Чувство, которое следователь военной прокуратуры Жигалов испытывал, покидая ординаторскую хирургического отделения госпиталя, было близко к обмороку, и, даже если бы все больные вдруг высыпали из палат в коридор и принялись хором скандировать: «Обманули дурака на четыре кулака!» – это уже ничего не добавило бы к неприятным переживаниям Василия Степановича. Его действительно обманули, как ребенка, – просто погрозили пальчиком, и он, испугавшись, как неразумное, трусливое дитя, собственными руками загубил свою жизнь.

Его то и дело охватывало неконтролируемое бешенство, которое тут же исчезало, уступая место тупой безнадежности и покорности судьбе. Помнится, в детстве, в пионерском лагере, Вася Жигалов сел играть в шахматы со сверстником, и тот четыре раза подряд, посмеиваясь, поставил ему «детский» мат в три хода. Жигалову хорошо запомнилось впервые испытанное тогда чувство бессилия; он не понимал, что происходит, снова и снова делая классический ход е2—е4 и раз за разом наступая на одни и те же грабли. Это привело его в такую ярость, что он накормил удачливого соперника деревянными фигурами и от души треснул по черепу доской. Инцидент произошел при множестве свидетелей; будущего сотрудника военной прокуратуры заставили принести извинения, после чего потерпевший, оказавшийся парнем отходчивым и незлобивым, в два счета обучил его ставить пресловутый «детский» мат. Это оказалось настолько просто и примитивно, что юный Вася Жигалов тогда впервые усомнился в своих умственных способностях, которые прежде казались ему прямо-таки блестящими.

Теперь тот давний случай вспоминался едва ли не с нежностью. Как тогда все было просто, как легко и безопасно! Неприятности были мелкими и быстро забывались, а радостей было много, и запоминались они надолго. Впереди была вся жизнь – несомненно, прекрасная и интересная, полная подвигов и свершений. А теперь, по прошествии каких-то тридцати лет, оказалось, что впереди нет ничего, кроме нескольких дней, недель, месяцев или, если сильно повезет, лет, в течение которых ему придется прятаться и убегать. А почему? А потому, что какой-то не в меру изобретательный и предприимчивый докторишка опять, как в детстве, поставил Васе Жигалову мат в три хода. Причем сделано это было явно экспромтом, по наитию и даже без особой надежды на успех – терять Айболиту было нечего, вот он и рискнул…

Не рассчитывая на то, что Кукушкин сдержит слово и даст ему обещанную трехчасовую фору (сам Жигалов на его месте нарушил бы обещание, не задумавшись даже на секунду), он проигнорировал свою машину и взял такси. В течение следующего часа он успел побывать у себя в квартире и в гараже; часть сбережений хранилась на даче, но отправиться туда Жигалов не рискнул: пожадничав и попытавшись спасти часть денег, он мог потерять все, в том числе и свободу.

В подвале гаража, помимо жестяной, герметично закрытой банки с валютой, хранился пистолет – чистый, без криминальной биографии, восемнадцатизарядный «Хеклер и Кох», привезенный пару лет назад по заказу Жигалова Виктором Машковым, который мог раздобыть и протащить через границу все что угодно. У парня по этой части был талант, и Жигалов пожалел, что этот бритоголовый упырь Кит пристрелил его, как бродячего пса.

С прикрытым полой рубашки пистолетом за поясом Жигалов, как ни странно, почувствовал себя увереннее. Паспорт на чужое имя лежал у него в кармане, наличных должно было хватить как минимум на год безбедного существования, а пистолет, приспособленный даже для стрельбы короткими, по три патрона, очередями, обеспечивал, как ему казалось, неоспоримое преимущество во время предстоящей встречи с Китом. На стороне Василия Степановича были фактор внезапности и подавляющее превосходство в огневой мощи; оставалось только выскользнуть из города и не оплошать в Москве, и будущее можно считать обеспеченным.

Слегка повеселев, он велел таксисту ехать на железнодорожный вокзал. Разумеется, куда безопаснее было бы покинуть город на попутных машинах, но Жигалов больше всего на свете боялся упустить Кита, которого винил во всех своих несчастьях. Как и большинство себе подобных, капитан сильнее всего недолюбливал именно тех, кому уже сделал или собирался сделать какую-нибудь гадость. А поскольку Кита он собирался не просто кинуть на деньги, а убить и ограбить, то ненависть его к потенциальной жертве не знала пределов.

Кита нельзя было упустить ни в коем случае, потому что выведать у Кукушкина координаты его московского родственника не удалось. Лететь в Москву самолетом Жигалов по вполне понятным причинам не мог. Оставалось одно: сесть в тот же поезд, что и Кит, и проследить за ним от самого вокзала до места, где золото будет обменено на денежные знаки. А потом всадить в вурдалака полную обойму, все восемнадцать штук, превратить его в решето, забрать деньги и – ищи ветра в поле…

Служебное удостоверение следователя военной прокуратуры помогло ему проложить дорогу к кассе за десять минут до отхода поезда. Правда, билеты остались только в спальный вагон, но Василий Степанович и не собирался трястись до самой Москвы в переполненной плацкарте, благоухающей смешанными ароматами пота, обильно сдобренной чесноком еды, немытого сортира и чужих грязных носков. Он взял билет, для надежности выждал еще несколько минут и, одним броском преодолев людный перрон, юркнул в вагон за минуту до отправления поезда.

К его некоторому огорчению, второе место в купе оказалось уже занятым. Впрочем, с определенной точки зрения наличие соседа можно было расценить как благо: добродушная болтовня командировочного толстяка, представившегося Петром Григорьевичем Возницыным, отвлекала экс-следователя от тревожных мыслей и неприятных воспоминаний. Едва поезд отошел от перрона, Петр Григорьевич предложил выпить за знакомство. Жигалов не стал отказываться: выпивка – это было как раз то, что требовалось ему для успокоения нервов. Заскочить перед отъездом в вокзальный буфет он не успел, в животе урчало от голода, и выложенная хлебосольным соседом на стол обильная закуска пришлась как нельзя кстати. Конечно, в поезде существовал вагон-ресторан, но Жигалов не любил общепит, особенно железнодорожный, к тому же он побаивался столкнуться в ресторане с Китом.

Поэтому он с благодарностью принял предложение Возницына и через час с небольшим, когда поезд, отмахав первые полсотни километров, остановился на какой-то захолустной станции, был уже основательно в подпитии. Тревоги и горести отступили, растворившись в теплом алкогольном тумане, перспективы казались блестящими, а горизонты безоблачными.

Когда поезд, забрав немногочисленных пассажиров, двинулся дальше и отстучал колесами по стыкам еще километров двадцать или тридцать, Жигалов вышел в тамбур покурить. Проглотив свою порцию никотина и смол, он на обратном пути завернул в туалет, дабы ослабить давление на мочевой пузырь. Во время этой процедуры пистолет пришлось вынуть из-за пояса и засунуть под мышку, как градусник. Окно в туалете было открыто для вентиляции. В него врывался тугой встречный ветер, снаружи мелькали жухлые от жары кроны деревьев и какие-то беленые домишки. Жигалову вдруг пришло в голову, что было бы неплохо пострелять по этим хибарам из пистолета: бах, дзинь, что такое? – а поезд-то уже тю-тю! С большим трудом преодолев искушение, он застегнулся, сунул пистолет за пояс, оправил сверху полы рубашки, помыл руки и вышел из туалета, нечаянно толкнув дверью обнаружившегося в тамбуре пассажира.

Пассажир оказался седобородым морщинистым стариканом в обтерханном пиджачке и старомодной дырчатой шляпе. Судя по виду, ехать ему больше пристало в общем вагоне, и Жигалов слегка удивился: откуда такое диво в СВ?

– Пардон, папаша, – слегка заплетающимся языком извинился он и сделал широкий приглашающий жест в сторону туалета. – Пр-р-рошу! Кабина в вашем полном распоряжении.

– Спасибо, – прошамкал старик и, разминувшись с Жигаловым, вошел в туалет.

Напевая себе под нос и заметно покачиваясь, Василий Степанович двинулся по коридору к своему купе. Старик, которого он толкнул, проследил за ним до самого конца и только после того, как Жигалов задвинул за собой дверь, вернулся в туалет.

– Сучий потрох, – пробормотал он совсем не стариковским голосом.

Глубокой ночью, посреди длинного перегона, во время которого даже дежурные проводники по всему поезду спали сном праведников, дверь одного из купе спального вагона осторожно приоткрылась, и в освещенный мертвенным синеватым светом ночных ламп коридор беззвучно выскользнул все тот же седобородый гражданин – без шляпы, но попрежнему в обвисшем, вытянутом на локтях, мятом пиджаке. Двигаясь с несвойственными людям преклонного возраста грацией и проворством, он приблизился к купе, где мирно похрапывали Жигалов и его сосед, Петр Григорьевич Возницын, которого злая командировочная судьба так несвоевременно занесла в город-герой Новороссийск.

Мнимый старик подергал ручку. Дверь купе оказалась запертой изнутри, но взломщика это не остановило: вынув из кармана универсальный железнодорожный ключ, он отпер замок. Пружина отчетливо щелкнула в тишине спящего вагона. Старик замер, прислушиваясь, но доносившееся из купе сладкое двойное похрапывание звучало, как и прежде, спокойно и ровно.

Тогда он снова повернул ручку, и дверь сдвинулась с места, чуть слышно рокоча роликами по металлическим направляющим. Когда старик задвинул ее за собой, в купе стало темно. Лишь слабое серебристое сияние идущей на убыль луны да редкие полосы света от проносящихся за окном фонарей позволяли разглядеть спящих на полках по бокам узкого прохода людей. Старик включил карманный фонарик и вынул из-под пиджака пистолет с глушителем – тот самый, которым он сутки назад так удачно воспользовался в госпитале. Раздался короткий свистящий хлопок, и сонное посапывание Жигалова оборвалось на середине вдоха. Луч фонаря переместился, упершись в лицо второго пассажира. Свет потревожил Возницына, он открыл глаза и сразу же зажмурился, ослепленный. Старик выстрелил еще раз, и на месте левого глаза толстяка, который не так давно свел случайное знакомство с капитаном третьего ранга Одинцовым, возникла кровавая дыра.

– Сучий потрох, – повторил старик, обращаясь к трупу бывшего следователя, погасил фонарик, вышел из купе и аккуратно запер за собой дверь поворотом особого железнодорожного ключа.

* * *

Информация, полученная Иваном Одинцовым от доктора Кукушкина, была исчерпывающей. Бесценный Кук, как всегда, оказался горазд на выдумку и нашел-таки способ обратить поражение в блестящую победу. Правда, пока что было выиграно всего одно сражение, но Ивану казалось, что это было что-то вроде Сталинграда – битва, переломившая ход войны, первый шаг на пути к полной победе.

Теперь они точно знали, кто их враг, – настолько точно, что Кук вполне серьезно предлагал махнуть на все рукой и предоставить завершение дела так называемым компетентным органам. «А ты уже обратился в эти самые органы?» – вкрадчиво поинтересовался Иван. «Три часа еще не прошли, – с оттенком смущения ответил Кук, – а я обещал дать ему фору». – «Мушкетер задрипанный, вздохнул Одинцов, – рыцарь печального образа. И как ты им это объяснишь? Думаешь, они тебя по головке погладят? Да и не будет от них в этом деле никакого толку. Слово Жигалова против слова Зимина – вот и все, что мы имеем, а для суда этого, согласись, маловато».

«Кого ловите?» – поинтересовался разбитной таксист, когда Иван закончил разговор. «Алиментщика, – буркнул Одинцов. – Злостного».

Поняв намек, таксист замолчал и сосредоточился на дороге. В аэропорт они успели вовремя, перед самым концом регистрации; недолгий перелет прошел нормально, и задолго до конца рабочего дня Иван, следуя полученным от Кука по телефону инструкциям, вошел в салон ювелирных изделий с красноречивым названием «Эльдорадо».

В самолете ему удалось поспать, но не выспаться. Глаза у него горели, голова гудела, и он чувствовал, что вот-вот начнет раздражаться из-за любой мелочи. Он не знал, чего ему больше хочется – есть или спать, и суета загазованных улиц гигантского мегаполиса отнюдь не способствовала улучшению его настроения. Короче говоря, за четыре с половиной часа до закрытия в шикарный ювелирный салон «Эльдорадо» неторопливо вошла очень крупная неприятность – пока что только потенциальная, но обещавшая в ближайшее время сделаться кинетической.

Человека, менее похожего на завсегдатая дорогих бутиков и ювелирных салонов, чем Иван Одинцов, можно было найти разве что на Черкизовском рынке, так что крепкая фигура и уже успевшее дочерна обгореть на щедром южном солнце лицо капитана третьего ранга немедленно привлекли к себе внимание охранника. Молодой человек в темных брюках и белой рубашке, короткие рукава которой едва не лопались на могучих бицепсах, расправив необъятные плечи и по-медвежьи растопырив толстые, как окорока, ручищи, преградил ему дорогу и со странной смесью казенной вежливости и откровенной неприязни осведомился, чем он может помочь.

– Мне нужен Коновалов, – очень удачно копируя его интонацию, сообщил Иван.

– Кто? – пренебрежительно переспросил охранник, решив для разнообразия прикинуться тугоухим.

– Фидель, – уточнил Одинцов, преодолев искушение вместо долгих разговоров просто свалить этот славянский шкаф на пол одним хорошо нацеленным ударом под ложечку.

– А зачем? – спросил охранник, недвусмысленно напрашиваясь на неприятности.

– Ты ему мама или начальник? – вопросом на вопрос ответил Одинцов. – Может, у меня с ним любовное свидание, тебе-то какое дело?

Покосившись на него сверху вниз с откровенной неприязнью, здоровяк прижал пальцем тангенту портативной рации и пробормотал в микрофон:

– Фидель Аркадьевич, тут вас спрашивают.

Рация ответила коротким отрывистым карканьем, в котором можно было угадать вопрос: «Кто?».

– Скажи, что я из Новороссийска, – не дожидаясь дублирующей реплики, произнес Иван. – От Кита.

– Говорит, из Новороссийска, – как огромный бройлерный попугай, повторил охранник. – От какого-то Кита.

Трубка возбужденно захрипела и захрюкала. Не дожидаясь окончания переговоров, Иван небрежно отстранил охранника локтем и вступил в блистающий стеклом и хромом, сияющий огнями галогенных светильников и бликами полированного золота торговый зал. Перед глазами, будто наяву, возникла крепкая загорелая ладонь с вытатуированным на тыльной стороне веселым китенком. Китенок был в точности такой, какого можно увидеть на картинке в детской книжке, – этакий надутый пузырь с хвостом, с белозубой улыбкой в половину туловища, большущими глазами и похожим на зонтик фонтанчиком над головой. «Кит, – думал он, шагая между витринами и прилавками, где на фоне черного и винно-красного бархата сверкали и переливались драгоценные безделушки. – Кит… Змей ты подколодный, а не кит. Ничего, я тебе еще преподам урок сравнительной биологии!»

– Прямо и направо, в кабинет, – крикнул ему в спину охранник.

– Без тебя разберусь, бройлер, – не оборачиваясь, на ходу бросил Иван и свернул в служебный коридор.

Заведующий магазином Фидель Аркадьевич Коновалов уже поджидал визитера, стоя в дверях своего кабинета. Даже если бы Иван не видел над его головой привинченной к двери таблички с именем и фамилией, одного взгляда на его начисто лишенную индивидуальности физиономию хватило бы, чтобы понять, кто это такой. Повествуя друзьям о своих приключениях в столице, раненый Машков был краток и не совсем внятен, но заведующего салоном «Эльдорадо» он описал очень точно. «Вместо морды презерватив», – так звучало это описание, и, увидев господина Коновалова воочию, во плоти, Иван наконец понял, что означала эта загадочная, как ему тогда показалось, фраза.

Тогда же, в гроте, Кукушкин высказал предположение, что речь идет именно о Фиделе Коновалове. Это имя назвал ему дядюшка, Лев Георгиевич Волошин, во время памятного ночного разговора на даче – того самого, что стал последним их разговором, если не считать нескольких коротких телефонных звонков. «Если передумаешь, – сказал тогда Лев Георгиевич, – найди в «Эльдорадо» Фиделя Коновалова. Имя у него дурацкое, но мужик он толковый и полностью в курсе дела».

Перед дверью кабинета Иван немного помедлил, разглядывая этого толкового, находящегося в курсе дела мужика. Беглый осмотр окончательно убедил его в том, что и так уже было доказано самим ходом событий: во время своего первого визита в эту сверкающую золотом и бриллиантами берлогу Машка совершил ошибку, попытавшись хитрить с господином Коноваловым. У Фиделя Аркадьевича была непроницаемая морда профессионального игрока в покер, и по части хитрости и Машке, и Ивану Одинцову до него было очень и очень далеко.

– Добрый день, – приветливо поздоровался Фидель Аркадьевич. – Это вы меня искали?

– Я от Кита, – повторил Иван, не рассчитывая, что ему поверят, и не особенно в этом нуждаясь.

– От какого кита? – изумился Коновалов.

– Бросьте валять дурака. У Кита неприятности. Он засыпался – вернее, почти засыпался. Дело очень серьезное.

В непроницаемом лице Фиделя Аркадьевича не дрогнул ни один мускул.

– Боюсь, тут какое-то недоразумение, – произнес он. – Я вас совсем не понимаю, но… входите.

Прежде чем переступить порог, Иван оглянулся через плечо. Давешний охранник с мускулатурой, наводившей на мысли о мясном прилавке, сложив руки поверх причинного места и расставив ноги на ширину могучих плеч, стоял в самом начале коридора и не спускал с незваного гостя глаз. У Одинцова опять зачесались кулаки, но он решил не торопиться, напомнив себе, что главные победы в войнах одерживают не генералы и маршалы, а дипломаты.

Кабинет у Фиделя Аркадьевича был просторный и хорошо обставленный, но больше всего в нем Ивану понравилась дверь – массивная, толстая, с набитой на дверную коробку прокладкой из пористой резины, которая препятствовала возникновению сквозняков, не давала двери слишком громко хлопать и, как заподозрил Одинцов, обеспечивала недурную звукоизоляцию – именно то, в чем он сейчас больше всего нуждался.

Пропустив его в кабинет, хозяин плотно прикрыл эту чудо-дверь и сделал приглашающий жест в сторону удобного с виду кресла для посетителей.

– Прошу вас, – сказал он на тот случай, если до Ивана не дошел смысл его пантомимы.

– Благодарю, – вежливо произнес Одинцов, аккуратно взял его двумя пальцами правой руки за острый хрящеватый кадык, а левой не менее аккуратно повернул торчавший в дверном замке ключ.

– Эк… – сказал Фидель Аркадьевич, опасно выпучивая глаза.

По-прежнему держа двумя пальцами за кадык, Иван развернул его в нужном направлении и несильно толкнул. Коновалов замахал руками в тщетной попытке сохранить равновесие и с высокой точностью приземлился задом в то самое кресло, которое только что предлагал Ивану. Он открыл рот с явным намерением позвать на помощь, но Одинцов уже был тут как тут. Он уселся на широкий мягкий подлокотник кресла, ухватил Фиделя Аркадьевича за волосы и, запрокинув его голову, поднес к левому глазу несчастного завмага взятую со стола дорогую чернильную авторучку с золотым пером. Это перо поблескивало в опасной близости от глазного яблока; разглядеть его во всех деталях на таком расстоянии Коновалов, конечно же, не мог, но и того, что он видел, хватило вполне: он передумал кричать, замер и, казалось, даже дышал теперь через раз.

– Мне нужно знать, когда и где состоится сделка, – без предисловий сообщил ему Одинцов.

При этом он с некоторой неловкостью снова вспомнил о превосходстве дипломатов над генералами, но тут же мысленно пожал плечами: не всем же повезло окончить МГИМО! И потом, дипломатия с позиции силы – тоже дипломатия, и притом самая действенная…

– К-какая сделка? – слегка заикаясь, спросил Фидель.

– Между Волошиным и Китом, – дипломатично пояснил Одинцов.

– Не знаю никакого К-кита.

Иван коротко и сильно дернул его за волосы. Фидель болезненно зашипел.

– Чудак, – сказал ему Одинцов. – Я же могу сделать тебе очень больно. А если увлекусь или ты меня по-настоящему разозлишь, то покалечить или даже убить. Все равно ты мне все расскажешь, так зачем же без толку мучиться? Думаешь, хозяин тебя за это похвалит? Нет, не похвалит. Ты все равно его сдашь, а если и не сдашь, ему так и так крышка. Уж ты мне поверь, я сюда не затем приехал, чтоб сказки тебе рассказывать. Спасай свою шкуру, приятель. В этом городе скоро начнется что-то вроде третьей мировой, и в твоих интересах поскорее закончить наш разговор и бежать на поиски укрытия.

– Я вас не понимаю, – сказал Фидель.

Иван убрал золотой «паркер» от его глаза, развернул, не выпуская зажатых в горсти волос, вместе с креслом на сто восемьдесят градусов и неожиданно со страшной силой ударил беднягу лицом об стол.

– Говори! – настаивал Одинцов.

– Чем? – спросил не потерявший чувства юмора Фидель, и это прозвучало как «тсшем?».

Если до встречи с Одинцовым его лицо своей безликостью действительно слегка напоминало новенький презерватив, то теперь при взгляде на него в голову первым делом приходило сравнение с тарелкой макарон, обильно политых кетчупом. На разложенных по столу бумагах осталась слизистая, темно-красная с брызгами клякса.

– Веселый ты парень, – похвалил свою жертву Одинцов и замахнулся.

Фидель порывисто закрылся обеими руками. Из-под скрещенных локтей вдруг послышались какие-то странные хлюпающие звуки, и, приглядевшись, Одинцов со смесью удовлетворения и брезгливости убедился, что Коновалов плачет.

– Говори, – повторил он и, заметив на столике в углу полный кофейник, налил себе кофе в большую фаянсовую кружку с надписью золотом «BOSS».

Примерно через пять минут дверь кабинета распахнулась и с грохотом ударилась о стену, оставив в доставленном из далекого Таиланда страшно дорогом огнеупорном гипсокартоне безобразную вмятину. На глазах у охранника, который по-прежнему бдительно нес вахту в коридоре, из кабинета вышел Одинцов. Он двигался деловито и целеустремленно, волоча за шиворот окровавленное чучело, в котором охранник лишь с огромным трудом узнал своего начальника. От неожиданности охранник даже попятился, но тут же взял себя в руки и потянулся за висевшей на поясе резиновой дубинкой.

Одинцов вышел из коридора в торговый зал и первым делом отшвырнул от себя Коновалова, будто тюк тряпья. Несчастный заведующий рухнул на стеклянный прилавок и сполз оттуда на пол в водопаде стекла и обручальных колец с бриллиантами. Ситуация не стала бы яснее, даже если бы Иван вышел из кабинета, держа над головой плакат с подробным изложением программы своих действий на ближайшие несколько минут.

В воздухе с негромким свистом мелькнула резиновая дубинка охранника. Сам охранник промелькнул в воздухе мгновением позже. В отличие от дубинки, летел он без свиста, зато его приземление наделало-таки шума, поскольку в конце траектории мускулистая туша завсегдатая тренажерных залов въехала в стеклянную витрину, где были выставлены колье, серьги и диадемы общей стоимостью около полутора миллионов долларов США. Оглушительный вой и кряканье перекрыли звон бьющегося стекла и дробный стук бриллиантов по мраморному полу – это включилась охранная сигнализация, которая, по идее, должна была защищать витрину от взлома.

Дублируя автоматику, кто-то из испуганно присевших за прилавками «пингвинов» нажал тревожную кнопку. К воплям сирены добавились гнусавое завывание электромоторов и глухое громыхание опускающихся железных штор. «Идиот! Он же нас всех на портянки порвет!» – истерично выкрикнул кто-то. Одинцов успел поднырнуть под неумолимо опускающийся стальной занавес и выскочил наружу раньше, чем путь оказался перекрытым.

Все, кто остался в магазине, вздохнули с громадным облегчением: никому не улыбалось оказаться в наглухо запечатанном помещении в компании разбушевавшегося костолома.

Милиция прибыла через четыре минуты после того, как на пульте охраны вспыхнула красная лампочка. Первым, кого увидели вооруженные до зубов милиционеры, разблокировав вход в салон «Эльдорадо», был с головы до ног залитый кровью человек с чудовищно распухшим, почерневшим лицом, который опрометью бросился им навстречу из глубины разгромленного магазина и, почти повиснув на ближайшем к нему омоновце, лихорадочно и невнятно забормотал разбитыми губами:

– Заберите меня! Я хочу явиться с повинной!