Как и ожидал Кит, два трупа в запертом купе никто не обнаружил до самого прибытия в Москву. Спокойно покинув вагон и пробравшись сквозь толчею вокзала, он отыскал относительно тихое местечко и позвонил Фиделю – единственному человеку, с которым вступал в непосредственный контакт, наведываясь в Москву с очередной партией контрабанды. Именно Фидель забирал у него товар и отдавал деньги – отдавал неизменно сполна, поскольку его хозяин был заинтересован в сотрудничестве с Китом и не потерпел бы махинаций за своей спиной.

Фидель ответил сразу, как будто с самого утра ждал звонка. Голос его показался Киту каким-то странным, почти незнакомым.

– Что это с тобой, Фидель Аркадьевич? – спросил он участливо. – Приболел, что ли? Может, зубами маешься?

– Зубы в порядке, – сообщил Фидель, – те немногие, что остались.

– Протезы делаешь? – догадался Кит.

– Да нет, просто в морду дали. Но это к делу не относится.

– Ну, ничего, до свадьбы заживет. К делу это и впрямь не относится. Так мы встретимся или ты на больничном?

– В нашем бизнесе больничные не оплачиваются, сказал Фидель, и Кит мог бы поклясться, что он при этом криво усмехается – настолько, естественно, насколько позволяет ему разбитая физиономия, которой, судя по дефектам дикции, досталось по-настоящему крепко.

«Где же это его так угораздило?» – подумал Кит. В душу холодной змейкой закралась тревога: слишком много нерешенного осталось дома, в Новороссийске. Казалось бы, он позаботился о том, чтобы вывести из игры всех своих противников, организовал каждому личные неприятности с похоронами в перспективе. Но это был первый случай в его практике, когда, тщательно все организовав, он не успел проверить результаты, и это беспокоило, как дырка в зубе или камешек в ботинке. Поэтому странно изменившийся голос Фиделя не мог не насторожить его. Стоило только вообразить, как повел бы себя, наведавшись в то же «Эльдорадо», прямолинейный кап-три Одинцов, и перед мысленным взором вставала жутковатая картинка, в которую расквашенная морда Фиделя вписывалась как нельзя лучше.

Условившись о встрече, Кит прервал соединение. В его распоряжении было еще два часа, которые надо было как-то убить. Вокруг шумела, дымила и воняла выхлопными газами столица Российской Федерации. В двух кварталах от вокзала улица была перерыта, вдоль нее тут и там протянулись дощатые заборы с навесами над временными, тоже дощатыми, вылезшими на проезжую часть тротуарами.

Ручка тяжелого чемодана резала пальцы, набитый золотом рюкзак оттягивал плечо, и Кит подумал, что начинает стареть. Эта мысль была окрашена легким кокетством: Кит знал, что в случае необходимости пробежит с таким грузом любую дистанцию, а если будет очень надо, то не только пробежит, но и проплывет.

Между тем ноги сами вели его знакомой дорогой, и вскоре Кит обнаружил, что стоит на узкой улочке между двумя кирпичными заборами. Над заборами маячили пыльные кроны деревьев и какие-то кирпичные корпуса старой, довоенной, а может быть, еще и дореволюционной постройки, а прямо перед Китом находилась гостеприимно распахнутая дверь, над которой красовалась скромная, основательно выгоревшая и закопченная вывеска с надписью «Столовая». Питая непреодолимую склонность к дешевым тошниловкам, Кит уже не впервые закусывал в этом заведении. Ему подумалось, что, ведя тот бизнес, который он ведет, обзаводиться постоянными привычками смерти подобно, но он тут же мысленно махнул рукой: все равно это будет последний раз, после которого и уголовник по кличке Кит, и отставной капитан второго ранга Зимин исчезнут навсегда, словно их никогда и не было.

В столовой было полутемно, прохладно и пахло пролитым пивом. За столиками сидели немногочисленные посетители откровенно пролетарского вида – хлебали кислые щи, деликатно, без громких разговоров и песен, пили водку из пластиковых стаканчиков и закусывали ее серыми столовскими пельменями. Кит тоже взял себе порцию пельменей, присовокупив к ней стакан томатного сока, и плотно перекусил, поскольку не знал, когда доведется поесть в следующий раз.

За едой он еще раз обдумал причины, в силу которых человек, подобный Фиделю Коновалову, мог схлопотать по физиономии, да так, что возникли затруднения с устной речью и пришлось жаловаться на недостачу зубов. Такие люди, как Фидель, никогда сами не лезут в драку и ведут себя настолько осторожно, что неприятности, как правило, обходят их стороной. Такие люди не бывают в сомнительных компаниях, не совершают в одиночестве променадов по неосвещенным закоулкам в темное время суток, не открывают дверь незнакомым людям и если и балуются адюльтерами, то в высшей степени аккуратно – так, что комар носа не подточит. Павел Андреевич Зимин пожил-таки на свете и давно установил, что существует категория лиц (и Фидель Коновалов, по его твердому убеждению, относился именно к этой категории), которых как будто оберегает кто-то свыше – не то случай, не то судьба, не то сам всемогущий Господь, которому эти типы чем-то приглянулись. Неприятности их мелки и незначительны, а победы являются запланированными, происходят точно в намеченный срок и, как правило, имеют какое-то значение только для них самих. Жизнь их протекает однообразно и плавно, без резких поворотов, риска и излишеств любого рода; они всегда остаются на вторых ролях и очень этим довольны, поскольку уверены, что лучше обходиться без шампанского, чем рисковать своей чечевичной похлебкой. И, если отбросить гипотезу о сверхъестественном вмешательстве в людские судьбы, можно предположить, что с годами у типов, подобных Фиделю, вырабатывается что-то вроде шестого чувства, которое помогает им подсознательно, с виду как будто случайно избегать опасных и просто конфликтных ситуаций.

Если бы морду набили Машкову, его приемному сыну Витьке, Ивану Одинцову или даже самому Павлу Андреевичу, он бы ничуть не удивился: в жизни чего только не случается! Но битая физиономия Фиделя Коновалова выходила из ряда обыденных явлений, и этот странный факт следовало принять во внимание.

Быстро прикончив пельмени, которые вдруг сделались безвкусными, он вышел из столовой и, не без труда поймав такси, велел водителю отвезти себя к салону «Эльдорадо». Павел Андреевич не сразу понял, чем вызвано явное сомнение, с которым смотрел на него таксист, а когда сообразил, мигом разрешил недоразумение, просто продемонстрировав недоверчивому водителю хрусткую зеленоватую купюру. Этот веский аргумент, имеющий свободное хождение на всей территории Соединенных Штатов, убедил таксиста в том, что форма не всегда определяет содержание, и, успокоенный, он в два счета доставил Зимина в указанное место, благо располагалось оно не очень далеко, а по московским меркам так и вовсе рядом.

Здесь Зимин надолго не задержался: салон оказался закрытым – если верить вывешенной на двери табличке, на переучет. Витрина была закрыта пластинчатой стальной шторой; такая же штора, опущенная до половины, преграждала вход в помещение и мешала через стеклянную дверь посмотреть, что делается внутри. День был будний, время рабочее, место очень даже бойкое; с учетом всех этих обстоятельств и разбитой морды господина заведующего внезапный переучет выглядел весьма подозрительно. Переучет – это, как правило, финансовая проверка. А когда современные органы финансового контроля хотят проверить бухгалтерию такого человека, как Лев Георгиевич Волошин, дело сплошь и рядом не обходится без спецназа. А где спецназ, там, как водится, и парочка расквашенных морд…

Еще одной причиной внезапного переучета (и расквашенной морды тоже) могла стать попытка ограбления. Но, если дело было именно так, что стоило Фиделю сказать об этом прямо? Сказал бы: так и так, налетели какие-то отморозки в масках, дали в зубы рукояткой пистолета… Поскромничал? И вот еще вопрос: если салон ограбили и внутри сейчас работает, выясняя, что именно похищено, следственная бригада, почему заведующий этим самым салоном (и по совместительству потерпевший) болтается неизвестно где и назначает деловые свидания в разгар следственных действий?

Приняв решение, Кит назвал водителю такси новый адрес и отправился к месту встречи с Коноваловым. До условленного времени оставался еще почти час. Встреча была назначена на бульваре недалеко от Чистых прудов. Очутившись на асфальтированной аллее, где зелень древесных крон и газонной травы странно контрастировала с запахом выхлопных газов, Кит остановился возле торговой палатки и приобрел сдобную булку. Несмотря на отличную погоду, свободных скамеек на бульваре было сколько угодно, и это тоже показалось ему странным.

Усевшись и со стариковской обстоятельностью пристроив рядом с собой на скамейке чемодан и рюкзак, Кит извлек из кармана пиджака только что купленную булку и принялся крошить ее на асфальт. К нему немедленно слетелись, хлопая крыльями, наглые жирные голуби.

– Гули-гули, – разбрасывая по асфальту перед собой пригоршни крошек, сказал голубям Кит. – Чтоб вы сдохли, твари!

Если он презирал кого-то больше, чем людей, то это были именно голуби. Эти птицы всегда напоминали ему раскормленных тлей, или вшей, или еще каких-то паразитов, кишащих на гниющем теле города. В деревне голубей почти не встретишь, а уж в чистом поле и подавно – они, как и люди, предпочитают питаться отбросами, лишь бы те доставались ценой наименьших усилий.

Сидя на скамейке в жидкой тени худосочных лип и кормя голубей, Кит со стороны являл собой вполне обыкновенное, мирное зрелище. Пожилой провинциал приехал в Москву навестить родственников – напихал в чемодан и рюкзак всяких там солений, варений и яблок, сел в поезд и поехал. А что родственники – люди столичные, занятые и что о своем визите их надо бы предупредить по телефону, старый валенок даже не подумал. Да и нет у него, наверное, никакого телефона, а стало быть, и привычки звонить по нему тоже нет. Приехал он, стало быть, в столицу, отыскал нужный адрес, позвонил в дверь, а дома-то никого и нет!

Несмотря на внешний вид, который будто предупреждал: не трогай меня, не то пристану как банный лист и придется тебе либо грубить пожилому человеку, либо тратить свое драгоценное время на оказание помощи, – к нему подошел сержант милиции и, вежливо козырнув, попросил предъявить документы.

Кит с готовностью извлек из внутреннего кармана пиджака паспорт, выглядевший так, словно на нем долго катались с ледяной горки и подвергали его иным, не менее тяжким испытаниям. Паспорт, хоть и выданный на имя человека, которого никогда не существовало в природе, был настоящий и не вызвал у стража порядка подозрений. Окончательно сержант успокоился, когда Кит предъявил ему два железнодорожных билета, согласно которым он два часа назад прибыл в Москву из-под Ставрополя и должен был отправиться восвояси, под Ставрополь, ровно через неделю. Байка о сыне и внуках, которым в разгар рабочего дня отчего-то не сидится дома, окончательно расставила точки над «i», а извлеченное из простодушно открытого чемодана и предложенное сержанту румяное яблоко (на котором не было написано, что оно из Новороссийска, а вовсе не из Ставрополя) окончательно растопило лед. Сержант пожелал Киту всего доброго, козырнул и удалился, хрустя яблоком на весь бульвар. Вернувшийся к кормлению голубей, которые в отсутствие падающего с неба корма совсем разволновались и с утробным воркованием топтались чуть ли не по его сандалиям, Кит продолжал краешком глаза следить за милиционером и заметил, как тот, слегка замедлив шаг, повернул голову направо и едва заметно отрицательно качнул головой.

Будто бы невзначай проследив за направлением его взгляда, Кит увидел припаркованный на противоположной стороне улицы микроавтобус с тонированными стеклами. Остановка в этом месте была запрещена, о чем свидетельствовал соответствующий дорожный знак. Автобус размеренно моргал лампами аварийной сигнализации; при этом водитель спокойно сидел за рулем и покуривал в приоткрытое окошко.

Посмотрев направо, Кит увидел еще один микроавтобус, который, игнорируя правила дорожного движения, свернул с дороги, вполз на пешеходную дорожку бульвара и остановился. Слева, где бульвар под прямым углом пересекала другая улица, наблюдалась примерно та же картина: микроавтобуса там не было, но легковых автомобилей стояло целых четыре.

– Вот такие дела, братцы, – сказал Кит голубям и, двигаясь с нарочитой стариковской медлительностью, вынул из кармана мобильный телефон.

* * *

– Это так называемое чистосердечное признание суть не что иное, как попытка валить с больной головы на здоровую, – сообщил своему собеседнику Лев Георгиевич Волошин и, откинувшись на спинку кожаного «директорского» кресла, покойно сложил на выпирающем животе пухлые белые ладони. – Я – законопослушный гражданин, честный налогоплательщик. Не спорю, в произошедшем есть изрядная доля моей вины…

– Ну, еще бы, – с иронией вставил собеседник гладко выбритый черноволосый мужчина лет сорока в сером костюме, который мог бы считаться приличным, будь он чуточку новее.

– Несомненно, есть, – подтвердил Лев Георгиевич, одарив собеседника своей лисьей улыбкой, означавшей, что ирония им замечена и оценена по достоинству. – Наниматель всегда в ответе за действия своих подчиненных. Недоглядел, не проконтролировал, ошибся в человеке словом, пригрел змею на груди… Осторожнее, юноша!

Этой вазе полторы тысячи лет! Вы за нее до конца жизни не расплатитесь, даже если станете брать взятки обеими руками.

Пухлый рыжеватый крепыш, которому была адресована последняя энергичная тирада, замер у книжной полки, где до этого рылся, удерживая на ее краю подхваченную за миг до падения на пол фарфоровую вазу – судя по росписи, японскую. Осторожно переведя дыхание, он бережно поставил вазу на место.

– Осторожнее, лейтенант, – сказал ему собеседник Льва Георгиевича. – У господина Волошина, насколько мне известно, отличный адвокат. Не хватало тебе до самой пенсии отдавать Льву Георгиевичу всю свою зарплату!

– И пенсию тоже, – поправил Волошин. – Не мне – я, к сожалению, не настолько самоуверен, чтобы всерьез рассчитывать вас пережить, – так моим наследникам. К слову, вы напрасно тратите время. Ни на этой полке, ни в этом кабинете, ни в этом доме вы не найдете никаких свидетельств моей преступной деятельности. И знаете почему? Потому что деятельности никакой нет. Вы только что упомянули о моем адвокате. А вы заметили, что его здесь нет? В доме Льва Волошина обыск – столичная милиция ищет контрабанду и, может быть, даже законсервированные внутренние органы несчастных жертв. А адвокат Льва Волошина при этом не присутствует! А почему, как вы думаете? Потому что Лев Волошин его не позвал. Потому что Лев Волошин доверяет родной милиции и не сомневается, что она сумеет отличить черное от белого.

Его собеседник откровенно фыркнул, отдавая должное самообладанию и чувству юмора Льва Георгиевича. Впрочем, он понимал, что Волошин во многом прав: показания этого слизняка Коновалова мало что значили без веских доказательств, а Лев Волошин был не из тех, кто оставляет за собой следы и улики.

Оперативник, который просматривал содержимое жесткого диска хозяйского ноутбука, озадаченно поскреб пятерней в затылке и развернул компьютер так, чтобы старшему опергруппы был виден экран. На экран был выведен какой-то текстовый файл.

– Вы только посмотрите, товарищ майор, – со смесью удивления и осуждения проговорил оперативник. – Это ж готовое обвинительное заключение!

– Это детективный роман, – немедленно поправил его Волошин. – Беллетристика, плод моей живой фантазии и, если угодно, таланта. Вы не знали, что я на досуге балуюсь литературой? Это не страшно, все мы знаем друг о друге до обидного мало.

– Мы затем и пришли, чтобы узнать о вас больше, сказал майор, вертя в руках извлеченный из ящика письменного стола пистолет.

Волошин усмехнулся, сложив губы сердечком. Врезанная в рукоятку пистолета золотая пластина с дарственной надписью многое могла рассказать гражданину майору если не о самом Льве Волошине, то о его связях. В то время, когда был сделан подарок, даритель являлся всего-навсего бизнесменом – крупным, удачливым и богатым, но далеким от политики. Зато теперь его имя знала вся страна, и если он больше не работал в Кремле, так только потому, что перестал считать это экономически выгодным для себя. Поэтому Лев Георгиевич не без оснований полагал, что разглядывание данного пистолета послужит гражданину майору хорошим уроком.

– А скажите, – опять встрял оперативник, которого заинтересовали беллетризованные мемуары Льва Георгиевича, – это дело с контрабандным золотишком вы уже описали в какой-нибудь своей книге?

– Еще не успел, – ответил Волошин. – Дело-то не кончено! Ну-ну, не надо напрягаться, это всего лишь шутка.

– Шутка ли? – задумчиво проговорил майор. Лицо у него было неглупое и усталое, на безымянном пальце правой руки поблескивало тонкое обручальное кольцо. – И никакого Кита вы, конечно, не знаете…

– Знаю, – сказал Волошин. – Большого синего знаю, полосатика, кашалота… да много разных, всех сразу не упомнишь. Вас который интересует?

– Зимин Павел Андреевич его зовут, – сказал майор. – А Кит – это кличка.

– Не припоминаю, – заявил Лев Георгиевич.

Он был удивлен, хотя и не подал виду. Фидель раскололся и сдал Кита – это было понятно. Но Фидель не знал ни имени, ни фамилии новороссийского партнера, так откуда они известны этому майору? Лев Георгиевич почувствовал, что ситуация начинает выходить из-под контроля, и ему это не понравилось.

– То есть вы незнакомы? – гнул свое упрямый опер.

– Естественно, – подпустив в голос толику надменного раздражения, подтвердил Волошин.

– Странно. А вот ваш племянник утверждает, что лично вас познакомил у себя на даче. Теперь припоминаете?

Лев Георгиевич стиснул зубы – разумеется, только мысленно. Племянник! Ну конечно! А то кто же еще… Гены пальцем не раздавишь. Иными словами, кровь есть кровь, и рано или поздно она себя покажет. Что с того, что племяшу по наследству от отца досталась дурацкая птичья фамилия? По крови-то он Волошин, и с этим ничего не поделаешь. Сколь веревочке ни виться… Вычислил племяш Кита. Вот так запросто взял и вычислил.

Получалась очень интересная история. Алексей – он кто? Хирург, добрый доктор Айболит, дока по части сращивания сломанных костей и удаления воспалившихся аппендиксов. А Кит – человек-лягушка, морской дьявол, и притом в чинах, не чета капитан-лейтенанту медицинской службы, который всем, что имеет, обязан жене – бизнеследи из мешочников. И при этом упомянутый каплей вот так запросто взял и вычислил матерого спецназовца. Вычислил-вычислил, тут сомневаться не приходится. Иначе откуда московскому мусору знать фамилию крученого новороссийского кавторанга?

Получалось, что Кит – просто кусок дерьма в красивой обертке. На словах у него все схвачено, а на деле его запросто переиграл рыжий сопляк с убеждениями – принц в белом халате, странствующий рыцарь со скальпелем наперевес, Донкихот Новороссийский – победитель ветряной оспы…

– Что-то такое как будто… Правда, очень смутно, сложив губы симпатичным сердечком, сказал Лев Георгиевич. Если бы Киту не посчастливилось оказаться сейчас в этой комнате, Волошин порвал бы его на ленточки голыми руками. – Нет, ей-богу, не помню. Вино, шашлыки… Ну мало ли с кем познакомишься после третьего стакана!

– Спустя какое-то время он разыскал вас в Москве, продолжал освежать его память въедливый и чересчур хорошо информированный мент, – под предлогом покупки для жены дорогого, эксклюзивного, как сейчас принято выражаться, подарка.

– Очень может быть, – с любезной лисьей улыбкой признал Лев Георгиевич. – Но я действительно этого не помню. Вы сказали – под предлогом? И какова же, по-вашему, была его истинная цель?

– Налаживание канала поставки и сбыта контрабандных ювелирных изделий через сеть принадлежащих вам торговых точек, – четко, как по писаному, отбарабанил майор.

– Ай-ай-ай, – огорчился Волошин, – как нехорошо. А знаете, даже если все было именно так, как вы говорите, доказать это в суде будет ох как нелегко!

– Докажем, – бодро заверил его майор. – Возьмем Кита с поличным, надавим, он и расколется. Согласитесь, какой ему резон вас выгораживать? А добровольная помощь следствию ему потом зачтется. Да и не ему одному…

Конец фразы красноречиво повис в воздухе. Лев Георгиевич, который уже все понял и без этого намека, задумчиво поскреб указательным пальцем кончик носа и медленно обвел взглядом кабинет, в котором хозяйничали оперативники. Старинные часы в затейливо изукрашенном бронзовом корпусе размеренно тикали на каминной полке, за окном нежились под лучами летнего солнца и благоухали живицей сосны. На вощеном паркете лежали пятна солнечного света, включенный ноутбук тихонько шуршал вентилятором, кожаное кресло на шарнирной опоре было уютным и мягким, в углу поблескивало полированным красным деревом антикварное немецкое пианино. Да, пианино… Пианино – это вещь. В лагерной самодеятельности пианисту и по совместительству знатоку и исполнителю комических куплетов цены не будет. Если активно участвовать в самодеятельности и прилежно шить какие-нибудь там тапочки, лет через пять, глядишь, заработаешь УДО – условно-досрочное освобождение. Имущество конфискуют, а от бизнеса за пять лет останутся рожки да ножки – друзья-конкуренты поделят все поровну и сожрут, даже не поперхнувшись. Конечно, всего, что скопил Лев Волошин, родное государство у него не отберет – руки коротки. Так что с голоду он не подохнет. А вот шанс отбросить коньки в зоне, не дождавшись этого самого УДО, у него имеется. Да и вообще, что он потерял в зоне?

А главное, кто во всем виноват?

– Кто виноват и в чем секрет, что горя нет и счастья нет… – вторя собственным мыслям, рассеянно пробормотал Лев Георгиевич.

– Попасть в тюрьму легко, – подлил масла в огонь майор, – а вот выбраться оттуда намного труднее. Возьмите для примера хотя бы Ходорковского.

– Да уж, – вяло согласился Волошин. – Говорят, он отказывается становиться на путь исправления и не хочет шить тапочки?

– Ему же хуже, – пожал плечами майор.

– Да уж, – повторил Лев Георгиевич, живо напомнив себе самому Кису Воробьянинова в исполнении артиста Анатолия Папанова.

В это время на столе зазвонил телефон. Многоопытный Лев Георгиевич вопросительно посмотрел на майора.

– Разумеется, – сказал тот, – нужно ответить. Только не забывайте про помощь следствию…

– Которая мне зачтется на суде, – закончил за него Волошин и снял трубку.