Город Сим, Челябинская область

Утро было сырым и промозглым. Холодный фронт, наползавший с запада, уткнулся в Уральские горы, попытался перевалить через них, но не смог, запутался в хитросплетениях туч, заплутал в морщинах старых гор и начал обреченно опадать с неба мелким дождем. Это длилось уже добрую неделю, а прогнозы погоды говорили о том, что впереди еще столько же. Люди невесело шутили на тему того, что если уж какие прогнозы сбываются, то исключительно плохие. Так что на этот раз можно быть уверенными, что синоптики не врут.

Над котловиной, в которой раскинулся город Сим, нависали тучи. Они вольготно расположились на вершинах окрестных хребтов, походя на громадный тент в небе. Участок автомобильной трассы, проходящей через котловину, начинался и заканчивался в серой дымке, так, словно машины приходили ниоткуда и уходили в никуда.

– Чуть голову не сломал по дороге! – громко пожаловался Венедикт Иртеньев – завхоз городского исполнительного комитета. То есть должность у него называлась куда громче и вычурнее, но по сути он был обыкновенным завхозом.

Иртеньев ездил по служебным делам в Чебаркуль. Его можно было понять – вождение автомобиля по узкой мокрой трассе в условиях тумана – удовольствие ниже среднего.

– Ну вернулся – и слава богу, – ответил отец Никанор. Священник был высоким, крепко сложенным и, несмотря на то что шел ему уже сорок шестой год, выглядел гораздо моложе. В его густой темно-русой бороде едва серебрилось несколько седых волосков.

– Рановато ты пришел. Наши работяги еще только должны подтянуться. А пока они раскачаются… ну считай, что ты мог еще час дома прохлаждаться.

– Да какое уж тут прохлаждение? – пожал плечами отец Никанор. И вправду, с недавних пор у него появилось занятие, отнимавшее немало сил и времени. Отец Никанор задумал основать в Симе монастырь. Съездил в Москву, получил благословение лично у патриарха, а когда вернулся – с рвением приступил к работе. Поначалу все шло туго. Никанор купил кусок земли со старой избой, подлатал ее как мог, оборудовал внутри церквушку, мечтая о том, что когда-нибудь на месте этой старой, покосившейся и почерневшей бревенчатой домины будет стоять белокаменный собор, устремленный в небо своими золотыми куполами.

Мечты и рвение – это хорошо, но недостаточно. Патриарх, дав благословение, пообещал при первой возможности пожертвовать на монастырь в Симе денег. Возможность представилась не скоро. А может быть, патриарх хотел приглядеться к основателю и будущему настоятелю монастыря, убедиться в твердости его намерений. Отец Никанор об этом не задумывался. Он просто работал – за свои скудные деньги купил строительный лес для первых монастырских построек, закатал рукава и принялся за дело сам. Благо руки у него были приделаны нужным местом, а плотницкое и столярное дело он знал так, что кое-кто и позавидовал бы!

Когда была готова немалая пристройка к избецеркви и крылась крыша на жилом домике для первых монахов (трое людей пришли к отцу Никанору за первый год), пришла и помощь от патриарха. Не бог весть какие деньги, но можно было купить на них кирпич, цемент, известь и прочие материалы, а также нанять бригаду строителей. Но, несмотря ни на что, отец Никанор продолжал работать наравне со всеми – замешивал бетон, таскал кирпичи, пилил, строгал. Это вызывало у рабочих уважение, и видно было, что в кои-то веки строители трудятся на совесть.

Сегодня, отслужив заутреню, отец Никанор отправился вместо стройки в исполком. Причиной тому стала находка отца Никанора: пару дней назад, проводя внимательный осмотр подвалов исполнительного комитета, он обнаружил нечто весьма интересное.

В Симе, как и в большинстве маленьких городов России, преобладал частный сектор. В центре имелось небольшое количество двух- и трехэтажных кирпичных домов. Исполком, построенный в 1940 году, был исключением из этого правила. Тяжеловесное здание с узкими окнами было скорее пародией на традиционную сталинскую архитектуру, чем ее проявлением. Но свою задачу выделяться среди всех прочих сооружений и доминировать над местностью – оно выполняло на все сто. Если приезжему надо было найти исполком в Симе, ему не приходилось разыскивать традиционную статую Ленина, кстати отсутствующую перед зданием администрации уже с девяносто восьмого года. Исполком бросался в глаза как нечто несомненное и однозначное.

Под стать надземной части здания были и подвалы. Тем, кто спускался в них, порой казалось, что подземелье значительно больше, чем сам исполком. Там было множество комнат и закоулков, иногда освещенных, иногда темных и не посещаемых в течение многих лет. Наверное, там можно было заблудиться, если хорошо постараться.

Неделю назад мэр города за каким-то чертом полез в подвал. И, как нарочно, умудрился споткнуться на ровном месте и сломать ногу. Еще до того, как приехала «скорая», глава администрации покрыл нехорошими словами всю Вселенную, пригрозил разогнать весь аппарат и набрать новый, но в конечном счете просто намылил шею Иртеньеву и приказал разобрать бардак, творящийся внизу.

Делать нечего, Венедикт взял двоих подсобников и отправился в подземелье наводить порядок.

Работенка, как и следовало ожидать, получилась адская. Даже первая часть – убрать с пола все, что путалось под ногами, уже оказалась задачей не для самых ординарных людей. Начать с того, что на полу было множество самого разнообразного мусора. Относительно свободным от него было только самое начало подвала, возле спуска с главной лестницы. Десять шагов в глубину – и считай, что начинается интересное. Кстати, мэру и десятка не понадобилось: злополучная пишущая машинка «Украина», на которую он наступил, валялась буквально в двух метрах от двери, под куском черной полиэтиленовой пленки.

Практически сразу после того, как Иртеньев и его помощники приступили к расчистке этих авгиевых конюшен, встала необходимость в постоянном дежурстве грузовика. Потрепанный «газон» теперь исправно приезжал к черному ходу, делая ежедневно по два рейса на городскую свалку.

Чего только не выгребалось из подвала! Старые бумаги россыпью и в картонных папках, целые и погрызенные мышами, а иногда размокшие и вновь засохшие, превратившиеся в бесформенные целлюлозные комья. Пишущие машинки – в течение недели уборки их было найдено уже шесть штук, а учитывая подвальные площади, еще не исследовавшиеся, можно было ожидать и еще. Старая мебель – поломанные стулья, драные кресла, даже огромный вычурный диван, который вообще невесть как оказался внизу: когда его пытались вынести на улицу, оказалось, что он просто не пролезает в подвальные двери. Диван пришлось рубить топором. Еще там было множество коробок и коробочек с самым немыслимым содержимым. Несмотря на усталость, Иртеньев и рабочие искренне ржали, взломав длинный дощатый ящик и обнаружив в нем шесть балалаек топорного изготовления с заржавленными струнами.

К концу первой недели этой подземной зачистки в подвал уже можно было заходить без опасности свернуть шею. Теперь здесь горело гораздо больше лампочек, хотя все они висели на временных проводах – основная электропроводка нуждалась в полной замене, но по понятным причинам это было совершенно невозможно сейчас.

Позавчера рабочий обнаружил настоящие завалы в одном из дальних концов подвала. Там был самый настоящий салат из досок, ломаной мебели, дощатых подносов и тому подобного хлама. А вот за ними уборщиков ожидал сюрприз.

Ниша, которую нечаянно прикрывала вся эта мусорная россыпь, была размером с комнату в хрущевке стандартной планировки. Она даже по высоте ей соответствовала. Внутри ниши стояло четыре или пять дощатых ящиков, покрытых толстенным слоем пыли. Ящики не имели видимых повреждений. Что бы в них ни было, оно никогда не вынималось.

Когда пыль немного стряхнули, обнаружилось, что на каждом ящике имеется наклейка – лист пожелтевшей бумаги с изрядно выцветшими надписями. Надписи сообщали: «Запасники фондов Государственного Эрмитажа, Наркомат культуры СССР. Эвакуация, 23 августа 1941 года». Поверху бумаги, а также на стыках крышек и ящиков стояли сургучные печати с гербом СССР.

– Ни фига себе! – почесал затылок Иртеньев. – Это они что, с самой войны тут стоят?

– Да легко! – махнул рукой один из рабочих. – Ты ж смотри, Иваныч, тут же ничего не менялось сколько лет! Может, с войны и стоят.

– А почему их никто не нашел? – удивился Иртеньев.

– А ты прикинь, какая неразбериха тогда была! Не, Иваныч, пару коробок потерять – это по тем временам пустяки. Немцы давят, армия отступает. Ну понятно, спасали что могли и как могли. Однако же одно дело, когда завод эвакуируют, и совсем другое – коробки из музея.

– Ну, не скажи, – покачал головой завхоз. —Это тоже народное достояние.

– Оно понятно, – вздохнул рабочий, доставая сигарету из пачки. – Но такое достояние необходимо, когда в жизни все спокойно. А во время войны по музеям особо не походишь.

– Ну да, это точно, – вздохнул Иртеньев. – А вот расскажите мне, пожалуйста, что теперь с этим добром делать.

Рабочий вдумчиво раскурил сигарету, сплюнул приставшую к языку табачную крошку.

– Ну а что непонятного? Смотри. Написано русским языком – «Наркомат культуры». Вот и зови начальника нашего по культуре, пусть разбирается.

Тут в беседу вступил второй рабочий, который до этого момента молча курил и разглядывал коробки.

– Можно еще нашего батюшку позвать, отца Никанора. Он вроде тоже человек культурный…

Вот так и получилось, что этим утром отец Никанор пришел не на стройку, а в исполком, чтобы посмотреть, что такого лежит в ящиках, эвакуированных из Эрмитажа.

– Я думал, может, не надо самим нос совать в чужое дело? Связаться с областью, попросить компетентных людей прислать. А может, не с областью, а сразу с Москвой?

Отец Никанор погладил бороду, немного поразмыслил и ответил:

– Москва – это дело такое… Она далеко и высоко. Перед тем как лезть в Москву с вопросами и делами, всегда надо посмотреть, что можно сделать на месте. От того, что мы заглянем в коробки, ничего особенно не изменится. Но зато мы будем знать конкретно, что мы нашли.

– Ну, тогда можем и посмотреть, – кивнул Иртеньев, который разрывался между традиционным нежеланием брать на себя ответственность и обычным человеческим любопытством. – Сейчас дождемся рабочих и будем вскрывать.

– А зачем ждать? – удивился отец Никанор. – Давай мне инструмент, я сам вскрою.

Заметив сомнение, отразившееся в глазах завхоза, священник благодушно улыбнулся.

– Да ты не волнуйся, друже. У меня руки нормальной стороной растут. Открою тихонько, аккуратно. Давай инструмент.

Иртеньев махнул рукой. Любопытство все-таки пересилило. Он знаком показал отцу Никанору следовать за собой. Вначале они взяли инструмент из каптерки на первом этаже. Потом спустились в подвал по сильно вытертой бетонной лестнице.

Включив свет, Иртеньев сказал:

– Тут сейчас уже можно спокойно ходить. Грех, конечно, говорить такие вещи, но хорошо, что мэр наш тут побывал и ногу повредил. Хоть порядок наведем. Да еще вот, глядишь, и пользу принесем, так сказать, национальной культуре.

– Посмотрим, посмотрим, – благодушно проворчал священник.

Он закатал рукава рясы, взял в руки фомку и аккуратно подцепил ею крышку ближайшего ящика. Нажал вначале не очень сильно. Раздался громкий скрип, но крышка не сдвинулась ни на сантиметр.

– Хорошо раньше гвозди делали, – усмехнулся священник.

– Заржавели небось, – пожал плечами Иртеньев, зачем-то трогая ящик рукой.

– И гвозди наверняка заржавели, и дерево подсохло, твердым стало, – ответил Никанор, поудобнее перехватывая «фомку».

Вторая попытка, кроме еще более могучего треска, принесла и видимый результат – между ящиком и крышкой появился зазор примерно сантиметра в полтора. Из щели потянуло пылью, сухими опилками, мешковиной и чем-то еще, совершенно неопределимым.

– Поддается родимая. Ну, помоги, Господи! – выдохнул отец Никанор и навалился на ломик.

Мало-помалу крышка сдала свои позиции. Завхоз и священник присвистнули, обнаружив, что причиной тех усилий, которые им пришлось приложить, оказался в основном размер гвоздей, а не их состояние. Заколачивали ящики добротно —десятисантиметровыми толстенными гвоздями.

Ящики были одинаковыми – полтора метра в ширину, метр в длину и восемьдесят сантиметров в глубину. То есть довольно-таки объемными. Внутри лежало много плоских прямоугольных предметов, завернутых в некрашеную мешковину.

– Картины, похоже, – сказал завхоз.

– Ага, кажется, картины, – подтвердил священник.

– Будем сразу разбирать или сначала поднимем из подвала? – спросил Иртеньев.

– Нет, ну как можно по подвалам с такими вещами? – нахмурился отец Никанор. – Давайка подождем твоих работников, и пусть они нам помогут ящики наверх вытащить. Я больше ничего открывать не буду пока.

Они поднялись наверх. Иртеньев покурил под неодобрительными взглядами батюшки – тот, как и полагалось по сану, негативно относился к порокам рода людского.

Появились подсобники. Иртеньев немедленно взял их в оборот. Вскоре ящики перекочевали из подвала в кабинет завхоза. Иртеньев, как человек, ведающий хозяйственной жизнью исполкома, занимал немалое помещение на первом этаже. Но теперь, когда ящики оказались в нем, оно немедленно стало тесноватым. Справившись с перемещением предметов, рабочие корректно переместились в дальний угол. Там они устроились, напоминая своим видом не то детей-беспризорников, не то бедных родственников.

Отец Никанор предложил для начала разобрать содержимое вскрытого ящика, а уже потом заниматься остальными. Иртеньев пожал плечами – ему было все равно, в каком порядке и каким способом разбираться с удивительными находками. Если совсем честно говорить, то у него даже проскакивала мысль, что коробки вообще не стоило трогать – пусть бы себе спокойно стояли в той нише. Благо как раз они-то под ногами не путались и жизни не мешали.

То, что открывала старая мешковина, представляло собой какую-то невероятную эклектику, винегрет из произведений искусства самой разной ценности и возраста. По всей видимости, собирали эти грузы в лихорадочной спешке, следуя не желанию порядка и точности, а исключительно стремлению спасти произведения искусства от пламени войны.

Те, кто упаковывали первую коробку, явно полагали, что для вечности надо сохранять если не все, то по крайней мере подавляющее большинство созданного руками человека. Плохая картина или нет – не суть важно. Главное, что она была написана, что ее касались кисти или уголь в руке вдохновенного творца. И значит, по большому счету, только время сможет разобраться, насколько данное произведение имеет ценность для вечности.

Из-под хрупкой от времени, сухой и пыльной мешковины было извлечено полтора десятка картин маслом – только полотен на подрамниках – и пять рисунков углем на холсте. Ни Иртеньев, ни отец Никанор не могли определить, кому принадлежали эти работы.

– Ну что, ребята? Вскрываем второй! – сказал завхоз.

Священник снова взялся за «фомку».

Следующий ящик был заполнен разнообразными предметами прикладного характера. Здесь были расписные чайники, кофейники, чашки, одна удивительной красоты серебряная салатница, пара фарфоровых статуэток. Последние не сумели пережить путешествия и представляли собой набор отдельных кусков, завернутых в такую же самую мешковину, как и все, что находилось в ящиках.

Помимо всего прочего, отец Никанор обнаружил во втором ящике красивый потир и большое настенное распятие, отделанное серебром.

– Если хочешь – забирай! – покладисто заявил Иртеньев. – Тут все равно никакой описи нет.

– Негоже это – чужие вещи брать! – назидательно сказал отец Никанор.

– Ты не путай теплое с мягким, – погрозил завхоз пальцем. – Я же тебе говорю, что никакой описи нет, а значит, когда мы эти все вещи в Москву переправим, можешь не сомневаться многие из них просто-напросто до места не доедут. Уплывут за границу в наилучшем виде. Так что, отец Никанор, забирай и крест этот, и чашу… Пусть они лучше у тебя хорошему делу послужат, чем на сторону уплывут.

– Батюшка, а Иваныч дело говорит! – прогудел из угла рабочий.

Отец Никанор поколебался несколько секунд, а потом решил, что, наверное, Венедикт прав. И вообще, есть некое подобие руки судьбы в том, что именно сейчас, когда строится новый монастырь, он находит эти священные предметы. Наверное, Бог не будет возражать, чтобы они использовались во славу его.

Следующий ящик снова был полон картин. И опять Иртеньев с отцом Никанором были вынуждены признать свою полную несостоятельность в вопросах искусства. Даже те картины, которые были подписаны, не вызывали ни малейших ассоциаций ни у священника, ни тем более у простого завхоза.

Самое интересное ждало их в последнем ящике – как будто бы нарочно.

Это была икона. С темной от времени доски смотрел лик Христа – спокойный, мудрый и прекрасный.

– Смотри-ка, отче, какая вещь. Думается, надо и это тебе на церковь отдать, – задумчиво проговорил Иртеньев.

А батюшка между тем пристально изучал икону. Судя по всему, ей было очень много лет. Настолько много, что отец Никанор, хорошо знавший, как выглядит старое дерево, все-таки затруднялся определить, сколько же времени прошло с того момента, как эту доску высекли из ствола. Она была темно-коричневая, почти черная. По тыльной стороне образа шли глубокие трещины. Само изображение, как определил с высоты своего семинарского образования отец Никанор, было исполнено в так называемой технике «скорописи». Оно было практически монохромное – цвета колебались от светло-серого с желтоватым оттенком до черного. Кое-где намечалось золото, багрянец, лазурь, но эти вкрапления оставались почти незаметными на общем фоне.

И самое удивительное: несмотря на то что изображение на иконе полностью следовало православному иконописному канону, оно дышало жизнью, заставляло сердце человека, смотревшего в мудрые и глубокие глаза Спасителя, ощущать трепет.

– Непростая это икона, – сказал отец Никанор, осторожно положив образ на стол.

– Насколько непростая? – спросил Иртеньев, а оба подсобника подались ближе, чтобы получше рассмотреть образ, который так удивил батюшку.

Отец Никанор смотрел на Иисуса, и что-то знакомое казалось ему в Спасителе. Что-то такое было в этом изображении, что вызывало вполне конкретные воспоминания, касающиеся тех лет, когда Никанор, еще только закончив семинарию, совершал паломничество по святым местам. Батюшка невольно дотронулся рукой до изображения, ощутил прохладу крашеного дерева и те неровности поверхности, которые могла почувствовать его грубая рука.

Вспомнился Новгород Великий. Молодой Никанор стоял в церкви Спаса Преображения на Ильиной улице и любовался росписью купола. Да, именно оттуда на него смотрело это лицо.

– Может, и вправду непростая, – ответил отец Никанор. – По исполнению – очень похоже на Феофана Грека. Слышал о таком?

Завхоз виновато посмотрел на священника. Нет, он не слыхал о Феофане Греке. То есть понятно, что это кто-то очень важный и значительный. Однако же вот миновало это знание его, Венедикта Иртеньева.

Отец Никанор, вздохнув, пояснил:

– Это такой великий иконописец. Вот ты про Андрея Рублева что-нибудь слыхал?

– А как же! – воскликнул Иртеньев, радуясь своему знанию. – Еще кое-что из школы запомнил.

На самом деле, конечно, не из школы росли истоки памяти завхоза. Он просто не раз смотрел фильм «Андрей Рублев», снятый Андреем Тарковским. Фильм был замечательный, так что и название отпечаталось в памяти.

– Феофан Грек был учителем Андрея Рублева, – сообщил отец Никанор.

– Ну, так какая разница-то? – удивился Иртеньев. – Раз уж это такая ценная икона, то бери ее в свою церковь. Будет чем гордиться!

Отец Никанор вздохнул и ответил:

– Взять-то дело немудреное. Но из всего, что ты в этих коробках нашел, наверное, образ этот – самое ценное. Но ценность его не в деньгах измеряется. Это воистину великая находка для нашего народа и церкви. Если уж икона эта нам за что-то дарована, то не могу я просто взять ее да и запереть! Надо рассказать о ней людям, чтобы знали, что радоваться надо!

По чести говоря, Иртеньев не знал, чему именно радоваться. Икона, конечно, вещь замечательная. И если это на самом деле работа Феофана Грека, то, наверное, батюшка неспроста так благоговеет. Но почему это должно стать праздником для всего народа? Нет, завхоз решительно этого не понимал.

– Я и вправду возьму икону. Поеду с ней в Москву, чтобы с патриархом совет держать, как поступить правильно! Сегодня же позвоню ему, чтобы рассказать благую весть.

– Это у вас так запросто: только собрался начальство побеспокоить – и тут же на здоровье?

Отец Никанор покачал головой. Как показалось завхозу, с явным сожалением.

– Нет, ничего подобного. Патриарх – человек занятой. Я с его секретарем поговорю, все расскажу и буду ждать, что мне скажут делать.

– Иртеньев тяжело вздохнул.

– И у вас, значит, бюрократия процветает! А я-то думал, что это только у светских людей такая дурость.

Отец Никанор тихонько кашлянул. Вообще-то, разговор внятно ступил на весьма скользкую и непрочную почву. Батюшке по сану не полагалось громко сокрушаться относительно того, что в церкви что-то идет не по тому пути, по которому хотелось бы. Так что сейчас отец Никанор предпочел бы, чтоб его собеседник сменил тему.

– Я у тебя кусок мешковины позаимствую? – спросил священник, решив, что лучше все-таки вести себя активнее и самостоятельно перевести тему в другое русло.

– Да забирай, конечно! Я же ее не покупал, – пробурчал завхоз, который прекрасно понял намек.

Отец Никанор бережно обернул икону тканью. Посмотрел туда, где, по идее, должен был располагаться юг, и трижды размашисто перекрестился.

– Спасибо тебе, Господи, за чудеса и милости твоя – ныне, присно и во веки веков… Пойду я, Венедикт. Надо образу хорошее место оборудовать, надо помолиться около него, чтобы он ожил… Спасибо, что позвал.

– Не за что. Ты, батюшка, тоже помог мне сегодня – будь здоров.

Они попрощались, и отец Никанор отправился к себе, на восточную окраину города, где медленно, но верно поднимался новый храм святых Бориса и Глеба, основа будущего монастыря. С неба все так же моросило, священник ускорил шаг. Не хватало только, чтобы мешковина успела промокнуть. Икона этого не вынесет!

* * *

Новороссийск, Российская Федерация

Как и ожидал Протасов, руководство отчаянно схватилось за то, что теракт на пограничной базе был совершен некоей гипотетической Грузинской Независимой Армией. Конечно, все понимали, что это глупость, что таким образом кто-то весьма бездарно отводит глаза следствию. Но раз уж кто-то готов подставиться по обвинению в терроризме, то грех не воспользоваться. Непреодолимый соблазн для органов – получить быстрое и эффектное раскрытие громкого дела.

Однако майор не мог не признать, что присутствие москвичей весьма благотворно сказывается на способности руководства слышать то, что им говорят подчиненные. Протасов возразил, на него прикрикнули было, тогда он просто сказал, что москвичи, конечно, намерены проработать запись, но и на грош ей не верят. Полковник проворчал, что москвичам вечно надо больше других, но раз уж не верят, то, значит, надо работать.

Протасов согласился, что надо.

Он пошел с видеозаписью в лабораторию, отдал диск ребятам из технического отдела и попросил, чтобы они узнали все, что только можно узнать о записи. Где она была сделана, на какой аппаратуре и, главное, когда.

Около десяти часов вечера Протасов наконецто собрался домой. Как обычно, собрал документы в сейф, опечатал его, расписался внизу в журнале. Потом сел за руль своей бывалой «девятки» и выехал на улицу.

На парковке во дворе, как обычно, было тесновато. А на том месте, где обычно Протасов ставил свой автомобиль, красовался чей-то «форд-скорпио» – здоровенный грязный рыдван, зад которого был поднят до такой степени, что казалось, автомобиль подобрался перед прыжком.

– Твою мать! – выругался майор. Чья это машина – он не знал. Скорее всего, вообще не местная. Он подумал – не стоит ли посигналить, чтобы нашелся хозяин и перебрался куда-нибудь поближе к выезду. Решил, что, пожалуй, не стоит – нашлось еще одно местечко. Пусть не такое и удобное, возле старой трансформаторной будки, но «девятка» туда влезала запросто, и, главное, никто не мог перекрыть ему выезд. Не без труда проехав между двумя другими автомобилями, Протасов остановился, заглушил двигатель и выбрался из салона.

Он зашел в подъезд, нажал кнопку вызова лифта. Она должна была засветиться, но ничего не произошло. Майор еще несколько раз ткнул пальцем в пластмассовый кружок, но, кажется, сегодня лифт в очередной раз изволил объявить забастовку. Вздохнув, Протасов стал подниматься по лестнице к себе на шестой этаж.

На площадке между третьим и четвертым этажом курил человек – обыкновенный, средних лет, одетый в костюм. На полу возле него стоял дипломат. Вообще, этот незнакомый курильщик выглядел как чиновник средней руки. Встретившись взглядом с майором, человек улыбнулся ему уголками губ, как будто бы извиняясь за то, что вот так нахально торчит на чужой территории. Протасов кивнул в ответ и стал подниматься дальше.

Курильщик молниеносным движением вытащил сзади из-за пояса тонкий изящный пистолет. Секунду прицелившись, он нажал на спусковой крючок.

Пистолет Марголина, разработанный под патрон малого калибра, стреляет достаточно тихо. Его звук больше напоминает щелчок кнута. Правда, в подъезде он прозвучал довольно раскатисто.

Пуля угодила майору Протасову точно в то место, где череп соединяется с позвоночником. Поскольку стрелявший находился ниже, чем жертва, траектория разрушительного снаряда оказалась направлена как бы по диагонали. Пуля ушла глубоко в мозг Протасова, мгновенно убив его.

Майор упал на колени, а потом ткнулся лицом в грязные бетонные ступеньки. Стрелок открыл дверцу мусоропровода и бросил пистолет в открывшийся зловонный зев. А потом поднял кейс и спокойно спустился вниз. Сев в неприметный пыльный «жигуленок», киллер покинул место преступления.

Тело майора было обнаружено через пятнадцать минут после этого. Пожилой обитатель подъезда вернулся из магазина и стал подниматься к себе на этаж. Увидев тело, сразу понял, что это не какой-то пьяный: лужа крови отчетливо бросалась в глаза, несмотря на полумрак. Коекак обойдя убитого, старик дошел до квартиры и вызвал милицию.

Автомобиль оперативной группы, завывая сиреной, остановился у подъезда через десять минут после вызова. К тому времени выше и ниже лестничного пролета, на котором лежало тело майора, собралось все население подъезда.

Усталый дежурный опер грубо растолкал народ, подошел к телу, осторожно присел рядом. Увидев пулевое отверстие в затылке, матюгнулся под нос. Убийство – это всегда неприятно, и не потому, что жалко того, кто безвременно ушел из этого мира, а оттого, что тяжкое преступление всегда влечет за собой нервотрепку и дополнительный геморрой.

Итак, на руках у оперуполномоченного оказался труп с пулевым ранением в затылок. Наметанным глазом оперативник оценил, насколько четко уложена пуля, – человек с таким ранением умирает мгновенно. Отсутствие выходного отверстия говорило, что стреляли не из мощного оружия, а значит, тот, кто спускал курок, имел недюжинный опыт в том, как одной пулей свалить такое живучее существо, каковым является человек.

Пока эксперты возились с телом, был найден и ствол – валялся сверху мусорного ящика в отсеке для мусора. Гадать не приходилось – убийца выбросил его туда самолично. Оперуполномоченный повертел в руках новенький «марголин», понюхал ствол, поморщился от кислой пороховой гари. Орудие преступления найдено, теперь только и надо будет, что сделать формальное освидетельствование. Отстрелять в тире, сравнить с той пулей, которую извлекут из головы несчастного…

Потом установили личность убитого, и оперативник сразу понял, что дело еще серьезнее, чем казалось вначале. Нет, он лично не знал майора Протасова, но фамилию слышал и раньше, и теперь в контексте расследования взрыва на пограничной базе. Опер сокрушенно покачал головой – видать, близко покойный подошел к решению задачи, раз все так трагически закончилось.

Оперативник созвонился с военной прокуратурой, сообщил об убийстве. Оттуда пообещали прислать людей. И наверное, эти люди передвигались по каким-то особенным путям, иначе и не объяснить, как они умудрились покрыть расстояние от прокуратуры до дома Протасова всего за пятнадцать минут.

Приехали трое в штатском и еще двое в военной форме. Штатских оперативник никогда раньше не видел, а в форме был начальник прокуратуры генерал-полковник Крохалев и его заместитель генерал-лейтенант Кондратьев. Генералы заметили оперативника и набросились на него, как коршуны на бройлерного цыпленка. Правда, не хамили, ничего не требовали и вообще вели себя на удивление корректно. Только что вопросов задавали много, и таких, на которые опер не мог ответить.

Вообще, у оперативника сложилось такое ощущение, что генералы сдерживаются именно потому, что рядом околачиваются ребята в штатском. Кто они – оперативник не знал. Но вариантов было много. Например, фээсбэшники. Должна же Контора заинтересоваться взрывом! Или как?

Ребята в штатском вели себя отстраненно, хотя по выражению их лиц оперуполномоченный понял, что с покойным они были, как минимум, неплохо знакомы. Они не лезли в процесс осмотра места происшествия, за что мент мысленно выразил свою признательность. Нет ничего хуже, чем посторонний, сующий свой нос куда не следует.

Дополнительной проблемой стало еще и то, что лифт в подъезде был испорчен. Причем испорчен умышленно – кто-то побывал на чердаке в лифтовой и изувечил коробку управления лифтом. Изувечил добротно, так что ремонта хватит на несколько дней. Наверняка лифт ломали именно с тем, чтобы заставить Протасова подниматься по лестнице.

Убийца, кто бы он ни был, поражал своим хладнокровием. Подъезд многоквартирного дома, конечно, очень традиционное место для исполнения заказного убийства. Но все равно – откуда бы ему знать, что никто не станет подниматься вместе с Протасовым, что никто не выйдет, чтобы вынести мусор, пусть время для этого уже не слишком урочное? Или убийца был настолько нахален, что застрелил бы майора при любом раскладе?

Наконец работа на месте происшествия была закончена. Оперативник дал указание забирать тело на экспертизу. Пришли помощники, отправленные опрашивать жильцов. В общем картина прорисовывалась следующая: лифт накрылся между восемью и девятью часами вечера. Те, кто поднимался по лестнице в это время, видели прилично одетого человека, стоявшего на площадке между третьим и четвертым этажом. Вид его не вызывал никаких подозрений – ну ждет человек кого-то, и ладно!

Выстрел тоже слышали. Хотя выстрелом его никто не счел. Подумали, что дворовые мальчишки опять бросаются петардами или взрывпакетами. Гонять сорванцов, в общем-то, бесполезно. Так что никто и не вышел бы, не начнись суета на лестнице, когда приехала милиция.

Тело унесли. Оперативник вышел из подъезда и закурил. Родственникам сообщать не пришлось – жена убитого сама вышла на лестницу, когда началось. Кощунственно так говорить, но он был рад, что не понадобилось ничего говорить ей персонально. Хотя, скорее всего, он бы и не говорил – свалил, например, на медицинского эксперта. У того очень хорошо получается изображать голосом сочувствие. И находить такие слова, чтобы родственники, узнав о трагедии, не впадали в истерику.

К нему подошел один из ребят в штатском. Показал удостоверение военной контрразведки.

– Капитан-лейтенант Бережной, – представился он.

– Корочка Контры, а звание морское, – усмехнулся оперативник.

– Я работаю на Генштаб ВМФ. Естественно, что у меня флотское звание… Ну что, дело глухое?

Оперативник махнул рукой.

– По опыту знаю, что заказное убийство раскрыть – это не баран чихнул. Строго между нами: в уголовке «глухарей» такого рода – килограммами. Прокуратура вешается, треплет нам мозги… а что мы можем? Мы просто опера, а не чудотворцы.

– Да ты не оправдывайся, я сам опер, если уж на то пошло. И специфику знаю… Кстати, тебе париться не придется. Дело мы заберем, и работать по нему будем сами.

– С чего бы? Потому что убитый расследовал взрыв пограничной базы?

– В том числе, – ответил Бережной. – Но ты только не говори, что возражаешь. Не поверю.

Оперативник горько усмехнулся:

– Какие тут возражения? Мы и так с работой не управляемся. Так что дело заберете – и спасибо. Даже магарыч готов поставить.

– И что, никакого интереса к тому, кто его… исполнил? – удивился капитан-лейтенант.

Оперативник мысленно пересчитал все дела об убийствах, которые он разрабатывал, вспомнил те из них, которые попадали под определение «заказных», а потом покачал головой.

– Да ни капли! – твердо ответил он. – Я уже столько этой гадости на своем веку повидал, что не могу сожалеть, когда ее от меня забирают.

Бережной рассмеялся.

– Завтра все будет оформлено документально – и можешь говорить «до свидания» заказному убийству.

Они пожали друг другу руки, капитан-лейтенант сел в машину, которая стояла поодаль. За рулем был Томанис. На заднем сиденье курил Разин.

– Ну что, поехали, помянем хорошего человека, – сказал Антон. – А заодно и покумекаем, что к чему. Есть возражения?

Возражений не было. В этой троице Бережной был лидером вполне заслуженно. Обладая целым рядом собственных разыскных и оперативных достоинств, он еще и прекрасно умел пользоваться чужими мозгами. Он подмечал в словах и выкладках товарищей то, что должно было представлять несомненный интерес, прекрасно умел проводить критический анализ, а главное – умел при необходимости настоять на определенной точке зрения. Это было особенно важно, когда точка зрения не пользовалась популярностью у остальных.

Они поехали в гостиницу, взяли чайник, лимон, две бутылки коньяка, кофе и устроились в комнате Антона. Это было очень удобное оформление для делового разговора.

– Итак, народ, я чего-то не понимаю, – сказал Антон. – В частности, мне уже не кажется, что наши противники такие умные. Они слишком сильно начали подставляться. Вначале – какая-то дебильная видеозапись, на которой отплясывают экстремисты. Экстремисты такого уровня, какого бывают подростковые тайные общества. Проверили адрес, который был на конверте. Не поверите, но там живет один из этих… деятелей!

– Не поверим, – кивнул Разин, нарезая лимон.

– Хотя классика говорит нам, что нельзя недооценивать предсказуемость тупости, я думаю, это не наш случай. Тупость – неважное подспорье, когда речь идет о серьезных террористических актах. Этих придурков из Независимой Армии сцапали бы еще на стадии подготовки, – согласился Томанис.

– Логично. А теперь новый шаг со стороны наших противников. Расскажите, бога ради, за каким чертом нужно было убивать майора Протасова? Неужели не понятно, что ликвидация руководителя следственной группы привлечет внимание к делу?

– Наверное, противники подумали, что он подошел слишком близко к истине. И решили избавиться от опасного человека.

– А почему тогда не «стереть» всю следственную группу? – усмехнулся Бережной. – Информацией владел не только Протасов. Есть документы, есть показания и протоколы. Тот, кто придет ему на смену, не будет отброшен слишком далеко в работе.

– Может, опасались именно Протасова? Насколько я знаю, у него очень хорошая репутация. Иначе ему бы не дали в разработку два самых громких дела.

– Не исключено. Но все равно это убийство бесполезно.

– Может, бесполезно, а может – и нет. Представляешь, что должен думать потенциальный преемник майора Протасова? Дескать, вот какая ерунда: майор копал-копал в деле да и получил пулю в затылок. А что будет со мной? Расчет на то, что предшественник побоится.

– Логично на первый взгляд, – ответил Разин, наливая кипяток в чашки с кофе. – Но с другой стороны, откуда им знать, кого поставят на место Протасова? Может, труса и не окажется. Нет, глупо рассчитывать на человеческий фактор, если…

– Если точно не знать, что на место Протасова придет именно такой человек, то расчет на это делать ни в коем случае нельзя. Следовательно, мы можем предположить, что на место майора прочили как раз того, кто не раскопает это дело.

– А мы здесь зачем? – удивился Томанис.

– Да вот и незачем, – ответил Бережной. —Про нас могли не знать. Вспомни, мы тут всегонавсего третий день и пока что особо не светимся. Так, втихомолку шастаем по окрестностям инемного присутствуем в здании военной прокуратуры.

– Может, стоит посмотреть, кто придет на место Протасова? – спросил Разин.

– Не стоит. У нас нет времени на игры. Надо работать. Масштабы дела, задуманного Траяносом, подразумевают, что им понадобится очень много оборудования. Значит, будут приходить новые и новые партии. Чем скорее мы остановим контрабанду, тем меньше героина будет производиться на территории России. Более того, перекрывая каналы поставки, мы сделаем так, что наши бандиты перессорятся с греками. Дело масштабное, в него уже вложили огромные деньги.

А бандиты – народ, который не любит, когда их деньги улетают на ветер. Прижмем греков – заставим их бояться раздора с нашими уголовниками. Возникнет такой страх – и они обязательно сделают ошибку, потому что будут дергаться.

– У них есть человек в порту. Надо брать его как можно скорей.

– Чтобы брать его скорей, надо иметь веские причины. И в принципе, мы такие причины имеем. Груз, который задержали под Тулой. Думается, на Беркута уже можно будет аккуратно надавить… Но главное – давить придется незаметно, чтобы греческие компаньоны не заподозрили, что мы сели ему на хвост!

Коньяк был разлит в рюмки – за неимением бокалов.

– Ну, давайте-ка выпьем за упокой души! сказал Бережной.

Тихо звякнуло стекло. Выпили, помолчали надлежащее время. Они уже не в первый раз теряли сослуживцев, а иногда и друзей. Это было такой же частью их работы, как и все остальное. Но привыкнуть к этому было невозможно. Вот и сейчас, хотя майор Протасов не успел стать для них даже хорошим знакомым, они испытывали скорбь. Горько терять бойцов на своей стороне баррикад.

На другом конце города горела маленькая настольная лампа на кухне. У стола, закрыв лицо руками, сидела женщина. Ее спина содрогалась от рыданий. Сегодня она стала вдовой, а восьмилетний сын лишился отца. Только что рухнул ее привычный мир, и женщина пока не знала, как ей жить дальше. Мир выглядел страшным и враждебным…

Максим Протасов еще не знал, что больше никогда не увидит папу. Ребенок спал, когда отца убили. И мать не стала будить сына – пусть хотя бы эта ночь будет у него спокойной.

Сама она такого счастья больше не имела…