Город Панатинаикос, Греция

В каждом городе есть такой район, который принято считать неблагополучным. Как правило, это квартал недорогой застройки, или рабочий квартал, или квартал, где живут цветные. Последнее, правда, не слишком признается в странах, считающих себя настолько цивилизованными, чтобы пренебрегать здравым смыслом.

В общем, так или иначе, но северная часть Панатинаикоса как раз была таким районом. Вторая мировая война принесла этому городу много проблем. Здесь был центр сопротивления фашистам, здесь произошло восстание, когда пришли вести о том, что союзники открыли второй фронт. Восстание было жестоко подавлено, и в ходе артиллерийской подготовки половину города размолотили в щебень. Восстанавливать город приходилось буквально из ничего. Люди начали строительство еще до того, как война закончилась. Строили буквально из чего попало – фанеры и жести, досок, обломков техники. В итоге появился северный район – огромный конгломерат разномастных причудливых хибар.

Это было давно. И мало-помалу район изменялся. Вначале менялось население. Люди строили в других местах нормальные дома, перевозили туда свой нехитрый скарб, а на их место в брошенные лачуги приходили другие жители – цыгане, бандиты, опустившиеся личности. Район превращался в опасную трущобу.

Потом, конечно, он изменился и внешне. Лачуги и хибары сносили, пустыри окружались заборами, и за ними вырастали новые дома – простые кирпичные трех- и пятиэтажки. Жилье в них было очень дешевое, а значит, район снова был обречен быть населенным маргиналами и всяким отребьем. Здесь находились квартиры, где недорогие проститутки принимали своих клиентов, на улицах было больше всего дилеров с наркотиками, здесь же они и распаковывались по кулечкам. Здесь даже среди бела дня могли ударить по голове или приставить к горлу нож. Полиция патрулировала район неохотно и редко, потому что его жители не испытывали ни малейшего уважения к служителям закона.

Железный сарай, стоявший в конце извилистой улицы, был обитаем – в узких вертикальных окнах постоянно горел свет. Иногда открывались двери, внутрь сарая заезжал маленький грузовик, через какое-то время выезжал обратно. Через те же самые ворота входили и выходили люди. Внешность у всех была нетипичной даже для такой южной и солнечной страны, как Греция. Скорее она говорила о том, что родина этих ребят находится в горах. Например, Афганистана. Или Пакистана.

Это непритязательное здание было тем самым местом, откуда в страны Восточной, Южной Европы, а также в Россию шел немалый процент героина. Пакистанский преступный клан, давно работающий на территории Греции под видом компании по продаже пакистанского хлопка. Именно в кипах хлопка концентрированный товар доставлялся сюда, в Панатинаикос, где разбавлялся до надлежащего состояния и расходился по крупным поставщикам.

Говорят, что если организуется какая-то служба по борьбе с преступлениями, то одним из ее важнейших занятий является поддержание себя на плаву. Если искоренить преступление, то служба, получив почести и награды, лишится зарплат, финансирования, и в конечном итоге это обернется потерей рабочих мест. И потому, как ни парадоксально, любая государственная служба, занимающаяся борьбой с нарушениями, так или иначе будет смотреть сквозь пальцы на некоторую часть правонарушений.

Это происходит еще и потому, что сама работа по борьбе с преступлениями подразумевает, что служба должна нарушать закон ради того, чтобы борьба была по-настоящему эффективной. Кто обычно попадается в руки оперативных работников? Мелкая сошка, расходный материал, который запросто можно восполнить. Крупная рыба всегда успевает уйти на глубину. Единственный способ ее поймать – заручиться поддержкой другой крупной рыбы. Она ведь следует законам животного мира! Она понимает, что зачастую, чтобы тебя не сожрали, надо подставить пожирателям другого. Так ведь еще и для себя выгоду можно поиметь, избавившись от конкурента.

Неудивительно, что этот неприметный железный сарай выпадал из поля зрения полицейских уже давно. То есть, в принципе, все, кто хотел, могли узнать, что в нем находится никакая не хлопкообрабатывающая фабрика. Но знание – это одно, а доказательств найти не получалось. У преступников тоже свои люди в полиции. И когда время от времени в управлении полиции города Панатинаикос появлялся человек, желавший поближе присмотреться к маленькому, не слишком-то преуспевающему пакистанскому предприятию в непрестижном районе города, его достаточно быстро ставили на место. Способы имелись самые разнообразные – начиная от ненавязчивого отвлечения внимания путем «более важной и срочной» работы и заканчивая физическим устранением. К последнему прибегать доводилось не так уж и часто. Как правило, человек оказывался достаточно понятливым и прекращал рыть в нужном направлении.

Поздним вечером вторника, когда сумерки уже превратились в темноту, на «хлопкообрабатывающем заводе», как обычно, не прекращалась активная деятельность. Люди суетились по двору, ездил погрузчик, что-то активно переставляли на складе крепкие ребята с рохлями. В основном здании горел свет. Здоровенный бородатый охранник, сидевший в фанерной будке на входе во двор, гладил двух здоровенных беспородных псов, исправно несущих здесь охранную службу.

Вокруг было безлюдно – немногочисленные жители либо сидели по домам, либо отправились по делам. Учитывая, что занятия подавляющего большинства местных жителей были исключительно темными, получалось, что народу в окрестностях осталось совсем немного. Тишину над районом нарушал редкий собачий лай, доносящаяся откуда-то громкая музыка и пьяные вопли.

Идеалист, уверенный в том, что на хлопкообрабатывающей фабрике занимаются именно этим законопослушным делом, порадовался бы удивительному трудолюбию пакистанских работников. Озабоченный правозащитник возмутился бы полным пренебрежением к трудовому законодательству. Полицейский, который не выдержал прессинга и прекратил бы копать в данном направлении, заскрипел бы зубами… А фабрика работала бы чуть ли не до утра, обеспечивая потребности десятков и сотен тысяч наркоманов, которым надо было наполнить шприцы отравой.

Легковой автомобиль с выключенными фарами ехал очень медленно. Не добравшись до ворот фабрики метров пятьдесят, он остановился, прижавшись к забору. Поскольку фонарей поблизости не было, машину никто не заметил.

В доме через дорогу от фабрики сдавленно застонал хозяин, придя в себя. Он обнаружил, что накрепко связан по рукам и ногам и лежит на холодном земляном полу. Вокруг было темно, как в погребе. Да впрочем, судя по запахам гнилых овощей, плесени и сырости, он и был в погребе собственного дома. Рванувшись несколько раз, хозяин понял, что освободиться не получится. Тогда он стал орать и ругаться так, что у него самого заложило уши.

Дверь открылась, прямо в лицо несчастному впился ослепительный луч фонаря. Пленник не успел толком закончить вопль и попросить, чтобы его освободили, как ему в живот врезался поезд. Ну, по крайней мере, ему так показалось. Захлебнувшись воздухом, несчастный вытаращил глаза, а тот, кто только что от всей души заехал ему ботинком в живот, сказал:

– Еще раз услышу – глотку перережу.

Свет погас, дверь закрылась. Хозяин наконецто вспомнил, как дышать. После столь внушительного объяснения он уже не хотел издавать лишних звуков. Зато хотел верить, что хотя бы до утра незваные гости свалят из его дома, а то после удара у него как-то очень нехорошо внутри. И не мешало бы сходить к доктору.

Наверху, в доме, трое мужчин в черной одежде и в масках с прорезями для глаз и рта сидели возле окна, выходившего на фабрику. В темноте сквозь пыльное и подслеповатое стекло их не мог заметить даже самый зоркий человек. И только если бы среди тех пакистанцев, что сейчас копошились на героиновом заводике, нашлись экстрасенсы, они смогли бы почувствовать волны ледяной угрозы, исходящие от дома…

С противоположной стороны от улицы, где за оградой заводика раскинулся грязный пустырь, на секунду вспыхнул красный огонек сигареты. Раз, второй – теперь уже в другом месте, гораздо ближе к ограде. Кто-то спокойно шел по пустырю, покуривая табачок. Ничего необычного – вдоль забора шла тропинка, обходящая заводик и выводящая на улицу. Тут постоянно кто-то ходил.

Человек приблизился к забору метров на тридцать и загасил сигарету. Сняв со спины обыкновенный городской рюкзак, он поставил его на землю и вытащил какую-то непонятную штуку размером примерно с два кулака взрослого человека. Положив ее на землю, человек достал коробочку с затычками для ушей. Затолкав себе в уши пробки, он поднял устройство, рванул за крючок, торчащий у него сбоку, размахнулся и швырнул его во двор заводика. А сам упал на землю и обхватил руками голову. В то же самое время люди в доме присели так, чтобы подоконники их прикрывали, а те трое, кто сидел в машине, просто прикрыли глаза руками.

Упав во дворе, устройство подняло пыль. Собаки у ворот моментально вскинулись и побежали смотреть, что это такое интересное упало. Охранник проводил их настороженным взглядом.

С тихим шипением из устройства вырвалась ярко-красная струйка пламени. Она была высотой сантиметров двадцать. Через пару секунд цвет изменился на желтый, потом на зеленый. Теперь уже к устройству были прикованы взгляды всех, кто находился во дворе. Собаки, подбежав шага на три, остановились, насторожив уши.

Ослепительная белая вспышка разорвала темноту, превратив двор в кадр из черно-белого комикса. Свет был настолько ярким, что все, кто его увидел, мгновенно потеряли сознание – мощности вспышки хватило на то, чтобы ослепить людей, обжечь им сетчатку, вызвав невыносимую боль и полную дезориентацию. В придачу к вспышке раздался короткий, чертовски громкий хлопок. Даже за километр от завода он крепко резал по ушам. А здесь, в пределах ограды, грохот поразил тех, кто не видел световой вспышки. Барабанные перепонки лопнули у всех, кроме одного-единственного пакистанца, задремавшего в подвале на распотрошенной кипе хлопка. Но и он напрочь утратил возможность слышать какие-то звуки.

Даже нападавшим, хорошо осведомленным о последствиях применения светошумовой гранаты «радуга», стоило немалого усилия начать действовать. Трое из дома напротив бросились на улицу, на ходу передергивая затворы автоматов и глотая воздух, чтобы прошла заложенность ушей. Автомобиль, который стоял в полусотне метров с погашенными фарами, рванул к воротам. У водителя изрядно плыла перед глазами дорога, так что по пути он чуть не врезался в осветительный столб.

Во дворе и здании творился настоящий хаос. Кто-то лежал неподвижно, кто-то катался по земле, содрогаясь в рвотных спазмах, судорожно извергая содержимое желудка, зажимая руками уши, в которые, казалось, засунули подожженные факелы.

Нападавшие не церемонились ни с кем, они не собирались никого арестовывать. Пакистанцев, попадавшихся на глаза, пристреливали короткими очередями из автоматов с глушителями. Своя порция свинца досталась и собакам, которые беспомощно метались по территории, оглашая окрестности жутким воем.

Перебив всех, кто был на улице, нападавшие бросились в здание. Внутри этот старый железный сарай представлял собой огромное помещение, в котором было установлено несколько фанерных перегородок высотой метра два. Получались как бы два периметра. Во внешнем находились машины для обработки хлопка-сырца, обеспечивавшие заводу легальное прикрытие. А во внутреннем полтора десятка женщин занимались изготовлением героина той концентрации, которая полагалась на продажу. После взрыва, конечно, не работали ни те, ни другие.

Нападавшие ворвались, поливая свинцовым дождем всех, кто попадался на пути. Не было не то что сопротивления, а хотя бы мало-мальски серьезной попытки бегства. Такой бойни в Панатинаикосе не было со времен подавления достопамятного восстания во Вторую мировую.

Методично пройдя по сараю, боевики перестреляли всех, кто попался на глаза. Потом с улицы пришел еще один человек, до этого сидевший в машине. У него в руках была большая полосатая пластиковая сумка. Человек поставил ее на стол, прямо возле кучи белого порошка. Открыл «молнию», вздохнул и сказал:

– Это же сколько денег пропадет!

Говор выдавал в нем уроженца Центральной Греции.

Другой нападавший грубо рявкнул:

– Давай не тормози. У нас счет идет на секунды! Того и гляди полиция приедет, а ты тут философствуешь!

Уроженец Центральной Греции сунул руку в сумку и включил таймер.

– Три минуты! – крикнул он.

Нападавшие бросились вон из здания.

Внутри сумки таймер часового детонатора меланхолично отсчитывал секунды. Их было сто восемьдесят, а сам таймер представлял собой примитивную конструкцию, которую мог обезвредить любой мало-мальски подготовленный подрывник. Здесь, на героиновом заводе, такого не оказалось.

Взорвалось не сильно. Боевики не ставили перед собой цели разнести здание в клочья. Напротив, им хотелось, чтобы следы героина были повсюду, чтобы было найдено оборудование по его получению и тела тех, кто занимался приготовлением порошка. Зачем тогда вообще было все уничтожать? Да просто потому, что человек, отдавший команду о нанесении удара пакистанцам, был всерьез заинтересован, чтобы героин с этого завода прекратил поступать заказчикам. И в первую очередь российским.

* * *

Город Сим, Челябинская область, Российская Федерация

В патриархии к звонку отца Никанора отнеслись с прохладцей. Дескать, ну хорошо, мы информацию приняли и поняли, так что можете не беспокоиться, в свое время она непременно дойдет до Его Святейшества. Но что-то в дежурновежливых интонациях отвечавшего сказало отцу Никанору, что это просто чтобы отвязаться от какого-то там провинциального попа, возомнившего о себе невесть что.

Решив, что сразу судить не полагается, что, конечно, просьба его не срочная, отец Никанор возвратился к себе на стройку. И на весь оставшийся день Феофан Грек и его неизвестное творение отошли далеко в сторону. Не то чтобы работать было тяжелее, чем обычно. Просто сам процесс созидания неизменно вызывал у отца Никанора восторг. Да и могло ли быть иначе? Ведь монастыри и церкви – это самые настоящие дома Бога на земле. Так что каждый удар топора, каждое ведро раствора, поднятое каменщиками, каждый кирпич, уложенный в стену, отдавались в душе священника светлой радостью.

Вечером приехал «уазик» из горисполкома. Из него аккуратно вынесли икону, завернутую вмешковину. Отец Никанор стоял в воротах своего двора, нервно сжав руки в замок. Сознание того, что к нему в жилище вносят шедевр такого масштаба, заставляло кровь быстрее бежать по жилам.

Нет, умом отец Никанор прекрасно понимал, что, пока не проведена искусствоведческая экспертиза, рано утверждать что-то определенное в отношении этого образа. Но что-то теплилось в душе, что говорило: икона самая что ни на есть подлинная и ее на самом деле творил великий Феофан Грек.

– Заносите в дом, – сказал отец Никанор.

Двое грузчиков – те самые подсобники, которые помогали сегодня в подвале им с Иртеньевым, очень осторожно подхватили икону и понесли туда, куда показывал батюшка. Груз был не тяжелым, но, видимо, так уж опасались работяги причинить ему вред, что перестраховались.

Сам Иртеньев, идя возле отца Никанора, сказал:

– Ты меня сегодня на весь день выбил из колеи. Страшновато мне было возле этой иконы.

– Почему? – искренне удивился отец Никанор.

Иртеньев смущенно пожал плечами.

– Понимаешь, какое дело. Когда ты просто в церкви стоишь перед иконостасом – это одно. Там чем икона старше, тем в ней больше… вот не знаю чего. Есть что-то особенное в старых образах, которые давно уже перед людьми. Но это в церкви. А когда она просто на столе в кабинете лежит, мне не по себе. За ней такие годы, она столько повидала…

Священник улыбнулся.

– Не то чувство ты испытываешь. Как можно, чтобы святая реликвия вызывала в тебе страх? Это же с любовью сделано и Богу посвящается. Грешно такого бояться. И ты не бойся.

Иртеньев рассмеялся:

– Так, а мне сейчас-то чего бояться? Икона теперь у тебя будет, а ты с ней общий язык найдешь. Как-никак, ты священник, а не простой завхоз, как я.

– Перед Богом все равны! – назидательно сказал отец Никанор. – И не говори больше про себя ничего хулительного. Это такая же гордыня, как и возвышение самого себя. Будь тем, кто ты есть… Пойдем посмотрим на икону!

Они прошли в дом отца Никанора. Там пахло свежевыпеченным хлебом, воском и ладаном. В прихожей стояла здоровенная бадья свежего меда – батюшка держал пасеку.

Икону принесли в гостиную, или, как называл помещение отец Никанор, в горницу. У стены стояла старая школьная парта, застеленная красным кумачом. На ней размещались кое-какие церковные книги, альбомы иконописи и пара икон, привезенных отцом Никанором из последней поездки в Москву. Священник отодвинул иконы в стороны и приказал рабочим, аккуратно держащим завернутую в мешковину икону, поставить ее на высвободившееся место. Мешковину развернули, доску бережно прислонили к стене…

И как будто что-то изменилось в комнате, как будто бы сам воздух приобрел другой вкус. И как-то разом поблекли краски на новеньких иконах, как будто бы и не лучились они только что всеми цветами радуги. Они теперь казались модниками, неуместно нарядившимися, придя в святое место. А вот лик Спаса, напротив, стал немного строже, даже приобрел некую назидательность. Разумеется, все это было игрой воображения людей, смотревших на иконы, но факт остается фактом – теперь в доме отца Никанора все было по-другому.

– Спасибо вам огромное, Господь вас благослови! – сказал батюшка, осеняя рабочих и Иртеньева крестным знамением.

Работяги степенно попрощались и вышли.

Иртеньев остался. Присев на стул, предложенный ему священником, он спросил:

– Как там дела с патриархом? Небось летят сюда на всех парусах?

Отец Никанор, хоть и был достаточно смиренным христианином, все равно не сдержался от горестного вздоха. Вот и не захочешь, а все равно почувствуешь некоторую горечь из-за того, что так все неповоротливо, а порой и откровенно безразлично устроено в церкви.

– Приняли мой звонок, сказали, что все передадут патриарху. Но как там все будет на самом деле, не знаю. Хочу верить, что на самом деле передадут.

– А что, могут и не сделать этого? – удивился Иртеньев.

– Всякое может быть. Ты пойми, Венедикт, там ведь они тоже не знают, так ли все на самом деле серьезно. Вот выдумал я какую-то икону, а как на самом деле все обстоит? Может, я вовсе ничего не понимаю, нашел какую-то старую доску, и мне невесть что мерещится. Господи, прости! – отец Никанор покосился в сторону иконы и осторожно перекрестился.

– И что ты думаешь делать? – спросил Иртеньев.

– Думаю, надо пару-тройку дней подождать. А может, и с недельку для верности. А потом буду звонить заново, напомню о себе. И вот со второго раза, даст Бог, все, может, получится.

– Ну, хорошо бы, чтоб так все и оказалось, кивнул Иртеньев.

Но так, как хотелось и завхозу, и священнику, дела не пошли. Отец Никанор перенес образ Спаса в церковь, решив, что за время, пока патриархия обратит на них внимание, пусть икона побудет с людьми. Прекрасно, когда намоленная, старинная икона, долго не бывшая в душевном контакте с человеком, вдруг предстает перед ним. Тогда возникает поразительный эффект: как будто бы через поверхность крашеной доски открывается окошко в обитель Вседержителя. Так икона отдает свое добро людям. И им кажется, что они смотрят в Царство Небесное и могут разглядеть в нем каждую черточку.

Так было и в этот раз – на службах в церкви отца Никанора за неделю побывало куда больше народу, чем раньше. Несомненно, кто-то из постоянных богомольцев рассказывал своим друзьям и знакомым о том, какой дивный Спас появился в церкви. Отец Никанор поймал себя на кощунственной мысли о том, что, может быть, и не надо было ничего рассказывать верхним иерархам. У них там и так полным-полно разных реликвий. Ну посмотрят они на эту икону – и что? Ладно, если определят ее в какой-нибудь храм, а то ведь могут прямо как в советском музее положить на полку да и позабыть на долгие годы. А здесь, у него в храме, икона находится при людях, она исполняет свою роль, настраивая богомольцев на контакт с Господом.

Но отец Никанор понимал, что с его стороны не очень хорошо самостоятельно распоряжаться таким шедевром. Да и по совести, икона ведь находилась в музее на хранении. Понятно, что коммунисты были недругами церкви, но получается, что он посягает на государственную собственность. Так что пусть патриарх решит, как ему поступать с иконой.

О том, чтобы связываться с иерархами более низкого уровня, отец Никанор и не помышлял. Митрополит в его епархии был на редкость неприятным человеком. Ходили слухи, что ему оставалось недолго пребывать в этой должности. Уж слишком явно проявлялась во владыке тяга к мирской власти и богатству.

Неделя прошла незаметно. Наверное, лучшая неделя за всю историю существования монастыря и церкви отца Никанора. И, как он в глубине души и ожидал, ответного звонка из патриархии так и не случилось. Он снова связался с секретариатом Его Святейшества. Голос отвечавшего был уже другим, но общий смысл и тональность сказанного полностью совпадали с тем, что говорили отцу Никанору на прошлой неделе. Ждите, патриарх занят, он свяжется с вами, когда сможет.

В переводе на нормальный русский язык, по всей видимости, это должно было звучать как «идите вы лесом, батюшка»! Отец Никанор почувствовал обиду на то, что церковь так глубоко поражена язвой бюрократии, что все больше напоминает какое-то светское министерство.

Повесив трубку, отец Никанор задумался возле телефона. И вдруг вспомнил, что у него, пожалуй, есть знакомый, вхожий непосредственно к патриарху.

Звали этого человека отец Сергий. Будучи формально простым священником, реально он представлял собой очень весомую фигуру в иерархии Российской православной церкви. Дело в том, что отец Сергий был давним личным другом патриарха и занимался миссионерской деятельностью. То есть его деятельность называлась так в церковных бумагах и в разного рода официальных речах. А в принципе отец Сергий для церкви был тем же, чем лектор-популяризатор для науки.

Отношение к отцу Сергию внутри Церкви было весьма и весьма противоречивым. Немало духовных особ, в том числе и очень высокого ранга, полагало, что его миссионерская деятельность – не что иное, как профанация и популизм. То и дело раздавались реплики типа: «Мало нам одного Кураева, теперь еще и этот вылез!» С другой стороны, благодаря работе таких людей, как отец Сергий, разговаривавший с неверующими и неуверенными на их языке, игравший, так сказать, на поле своего собеседника, Церковь исправно находила себе новых прихожан.

Отец Никанор познакомился с отцом Сергием в Челябинске, на сходе у митрополита. Этот худощавый быстрый мужчина средних лет показался отцу Никанору очень искренним, открытым и располагающим к себе. Несколько минут разговора с ним – и сразу становилось понятно, почему отца Сергия считают хорошим миссионером. Это был человек, который искренне хотел понять собеседника, разобраться в том, какие мотивы им движут. К тому же отец Сергий был отличным психологом и читал человека, как раскрытую книгу, по его жестам, мимике, мельчайшим изменениям в интонации.

Они тогда проговорили часа три. Напоследок отец Сергий оставил отцу Никанору свою визитную карточку – скромную белую картонку, на которой указывались все контакты. Среди прочего, был и сайт в Интернете. Отец Никанор тогда спросил, насколько уместно для православного священника посещать такое откровенно мирское и сомнительное с точки зрения репутации место, как Всемирная сеть. Отец Сергий улыбнулся и ответил:

– Уместно ли было христианским миссионерам отправляться в земли, населенные дикарями, чтобы нести туда слово Божие? Интернет – это новая земля, и ее обязательно надо осваивать. Соблазнов там не больше, чем в повседневной жизни, и православный человек легко может их обойти. Ведь что такое Интернет? Это всего лишь отражение, модель человеческой жизни, созданная в виртуальном пространстве. Модель всегда проще. Хочешь жить православно и при этом общаться в Интернете? Живи! А Церковь обеспечит тебе эту возможность, создаст православные ресурсы, на которые можно будет спокойно заходить, не опасаясь за свою душу. Но конечно же, нельзя забывать, что Интернет – это всего-навсего модель и никогда он не заменит живого человеческого общения, живой молитвы, исповеди… Я вот не так давно наткнулся на страницу, где людей прямо в сети исповедовали. Ну как можно совершать такое кощунство? Я не знаю, кто этот сайт делал, но это очень глупый и недалекий человек. К счастью, есть в сети большое количество истинно православных людей… А иначе и нельзя. Ведь Церковь должна присутствовать в каждой сфере человеческой жизни!

Отец Никанор решил, что надо связаться с отцом Сергием. Благо контакты у него на визитке были прямые – никаких секретарей! Наверное, это и по рангу не полагалось, да и просто было не нужно миссионеру.

Отец Никанор открыл сервант и достал большую записную книжку, куда не только записывал всяческие полезные сведения, но и складывал разного рода мелкие бумажки, которые тоже могли со временем пригодиться. Немного покопавшись в бумажной россыпи, он нашел визитную карточку с надписью: «Отец Сергий (Толкунов)».

Дозвониться он не мог минут десять – номер постоянно был занят. Но наконец трубку сняли, и знакомый голос поинтересовался, с кем имеет честь разговаривать. Отец Никанор назвался и хотел было объяснить, кто он, но отец Сергий опередил его.

– Ах да! Уральский батюшка! Очень рад слышать!

– Отец Сергий, у меня к вам есть дело. Вы можете меня выслушать?

– Да, конечно! Ближайшие полчаса я могу уделить вам. Потом, правда, у меня лекция, но вы же за полчаса уложитесь?

– Да, я думаю, что уложусь, – согласился отец Никанор.

Отец Сергий внимательно выслушал историю о ящиках с произведениями искусства и о редкой иконе Феофана Грека. Он ни разу не перебил, ничего не переспросил.

– Вы напрасно не позвонили мне сразу, сказал Сергий. – В последнее время у патриарха не очень хорошо со здоровьем, так что его по мере сил берегут от малозначительных контактов. И в этом деле, как обычно, есть не только благо, но и зло. Потому что те люди, которые должны уберечь владыку от беспокойства, сами решают, что есть беспокойство, а что нет, что важно и чем можно пренебречь. И порой пропускают очень важные вещи.

– То есть я правильно сделал, что вам позвонил?

– Разумеется! – воскликнул отец Сергий. – Я завтра же повидаю Его Святейшество, чтобы рассказать ему об иконе.

– Как замечательно! – сказал отец Никанор. – А то я уже просто начал беспокоиться, что это никому не нужно…

– Кстати, а что у вас с остальными произведениями, найденными в исполнительном комитете?

– Насколько я знаю, отдел культуры послал запрос в министерство. Теперь ждут ответа. Но там, как вы понимаете, быстро не бывает.

Отец Сергий удрученно вздохнул в трубке:

– Да, бюрократия в нашем государстве процветает и множится. И самое печальное, что изза нее страдают вещи, по-настоящему важные для людей, вещи духовные… Ладно, я попробую что-нибудь сделать и в этом направлении.

– Спасибо вам большое, отец Сергий!

– Да не за что, батюшка. Рад буду вам помочь. Но позвольте небольшое нарекание. Что же вы со мной только по делу и общаетесь? Непременно пишите письма, звоните, я буду очень рад беседовать с вами! И это не дежурная любезность, поверьте.

Отец Никанор обещал обязательно выйти на связь. Повесив трубку, он сразу заметил, что на душе стало гораздо легче. Разговор с отцом Сергием настроил на оптимистический лад, внушил осознание того, что все наладится именно так, как и должно наладиться.

Может, поэтому отец Никанор особенно замечательно отслужил вечернюю службу. Каким-то дивным образом он чувствовал, что образ Спаса поддерживает его, помогает находить такие интонации в чтении молитв и такие слова проповеди, что сердца людей сами открываются навстречу.

Из патриархии позвонили через три дня. То есть отец Сергий сдержал свое слово, поговорил с Его Святейшеством.

– Отец Никанор? – спросил голос в трубке.

– Да, я вас слушаю, – ответил священник.

– С вами будет разговаривать патриарх. Вы готовы?

– Да, конечно! – ответил отец Никанор, хотя и чувствовал некоторую растерянность. Не каждый день такое бывает, чтобы Патриарх всея Руси решил лично с тобой поговорить.

– Добрый день, батюшка! – прозвучал в трубке знакомый голос. – Мир вам.

– Здравствуйте, Ваше Святейшество! Благодарю, что обратили на меня внимание.

– Дело ваше мне описали, и я хочу спросить: вы на самом деле уверены, что это икона кисти Феофана Грека? Не ошибаетесь?

– Владыка, я ведь не эксперт. Не могу я сразу, на глазок определить, подлинник передо мной либо подражание. Но я хорошо помню уроки искусства в семинарии. Виден стиль Феофана Грека, явно старая доска… Владыка, я бы хотел, чтобы эту икону обязательно посмотрели знающие люди. И у меня есть чувство, что этот образ на самом деле настоящий.

Патриарх молчал несколько секунд, а потом произнес:

– В религии чувства – одно из важнейших составляющих. Если нет в человеке чувства, то вера никогда не найдет дорогу к его сердцу. И что, если не наша вера, дает нам порой ответы на те вопросы, на которые не в силах ответить больше никто и ничто. Отец Никанор, я хочу, чтобы вы доставили эту икону в патриархию. Мы отдадим ее в руки самых авторитетных экспертов России. Они дадут ответ.

– Владыка, я очень вам благодарен. Скажите, а что делать с остальными произведениями искусства? Они сейчас находятся в исполкоме, и ожидается ответ министерства культуры…

– Отец Никанор, давайте мы поступим так: найдите автомобиль, на котором вы сможете осторожно доставить все эти произведения в Москву. А я позабочусь, чтобы здесь ими занялись компетентные люди. Вы сможете так сделать?

Никанор задумался. Пожалуй, ему будет достаточно просто договориться с исполкомом. Надо сходить на прием к мэру. Он всегда готов был помочь отцу Никанору, насколько это было в его силах.

– Думаю, мэрия мне поможет с автомобилем, – сказал отец Никанор.

– Очень хорошо. Сделаем так, батюшка: как только вы договоритесь о транспорте или не договоритесь, в общем, как только появится определенность – непременно позвоните мне и скажите, когда вас ждать.

– Слушаюсь, владыка, но что, если ваши секретари…

Патриарх перебил отца Никанора на полуслове, и на этот раз в его спокойном баритоне слышалось легкое раздражение.

– Просто скажете, кто вы есть, – и вас немедленно соединят со мной, если только я не буду очень серьезно занят. Отец Никанор, вы сумели найти связь со мной, теперь у вас больше не будет такой проблемы.

– Да, владыка. Извините меня, пожалуйста.

– Не за что. Благословляю вас. Всего наилучшего, – сказал патриарх и повесил трубку.

Отец Никанор по-прежнему не мог принять того, что вокруг патриарха, самого высшего чина Православной церкви, создана стена примитивной бюрократии, сквозь которую невозможно пробиться, если только не найти лазейку. А между тем, если хорошо подумать, владыка должен быть максимально открытым и доступным.

Утром отец Никанор отправился к мэру города. Тот легко принял отца Никанора, так как знал, что этот священник, несмотря на свою идейность и преданность делу, никогда не устраивал градоначальнику проблем.

Никанор изложил суть дела. Мэр, покрутив в руках шариковую ручку, бросил ее в пресс-папье и ответил:

– Батюшка, я не вижу в вашей просьбе ничего невозможного. Возьмем грузовой микроавтобус из автопарка, аккуратно все упакуем – и доставим. За два дня будем в Москве. Допустим, если я организую вам транспорт на… понедельник. Как раз успеете съездить туда и вернуться до выходных, чтоб водитель не сильно огорчался. Хорошо? Вам так подойдет?

– Мне подойдет все что угодно. Главное, чтобы как можно скорей доставить все найденное в Москву.

– Понимаю… Скажите, отец Никанор, а можно мне прийти посмотреть на эту икону? Вы так интересно о ней рассказывали!

Священник развел руками.

– Да какие могут быть вопросы, Игорь Алексеевич! Двери храма всегда открыты для людей, иначе и быть не может. Приходите, когда вам удобно. Лучше всего, когда у нас служба идет. Так вы получите наибольшее впечатление от этого произведения.

– Хорошо, я приду! – улыбнулся мэр.

Они еще немного поговорили на отвлеченные темы, как это бывало всегда, когда отец Никанор появлялся в кабинете градоначальника. У священника создалось впечатление, что мэр и сам был бы рад ходить в церковь, вести духовную жизнь, а не только светскую. Просто что-то ему мешает. Возможно, считает, что это не слишком к лицу чиновнику? Да нет, сейчас ведь, наоборот, стало модным всячески подчеркивать свою набожность! Значит, что-то другое удерживает Игоря Алексеевича, но вот что… Да, не помешало бы хоть раз поговорить с ним не на рабочем месте, а по душам, по-настоящему. Отец Никанор взял на заметку – обязательно пообщаться с мэром в неформальной обстановке.

В понедельник в семь часов утра темно-синий микроавтобус «форд» стоял у крыльца исполнительного комитета. В него аккуратно загрузили экспонаты, снова разложенные по ящикам. Исключением стала только икона, для которой отец Никанор самолично собрал отдельную коробку, обитую красным кумачом. Эту коробку тщательно закрепили на отдельном месте в кузове.

Отец Никанор был одет в цивильное, а за плечами его висел рюкзак, в котором лежала аккуратная новенькая риза, специально предназначенная для того, чтобы надеть ее перед встречей с патриархом. Он решил, что парадное одеяние будет неуместно в этом случае.

Микроавтобус тронулся. С крыльца на него смотрели мэр, Иртеньев и еще какие-то люди, которых отец Никанор видел и в городе, и в исполкоме, но не знал лично. Никто из этих людей и не представлял, что видит отца Никанора в последний раз…

Когда никому не известный священник из провинциального города Сим позвонил и сообщил, что обнаружена уникальная икона, на это практически не обратили внимания. Разного рода сенсационные звонки раздавались в патриархии по многу раз. Люди рассказывали о том, что видели внезапно появившиеся обличья святых на разных предметах. О том, что их посещали какие-то особенные видения, о голосах, рассказывавших им какие-то невероятные истины… Да мало ли о чем еще мог рассказать человек, у которого на религиозной почве начались проблемы с психикой.

Наверное, если бы отец Никанор был более настойчивым, он рано или поздно пробил бы этот заслон. Но благодаря связи с отцом Сергием все удалось провести гораздо раньше. История, правда, получила чуть больший резонанс, чем было бы надо в данном случае. Патриарх обсудил ее с рядом своих приближенных, те поговорили с другими… Вскоре о том, что где-то на Урале обнаружилась доселе неизвестная работа Феофана Грека, не знал только ленивый.

Информация распространилась и дальше. И, как это часто бывает, попала совсем не в те руки, в какие следовало бы. А тот, кто получил данные, постарался распорядиться ими как можно скорее.

Микроавтобус с иконой и прочими произведениями искусства перехватили в лесу под Пензой. Это было поздним вечером того же дня, когда он выехал из Сима. Водитель ехал со скоростью девяносто километров в час. Он не хотел, чтобы в темноте случилась какая-нибудь неприятность на той дороге, по которой приходилось ехать. Неизвестно, что за кретин проектировал ремонт, но в результате от дорожного полотна были обрезаны обочины. А вместе с ними – и сантиметров по сорок асфальта с каждой стороны. Осталась узкая полоса, на которой с трудом могли разъехаться две грузовые машины. С обеих сторон полоса заканчивалась метровым обрывом, на месте которого должны были насыпать новую обочину и положить асфальт. Пока что это было лобное место для неопытных или слишком торопливых водителей.

Трасса была пустой – в такое время по ней никогда много машин не ездило. Водитель тихонько слушал радио, отец Никанор дремал на пассажирском кресле. В зеркале заднего вида появились фары. Они приближались. Водитель чуть сбросил скорость. Но кажется, тот, кто ехал сзади, не горел желанием срочно идти на обгон.

Впереди, примерно в полукилометре, на дорогу вывернул еще один автомобиль. Фары его тут же переключились на ближний свет. А потом как-то странно мигнули и исчезли. Водитель микроавтобуса удивился – ему показалось, что тот, кто сейчас ехал впереди, просто-напросто свалился с этой отвратительной дороги. Секунд через пять он увидел, что никто никуда не падал, а наискосок дорожного полотна стоит «газель» с тентовым кузовом. Водитель чертыхнулся и тут же покосился на отца Никанора. Тот проснулся от звука голоса. Водитель нажал на педаль тормоза.

– Что случилось? – спросил священник.

– Какой-то хмырь поперек дороги встал, ответил водитель. – И что-то мне это не нравится, если честно.

Когда машина, догонявшая микроавтобус сзади, тоже остановилась и загородила путь назад, стало понятно, что ситуация пропащая.

– Кажись, нас сейчас грабить будут, – невесело проговорил водитель.

От передней машины отделились три тени. Загорелся фонарик; подпрыгивающий огонек, шаря по кабине и людям в ней, стал приближаться. Отцу Никанору стало страшно. Он еще ни разу не попадал в подобную ситуацию.

Трое людей с фонариками остановились в нескольких шагах от микроавтобуса.

– Чего же им надо-то? – удивился водитель. – Что с нас взять? Картины эти… так они же в них не разбираются, наверное…

В стекло постучали. Водитель, вздрогнув, повернулся и увидел широко улыбающуюся физиономию. Улыбающийся тип за стеклом жестом приказал выходить.

На улице было прохладно и очень темно. Водитель и отец Никанор щурились от пронзительного света фонариков, бьющего им прямо в лицо.

– Выгружайтесь! – хриплым голосом скомандовал один из бандитов.

– Да у нас груза никакого ценного нету… попытался было оправдываться водитель. И тут же получил удар чем-то очень тяжелым и хлестким поперек лица.

– Я тебе сказал: выгружайте. Я прекрасно знаю, что вы везете, так что не надо мне петь песен!

Отец Никанор выступил вперед.

– Одумайся, человек! Что же ты делать-то собираешься? Разве не стыдно тебе на священника нападать? Разве не боишься ты такой грех на душу брать? Христом тебя заклинаю, оставь черные мысли, не делай того, что задумал!

– Отойди в сторону, поп! Ты мне не указ, и бог твой до кучи. Я сказал: быстро груз отдали – и езжайте домой.

Водитель дернулся было к микроавтобусу. Он был просто человеком, ему хотелось жить, хотелось снова увидеть семью, он вспомнил о том, что забыл починить крышу на пристройке своего дома и теперь в ближайший дождь на полу снова будут стоять лужи…

– Не смей! – остановил его отец Никанор. —Перед кем ты гнуться собираешься? Перед негодяями? – И он бросился на бандитов.

Его сбили с ног подсечкой, начали избивать. Отец Никанор пытался защищаться, отмахивался, старался ударить в ответ, но что он мог перед четверыми здоровенными мужиками, безжалостно лупившими его обрезками толстого кабеля в резиновой оплетке? А водитель смотрел на это – и не мог заставить себя пошевелиться. Он слишком сильно хотел жить.

Когда отец Никанор перестал шевелиться, окровавленный куль, бывший человеком, столкнули в кювет.

– Ну что? Ты кузов откроешь или как? почти ласковым тоном спросил предводитель грабителей.

На то, чтобы перегрузить содержимое кузова из одной машины в другую, ушло минуты три. Потом один из бандитов, подойдя сзади, ударил водителя по голове все тем же кабелем. Тот рухнул. Его взяли за руки и за ноги и сбросили с дороги рядом с телом отца Никанора. Микроавтобус поставили на нейтральную передачу и тоже столкнули с полотна.

И только через несколько минут после того, как преступники скрылись, мимо разбившегося автобуса проехал первый автомобиль. Он не остановился…