глаза.

– Тс-с! – прижал палец к губам отчаянный мальчишка. – Возьмите меня с собой, мистер Ганн!.. Полосатый Ястреб!.. Капитан не отпустит, как ни проси, вы знаете.

На покрытом боевой раскраской лице индейца мелькнула улыбка. Я знал, что он по-дружески относится к Оливеру. Нравился этот вихрастый любознательный постреленок и мне. Ходячий почемуха! В плавании засыпал меня вопросами о службе на «Морже», о Флинте и Сильвере, о моем трехлетнем пребывании на острове. Некоторые истории всплыли в моей памяти только из-за его въедливых вопросов, я о них и думать-то забыл.

– Как ты попал сюда, сорванец? – спросил я у него негромко, так, чтобы на палубе ничего не расслышали.

– Незаметно перемахнул в темноте через борт, как только сбросили штормтрап. Плевое дело!

– Плевое дело… Тебя же кок хватится, да и боцман задаст хорошую взбучку…

– Не хватится, до готовки завтрака целая ночь! Боцману я сейчас совсем не нужен.

– А капитан?

– Он будет знать о моем поступке, я сунул записку в дверь его каюты.

Я посмотрел вверх, на сквайра и капитана, приникших к фальшборту, слегка облокотившись на него. О чем подумает Хук, прочитав записку?.. Что скажет?.. А-а, будь, что будет!

– Возьмем его, Ястреб? – взглянул я на индейца. – Этого отчаянного озорника?

– Оливер – киноба! – молвил тот, взявшись за весла.

– Киноба, говоришь. И что это значит?

– Это значит, что он храбрец.

– Вот уж с чем не спорю, вождь.

– Что вы там застопорились? – послышалось сверху. – Отваливайте!

Шлюпка отошла от корпуса шхуны и устремилась через пролив к берегу. Течение здесь было не слабым, но индеец имел крепкие руки. Заметив плоский мыс в виде узкого крюка, я стал править к нему. Как только нос шлюпки уткнулся в песок, мы вытащили ее и осмотрелись. Слева, я знал, были устья двух небольших речек, впереди и справа виднелся легкий подъем, поросший густым кустарником, далее – склоны лесистых взгорков. Если не считать плеска волн, ровного звона цикад, в этой части острова царила полная тишина. Ее время от времени нарушало хлопанье крыльев.

– Утки, – пояснил я. – Любят кормиться ночью. Садятся на деревья, в отличие от наших.

Вдруг в глубине леса раздался пронзительный жалобный крик.

– Что это? – воскликнул Оливер, прижавшись к моему боку.

– Так кричит сыч, малыш, – положил я руку ему на плечо. – Это всего лишь птица, не пугайся!

Пока мы осваивались на берегу, ночной бриз дохнул нам в лица сильным гнилым запахом. Индеец повернул лицо влево.

– Болото?

– И не из маленьких, – кивнул я. – Оно за ивами и тростником, возле речного устья. Нам в той стороне, друзья, делать нечего, а то еще подхватим лихорадку, как в свое время пираты Сильвера.

– Вы мне об этом не рассказывали, – вытаращил на меня глаза мальчишка. – Их всех скрутила лихорадка?

– Кое-кого она знатно потрепала… Мы пойдем вот этим путем, – указал я рукой в сторону возвышенности. – Он как раз и приведет нас к срубу.

– То есть, к блокгаузу?! – выдохнул юнга. – К тому самому?

– А к какому же еще? Блокгауз тут один, его возвели давным-давно по приказанию капитана Флинта.

Я потрогал рукоятки двух пистолетов и абордажной сабли, заткнутых за пояс, похлопал по пороховому рогу и мешочку с пулями. Индеец взял в разведку лук с колчаном стрел, томагавк и нож. Безоружным был только Оливер.

– Держи, – сунул я ему в руку заряженный пистолет. – Стрелять я тебя научил, здесь это умение может пригодиться. На острове пираты, а этот народ не знает жалости.

Мальчик благодарно взглянул на меня и погладил тускло поблескивающий ствол.

– Спасибо, мистер Ганн! Если что, я не подведу.

Я с усмешкой похлопал его по плечу и возглавил движение вверх по склону взгорка. Шагая вперед, я припомнил свое житье-бытье на острове. Как охотился на коз в отрогах Подзорной Трубы, как собирал ягоды в лесу и устрицы на отмелях и мелководье. Как каждый день смотрел вдаль в надежде увидеть паруса приближающегося парусника! Как, засыпая в пещере Двуглавого холма, мечтал о встрече с человеком!.. И едва ли не каждый день вспоминал свою благочестивую мать, ругавшую меня за то, что шлялся по молодости на кладбище играть в орлянку!..

Обходя заросли узловатого кустарника и стволы поваленных деревьев, мы скоро добрались до его вершины. Прямоугольный сруб, возведенный в свое время по приказанию Флинта, сразу открылся перед нами. Весь из необтесанных сосновых бревен он стоял на невысоком холме и выглядел в этой дикой глуши безотрадным, заброшенным. Пока мы приближались к нему, взошла огромная луна, заливая все вокруг серебристым светом. От высоких сосен тотчас пролегли длиннющие тени.

– Пройдемся вдоль частокола, – сказал я, оказавшись у врытых в землю бревен. – Поищем в нем брешь.

В одном месте остроконечные бревна были черны как уголья: слепой мог видеть, что тут пытались устроить поджог. Узкий пролом обнаружился в юго-восточном углу, в него-то, чуть осмотревшись, и проник Ястреб. Разведав обстановку за оградой, он, как было условлено, дважды прокричал сычом. Мы с Оливером пролезли в щель, преодолели широкую песчаную полосу, лишенную всякой растительности, и оказались у блокгауза. В бревенчатом срубе с дырявой крышей виднелись бойницы для стрельбы и вход без двери, смотревший в сторону пролива. Из-под строения, опиравшегося по углам на валуны, тихо журча и наполняя водой врытый в песок корабельный котел с отбитым дном, вытекал крохотный ручей. Раздвинув кусты папоротника, я присел на корточки и с удовольствием хлебнул несколько пригоршней холодной воды. Вслед за мной это же сделал и Оливер.

– Какая вкусная! – прошептал, он, вытирая рукавом губы. – Я такой воды еще никогда не пробовал!

– Да уж получше той, что хранится в бочках на шхуне, – улыбнулся я. – Наслаждайся!

Ястреб, стоя на каменном порожке небольшого крылечка, указал рукой на песчаные холмики слева от блокгауза.

– Могилы, – объяснил я и направился в ту сторону.

Три холмика с невысокими колышками, к которым были прикреплены дощечки, располагались возле частокола. Я снял треуголку, помолился и попробовал прочитать в неверном лунном свете выжженные каленым железом буквы.

– Томас Редрут… Джон Хантер… Ричард Джойс.

– Слуги сквайра, мистер Ганн? – спросил юнга. – Это ведь так?

– Да, это они… Старый егерь Редрут был убит в первой же перестрелке пулей, которую, возможно, выпустил Джоб Эндерсон, пират-здоровяк, помощник Сильвера в той шайке… К гибели Хантера руку приложил разбойник, пошедший на штурм вместе с Эндерсоном. Завладев его мушкетом, он страшным ударом через бойницу сломал ему ребра. Падая, тот к тому же разбил себе голову. Тогда же заполучил здесь пулю и Джойс… С тех пор минуло пять лет, а, кажется, будто все случилось вчера. Да-а, время летит, его не остановишь!

Дочитав молитву, я заметил чуть в стороне еще один холмик.

– Хм-м, вон под той кучей песка и сложил свои могучие кости Джоб, служивший боцманом у Флинта, – сказал я. – Смелым и отчаянным рубакой был, пролил много крови. В абордажных схватках с ним мало кто мог сравниться. А одолел его в поединке Грей, честный моряк, вставший на сторону капитана Смоллетта… Надо сказать, что прямо перед этим Эндерсон едва не пришиб Джима Хокинса. Не ходить бы ему по белу свету, если б не Эйб Грей. Свезло парню, здорово свезло… Не остался тогда в стороне и Бен Ганн, в первую же ночь я тенью проник во вражеский лагерь и прикончил гандшпугом одного из пиратов…

В самом блокгаузе царило запустение. По углам лежали битые бутылки, мушкетные приклады, сломанные топоры, абордажные крючья с истлевшими веревками. С потолка свисала паутина, дощатый стол, скамью и полки на стенах покрывал толстый слой пыли и песка, проникающего с ветром сквозь щели в стенах. На столе стоял старый корабельный фонарь, чайник с отбитой ручкой и смятая кружка. Лунный луч, проникший внутрь через дыру в крыше, высветил на краю одной из досок стола вырезанный ножом скелет в пиратской одежде, сидящий на сундуке с бутылкой рома у оскаленных зубов. На другой доске были нацарапаны надписи: «Катись все к дьяволу!»; «Отдать концы в объятиях портовой шлюхи!»

Значительное место у входа занимал очаг из неотделанных камней с железной решеткой, рядом валялись щепки для растопки. С крючка на стене свешивался потемневший горшок с дыркой в боку. На деревянной полке, где раньше стояли банки с солью и перцем, лежали лишь ссохшиеся, покрытые песком и пылью, пучки трав.

Глядя из блокгауза на покачивающиеся верхушки сосен, я на минуту задумался, воспоминания роем закружились в голове. Передо мной пронеслись картинки моей жизни: мальчишеские игры, палуба «Моржа», Флинт c синим платком на голове, багровый шрам Билли Бонса, скелет Аллардайса в виде стрелки, пещера, где я жил и куда перепрятал золото, попугай на плече одноногого Сильвера, хрипло выкрикивающий: «Пиастры!.. Пиастры!.. Пиастры!»…

– Мистер Ганн, Ястреб говорит, что нам пора, – дернул меня за рукав Оливер.

– Конечно, надо двигаться дальше, – встряхнул я головой и направился к пролому в частоколе. Мальчишка немного задержался у порога, чтобы снова припасть к железному, местами проржавевшему котлу с ледяной водой.

Мы продолжили свой путь, держась северного направления. Луна сияла серебром, в кронах сосен время от времени шумел легкий ветер. В траве под нашими ногами что-то прошуршало, наверное, ящерица.

– А змеи здесь водятся, мистер Ганн? – спросил мальчик.

– Водятся, во влажных местах, гадюки, гремучки и ужи. Ужей бояться нечего. Хоть у них и есть ядовитые зубы, но они для нас не опасны. А вот змей нужно сторониться. Кстати, черный уж, его в этой части света называют муссураной, охотно питается гадюками. Чужой яд для него нипочем, так, комариный укус.

– Ничего себе!

– Дважды видел, как он с ними расправляется, первый раз на Барбуде, второй раз здесь, на этом острове. Тут черный уж поджидал ядовитую жертву у края болота на берегу речки, берущей начало на склоне Двуглавого холма. Он лежал в засаде и бросился на гадюку, когда та подползла к водопою. Ухватил ее за шею, а потом, работая зубами, обхватил голову, стал ее выкручивать и в конце сломал гадюке шейные позвонки. Знаешь, сколько длился этот бой?.. Никак не меньше часа!

– Так долго?

– А чему удивляться? Только представь себе: и муссурана, и гадюка были длиной около шести футов!

Ветерок переменил направление, подул со стороны Северной бухты. До нас донесся шум волн, бьющихся о прибрежные скалы.

– Ну, двинулись, – сказал я. – Пьяная бухта уже не так далеко.

Мы резво зашагали дальше. Через час непрерывной ходьбы Ястреб остановился и поднял руку.

– Дым костра!

Я и Оливер встали, как вкопанные. Если индеец говорит, что горит костер, то так оно и есть. Это же сын леса, самый, что ни на есть природный охотник!

– Затухающего костра! – добавил шепотом краснокожий.

– Лагерь на берегу Пьяной бухты, – решил я, когда его рука указала на северо-восток. – Будем осторожны!

Мы крались в направлении источника дыма, словно тени. От сосны к сосне, от одного кустарника к другому. Лес заметно редел, сквозь деревья уже начала просматриваться колеблющаяся в призрачном свете ширь бухты. Миновав последние сосны, мы оказались в мелком подлеске, пробрались к его краю и, наконец, увидели лагерь, в центре которого был устроен костер. Он действительно догорал, вернее, тлел. В какой-то момент в углях треснул сучок, запустив вверх яркие искры. Вокруг костра в разных позах лежали человеческие фигуры. Повсюду разбросаны пустые бутылки, бочонки, кружки… Странное дело, пираты обычно гуляют всю ночь напролет. А тут какое-то сонное царство. Но почему-то не слышно дыхания, храпа… Сколько их здесь? Раз, два… Всего девять… А где остальные?..

– Мистер Ганн! – толкнул меня в бок Оливер, указывая вправо, на воду. – Вот она, «Ласточка»!

В бухте, почти у самой горловины, скрытая от моря лишь песчаной косой с двумя-тремя пальмами, стояла на якоре трехмачтовая шхуна. На ее корме и носу тускло мерцали огни фонарей, на палубе мелькали тени.

– Почему она не подошла ближе, мистер Ганн?

– Из-за мелководья… Флинт никогда не бросил бы якорь в этом месте. Опасно, рядом открытое море.

Ястреб, кивая на лагерь, тихо произнес:

– Малиг! Плохо! Я чувствую запах крови.

Вытащив томагавк из-за пояса, он пальцем провел по острию и бесшумно оставил подлесок. Мы с Оливером видели, как его фигура неслышно перемещается по лагерю среди лежащих тел. Нам показалось, что один из пиратов подал голос.

Индеец вернулся чуть погодя с ошеломляющими новостями.

– Все они, кроме одного, мертвы! – Он провел большим пальцем по шее, показывая, что участникам попойки перерезали горло. – Среди погибших Макферсон, Мерфи и Фитцпатрик!..

– А кто же остался в живых?

– Пират с длинным бледным лицом. Тот, что приходил в трактир к Джиму Хокинсу. Он получил удар ножом в спину.

– Черный Пес жив?! – воскликнул я полушепотом.

– Его дух вот-вот отлетит. Поспеши, если хочешь сказать ему слово.

– А Джима среди убитых нет?

– Авелас сообщил бы об этом сразу!

– Слава Богу!.. Но что же тут все-таки стряслось? Как вышло, что больше половины команды Черного Пса валяется с перерезанными глотками?

Я покачал головой и быстрым шагом направился к костру. Мой бывший корабельный товарищ лежал в стороне от остальных, у невысокого кустарника. Он действительно еще цеплялся за жизнь, но она, эта жизнь, висела на волоске.

– Черный Пес! – Я встал на колени и взял я его за плечи. – Узнаешь меня?

Веки пирата дрогнули, его взор был отрешенным, почти потухшим.

– Где я слышал этот голос? – слабо произнес он. – Он мне кажется знакомым.

– На «Морже», судне капитана Флинта.

– На старом «Морже»?.. Да, да, припоминаю. Не уж то Бен Ганн склонился над бедным Черным Псом?

– Верно, ошибки нет, это я.

– Как ты попал сюда?.. Не важно, я отдаю концы, Бен… Это была моя последняя выпивка… У меня перед глазами только что стоял Флинт, он махал рукой, звал куда-то…

Слов было почти не разобрать, они отнимали у него те силы, что еще оставались.

– Слушай, приятель, кому понадобилось устроить тут такое? Кто ударил тебя в спину?

– Спрашиваешь, кто?.. Сейчас узнаешь, я тебе все расскажу…

Дыхание умирающего стало с хрипом вырываться из груди. Я поправил треуголку, лежавшую под его головой. Он сглотнул, попытался произнести еще что-то, но по его телу пробежала дрожь, и на этом все кончилось.

– Вот и все, дружище, – вырвалось у меня. – Кончились твои денечки. Не помогли тебе ни обломок ножа, ни медвежий зуб!

Амулеты крепились к серебрянным цепочкам, один давал защиту от кинжальных ран, другой обеспечивал возвращение домой в целости и сохранности. Виднелся на груди и третий оберег – свинцовая пуля, предохранявшая от предательского выстрела.

Я постоял с минуту над погибшим моряком. Перед мысленным взором промелькнули моменты нашей с ним службы под началом Флинта: высокие пальмы и желтый песок Наветренных островов, попойки в тавернах, яростные штурмы прибрежных испанских поселений. Почему-то вспомнился рассказ Джима о том, как Черный Пес, завидев его, унес ноги из бристольской «Подзорной трубы». Да, в тот раз у него не получилось сесть на «Испаньолу» и добраться до острова. Он все-таки попал сюда, и чем все обернулось?..

Я отвел глаза от бледного лика мертвеца и посмотрел в сторону бухты. На шхуне слышался невнятный разговор, перемежавшийся проклятиями. Сколько же на ней разбойников?.. Девять? Десять?.. Кто теперь верховодит ими?.. На борту ли Джим?.. И что, черт возьми, произошло в лагере?.. Нет, сейчас не разобраться, думаю, что-то прояснится утром. Ястреб попробует прочитать оставленные тут следы, он в этом деле мастер… Что ж, разведка подошла к концу, пора двигаться назад, к Киддовой стоянке. На очереди – захват «Ласточки», а его надо провести ночью, пока не рассвело.