– Вы очень правильно заметили насчет книжных истин, – продолжал капитан Жигалов. Он алчно покосился на коньяк, но начал все-таки с кофе – видимо, ради приличия. – Ммм, необычный вкус! – воскликнул он, пригубив курящийся горячим паром напиток. – Недурно, недурно, хотя и непривычно. Что вы туда положили – перец? Так вот, прописные истины сочинены людьми, которые, во-первых, умерли столетия назад, а во-вторых, и при жизни существовали в мире иллюзий, – не дождавшись ответа, вернулся он к прежней теме. – Поэтому руководствоваться книжными понятиями – это путь, который ведет в глухой тупик. В повседневной жизни умнее всего руководствоваться законом – он для того и придуман, чтобы все вокруг не превратилось в хаос. Так почему я, слуга закона, должен осуждать человека, который ради соблюдения законности и правопорядка готов поступиться своей привязанностью к преступнику?

– Логично, – подавив рвотный рефлекс, согласился Кукушкин. – Как вам кофе?

– Необычный вкус, – повторил Жигалов.

– Мой собственный рецепт, – похвастался Кукушкин. – Такого кофе вы еще не пробовали. И вряд ли когда-нибудь попробуете.

– Ну, на самом-то деле я так не думаю, – возразил следователь. – Не взыщите, но добавлять в кофе молотый перец – выдумка довольно старая.

– А это не перец, – сказал Алексей. – Ингредиент растительный, но с перцем, кроме привкуса, ничего общего не имеет.

Он покосился на часы. Заметив это, Жигалов снисходительно усмехнулся. Все-таки доктор, хоть и неглупый, казалось бы, человек, был по-детски наивен, полагая, что если следователь с ним мягок и приветлив, то ему ничто не угрожает.

– Не надо смотреть на часы, – сказал он, решив сразу поставить обнаглевшего Айболита на место. – Наше с вами общение только начинается. К слову, как поживает ваш московский дядюшка?

– Полагаю, недурно, – сказал доктор. – А на часы я смотрю вовсе не для того, чтобы намекнуть вам на свою занятость. У меня-то времени сколько угодно. А вот вам, уважаемый Василий Степанович, надо поторапливаться.

– Куда же это я опаздываю? – благодушно осведомился капитан и, отсалютовав доктору стаканом, хлебнул коньяку.

– Так. – Кукушкин снова посмотрел на часы. – Скажите, вы не ощущаете жжения в гортани?

– Есть немного. Я же говорю, перец! А вы – не перец, не перец…

– Не перец. Это такой хитрый корешок, который произрастает исключительно в экваториальной Африке… Видите ли, по профессии я хирург, но мое хобби – коллекционирование ядов.

– Чего?

– Ядов. Изучение их воздействия на человеческий организм, изобретение новых составов, поиск противоядий…

Жигалов положил на край пепельницы тлеющую сигарету и сел прямо.

– На что это вы намекаете?

– На ваш кофе, – любезно сообщил Кукушкин. – Ингредиент, о котором я упомянул, действует в течение полутора – двух часов, а его взаимодействие с алкоголем, – он выразительно покосился на почти опустошенный следователем стакан, – сокращает это время приблизительно до часа. По истечении упомянутого срока начинаются мышечные спазмы – говоря попросту, судороги, – сила которых стремительно нарастает, причиняя адскую боль. После чего человек умирает от остановки сердца. Распознать активное вещество нелегко, а приблизительно через час после смерти оно полностью распадается на простейшие составляющие, так что никакая медицинская экспертиза не сможет доказать наличие в организме яда.

Он закурил и откинулся на спинку стула, с наслаждением наблюдая за тем, как меняется жабья физиономия Жигалова. Ход был отчаянный, но, судя по наблюдаемой реакции, удачный. «Готов, – с чувством глубокого удовлетворения подумал Алексей, глядя, как предательски задрожала протянувшаяся за сигаретой рука гражданина следователя. – Уже навалил полные штаны, сейчас вонять начнет».

– Не надо так шутить, – сказал Жигалов.

– Какие шутки! – воскликнул Кук. – С вами, слугой закона, шутки плохи, это понимаю даже я. Да и некогда нам с вами шутки шутить. Мы шутим, а часы тикают. Между прочим, пять минут они уже отмерили.

– Это неудачный блеф, – сказал Жигалов и сглотнул. Во рту и пищеводе у него немилосердно жгло от подсыпанной Кукушкиным в кофе лошадиной дозы перца. Капитан потянулся к стакану с недопитым коньяком, но тут же испуганно отдернул руку, и этот жест находился в разительном противоречии с только что произнесенными словами.

– Блеф, блеф, – поддакнул Кукушкин, наливая ему воды. – Утешайтесь этим, пока можете.

– Вы спятили, – непослушными губами проговорил Жигалов. Внезапно обнаружив, что из хозяина положения превратился почти что в покойника, он все еще не мог с этим смириться. – Думаете, вам это сойдет с рук? Вас упекут на пожизненное!

– Не факт, – возразил Кукушкин. – У меня такие связи! А если и упекут, то вам от этого уже будет ни жарко ни холодно.

– А как же клятва Гиппократа?

Доктор заговорщицки подмигнул.

– Но ведь это же просто слова, верно? Те самые, которые в наш век ни черта не стоят.

– Ах ты сволочь!

– Семь минут, – сказал Кук. – Точнее, уже восемь. У меня есть противоядие…

– Давай его сюда, живо!

Алексей небрежно оттолкнул от своего лица ствол табельного пистолета следователя Жигалова.

– Стреляй, дурак, – предложил он. – А потом ищи противоядие сам. Только предупреждаю, что глотать все, что подвернется под руку, находясь в медицинском учреждении, – очень нездоровое занятие. Или позови своих сержантов, а я скажу им, что пошутил. А когда ты все-таки околеешь, очень удивлюсь: ну надо же, помер! И чего это он наглотался?

– Противоядие! – повторил Жигалов, упрямо возвращая пистолет на прежнее место напротив переносицы капитан-лейтенанта Кукушкина.

– Купи, – с циничной улыбкой предложил тот.

Смертельная бледность схлынула с одутловатых щек. Жигалов большим пальцем спустил курок пистолета и убрал оружие с глаз долой.

– Сколько? – быстро и деловито спросил он.

– Не «сколько», а «что», – поправил Кук. – Садись и пиши чистосердечное признание.

– Что?!

– Десять минут, – напомнил Кук. – Написать тебе, как я понимаю, нужно много, так что не трать время на театральные жесты. Разрешаю валить все на подельника. Сам по себе ты меня не интересуешь.

– На какого еще подельника? – предпринял вялую попытку отпереться деморализованный Жигалов.

– Одиннадцать минут, – сказал неумолимый Кук. —На Зимина.

Жигалов обмяк на стуле.

– Лет пятнадцать, – лишенным выражения голосом сказал он. – Это как минимум. Лучше сдохнуть.

– Это будет чертовски больно, – напомнил Кукушкин, которого такой поворот событий решительно не устраивал. – Предлагаю бонус: час форы на то, чтобы собрать вещички и убраться из города.

– Сутки, – оживился Жигалов.

– Тринадцать минут. Еще чуток поторгуемся, и говорить станет вообще не о чем. Даю три часа, это мое последнее слово. Открывай папку, бери бумагу и пиши. Только не пробуй ловчить. Я уже в общих чертах представляю, что к чему, и единственный, кого ты можешь здесь обмануть, это ты сам.

– Противоядие…

– Под рукой, не волнуйся. Тебе сейчас вредно волноваться, выброс адреналина ускоряет обмен веществ и, следовательно, сокращает отпущенное тебе время. А время – это все, что у тебя осталось. Прошло пятнадцать минут, а ты еще даже к делу не приступил…

Капитан Жигалов вдруг страшно заторопился. Трясущимися руками он раздернул «молнию» своей папки, извлек оттуда другую папку – пластиковую, оранжевую, – выхватил из нее стопку чистой писчей бумаги, достал из внутреннего кармана пиджака дорогую шариковую ручку и принялся с бешеной скоростью покрывать страницу кривыми, прыгающими строчками. «Чистосердечное признание», прочел Кукушкин написанный вихляющими печатными буквами заголовок, кивнул, присел на край стола и, закурив, демонстративно поглядел на часы.

Он чувствовал себя как неопытный игрок в покер, отважившийся на первый в своей жизни крупный блеф. Пока было похоже, что блеф удался, но все могло рухнуть в любую секунду. Всякий раз, когда сжимающая шариковую ручку рука Жигалова в нерешительности замирала над бумагой, сердце Алексея Кукушкина замирало вместе с ней.

Исписав одну страницу, Жигалов принялся за другую. Он тоже время от времени поглядывал на часы, и после каждого такого взгляда его рука начинала двигаться по бумаге прямо-таки с фантастической скоростью, покрывая ее неудобочитаемыми каракулями.

– Разборчивее пиши, – строго сказал ему Кукушкин, – а то в твоих каракулях сам черт ногу сломит.

– Противоядие, – не переставая писать, прорычал сквозь зубы Жигалов.

– Ах да, – делая вид, что спохватился, пробормотал Кук, – естественно.

Он слез со стола и, открыв стеклянный медицинский шкафчик, принялся в нем рыться, позвякивая склянками в поисках «противоядия». У него было сильнейшее искушение в качестве завершающего штриха угостить гражданина следователя сильным слабительным, но первая заповедь врача, гласящая «Не навреди», так прочно засела в его сознании, что у Алексея не поднялась рука. Мысленно ругая себя за излишний гуманизм, он наконец отыскал подходящий препарат и, зажав в кулаке аптекарскую склянку темно-коричневого стекла, вернулся к столу.

Жигалов закончил писать, со стуком поставил точку и бросил ручку на стол.

– Давай лекарство, – потребовал он.

Кукушкин посмотрел на часы.

– Хорошо уложился, – похвалил он. – Минут пятнадцать у тебя в запасе осталось. В самый раз, чтобы поставить на данном историческом документе число и разборчивую подпись. Что ты, в самом деле, как маленький? Речь идет о жизни и смерти, а он шутки шутит! Будто не знаешь, как должен выглядеть такой документ.

Скрипнув зубами, Жигалов поставил число и подписал признание. Алексей ловко выхватил у него исписанные листки и, отойдя к окну, внимательно их прочел, делая вид, что не замечает требовательно протянутой руки следователя.

– Как будто все в порядке, – сообщил он, неторопливо складывая бумаги вчетверо и убирая в нагрудный карман рубашки. – Стиль и орфография, конечно, хромают, о почерке я вообще молчу, но изложено все достаточно подробно и вразумительно. Молодец! – Он посмотрел на часы. – Жжение прошло?

– Да, – сказал Жигалов.

Он снова был бледен до синевы и смахивал уже не просто на отравленного, а на покойника, не менее суток пролежавшего в больничном морге.

– Так и должно быть, – сказал жестокий доктор Кукушкин. – Яд полностью всосался и теперь вместе с кровью гуляет по всему организму. Боли еще не начались? Я почему спрашиваю? Когда начнутся, антидот принимать будет уже поздно…

– Лекарство дай, сволочь, – процедил Жигалов, стискивая зубы после каждого слова, будто у него и впрямь начались судороги.

– Я вот думаю, – подбрасывая на ладони темно-коричневый пузырек, задумчиво проговорил Алексей, – а стоит ли? Признание твое у меня есть, и кому ты теперь нужен? Даже собственной семье ты теперь ни к чему: срам один, а не глава семейства, да и передачи в тюрьму таскать – не самое приятное занятие… Ладно, ладно, шучу. Вдруг, в самом деле, и ты еще на что-то сгодишься? Показания в суде дать или еще что… Пистолет отдай, – неожиданно потребовал он.

– Еще чего, – столь же неожиданно заартачился Жигалов. – Это табельное оружие!

– Какое там еще табельное оружие, – отмахнулся Кук и красноречиво посмотрел на часы. – Зэкам табельное оружие не полагается. А мне не нравится, когда люди, которых я только что спас от неминуемой смерти, тычут в меня стволом и требуют назад свои письменные показания. Нет, не хочешь – не надо. Противоядие я тебе все равно дам, раз уж обещал, но уже в присутствии ментов, которые болтаются в коридоре. Сначала отдам им твое признание, а потом, если успею, волью в тебя антидот. Разница только в том, что ты тогда потеряешь свои три часа, которые у меня выторговал, и отправишься отсюда прямиком на нары. Ну?

Жигалов с отвращением швырнул на стол пистолет, который немедленно перекочевал в карман капитан-лейтенанта.

– Так-то лучше, – сказал Кук и, набрав в стакан воды, стал капать туда из пузырька.

Темно-коричневые капли падали в прозрачную воду, медленно в ней растворяясь, по комнате начал распространяться характерный запах. Отсчитав капель тридцать, Кук протянул стакан Жигалову:

– Пей.

Следователь жадно вцепился в стакан обеими руками и выпил лекарство залпом. На его одутловатой жабьей физиономии появилось выражение громадного облегчения, которое, впрочем, тут же сменилось удивлением, а затем и подозрением. Жигалов почмокал губами, прислушался к своим ощущениям, на всякий случай понюхал стакан и сказал:

– Это ж валерьянка! А противоядие где?

– Это единственное противоядие, которое тебе нужно, – сообщил ему Алексей. – Дурак ты все-таки, Жигалов. И как тебя, дурака, в прокуратуру взяли? Я тебе двадцать раз сказал: я врач, а не убийца! Какой еще к дьяволу яд?

– Врешь, сука, – помертвевшими губами едва выговорил капитан. – Противоядие где?!

Вместо ответа Кук взял со стола его чашку с остывшим недопитым кофе и демонстративно из нее отпил.

– Да, – сказал он, – с перцем я, похоже, переборщил.

Лицо Жигалова исказилось дикой злобой. Он вскочил, едва не опрокинув стул, и в этот драматический момент, когда Кук уже уверился в том, что ему придется защищать с трудом добытое признание кулаками, дверь ординаторской без стука распахнулась и в образовавшееся отверстие просунулась недовольная физиономия майора, который возглавлял опергруппу.

– Ну, долго вы еще? – без предисловий осведомился он.

На пару-тройку секунд Жигалов, казалось, утратил связь с действительностью. Он замер, уставившись на майора пустым непонимающим взглядом, а потом, будто проснувшись, кивнул и начал собирать в папку разбросанные по столу бумаги.

– Уже все, – сказал он, – можно ехать.

– А с этим что? – все так же хмуро спросил майор, кивнув толстым подбородком в сторону Кука. – Пакуем?

– Доктор здесь ни при чем, – ответил Жигалов.

– Ага, – сказал майор, окинув красноречивым взглядом стол, на котором недопитая бутылка коньяка соседствовала со стаканами и кофейными чашками, и закрыл дверь.

– Три часа, – сказал Кукушкин в спину уходящему следователю. – Время пошло.

Оставшись один, он убрал со стола, сунул в карман выключенный телефон и вышел из ординаторской, намереваясь совершить прогулку по морскому берегу и навестить томящегося в безвестности кавторанга Машку.

* * *

На пыльной пристанционной площади Кит загнал «уазик» в тупичок между дощатым сараем с вывеской «Тир» и небольшим кирпичным строением, от которого исходил запах, говоривший о его назначении намного красноречивее, чем намалеванные на штукатурке буквы «М» и «Ж». Если верить часам и расписанию, до прибытия поезда Новороссийск—Москва на этот полустанок оставалось чуть больше десяти минут. Развернув зеркало заднего вида, Кит в последний раз проверил грим. Накладные усы и борода были приклеены на совесть, а искусственные морщины выглядели как настоящие. Старый, вытянутый на локтях пиджак с обвисшими плечами и оттопыривающимися, хотя и пустыми карманами, мешковатые, сто лет не глаженные брюки от другого костюма, несвежая серо-голубая рубашка и пенсионерская шляпа с дырочками удачно скрывали выправку кадрового офицера. Выглядывающие из-под обтрепанных, с грязной бахромой понизу брючин кожаные сандалии с облупленными носами довершали картину нищей, но еще пытающейся соблюсти видимость приличия старости.

Поглядывая на часы, Кит выкурил сигарету, раздавил окурок о жестяную приборную панель и равнодушно уронил его под ноги. Станционные репродукторы вдруг ожили и гнусавым женским голосом объявили о прибытии поезда.

– Ну вот и все, козлик, – сказал Кит, дружески похлопав ладонью по ободу руля. – Пришло время нам с тобой прощаться. Дай тебе бог хорошего хозяина.

Нацепив темные очки, он выбрался из кабины и забрал с заднего сиденья багаж – потертый рюкзак защитного цвета, которому от роду было лет двадцать или около того, и вместительный, тоже очень немолодой чемодан. Рюкзак и чемодан весили примерно одинаково, килограммов по пятнадцать, но капитан второго ранга в отставке Зимин достаточно хорошо сохранился, чтобы не кряхтя тащить на себе и вдвое больший груз. К тому же своя ноша, как известно, не тянет; Киту было очень приятно сознавать, что эта ноша принадлежит ему, и никому больше.

Он захлопнул привычно лязгнувшую дверцу и, не оглядываясь, зашагал к выходу на перрон. Запыленный «уазик», похожий на загнанную лошадь, остался сиротливо стоять в грязном тупике между стрелковым тиром и общественным туалетом, отдыхая после пятидесятикилометровой гонки по оживленным шоссе и ухабистым проселкам.

Пассажиров на перроне было немного, человек тридцать. Навьюченный рюкзаком и чемоданом седобородый старик в поношенной одежде и смешной сетчатой шляпе мигом затерялся среди теток с ведрами слив и абрикосов, легкомысленно одетых молодых людей с яркими спортивными сумками и прочей провинциальной публики, которая обыкновенно использует поезда дальнего следования в качестве электричек.

Запыленная зеленая змея скорого поезда медленно подползла к перрону, возвещая о своем прибытии длинными оглушительными гудками, и, лязгая буферами, остановилась. Редкая толпа на перроне пришла в движение. Люди бежали к своим вагонам наперегонки с тетками, которые норовили всучить пассажирам выращенные в своих садах фрукты, вяленую рыбу, пиво и прочую снедь, пользующуюся спросом у бедолаг, вынужденных сутками маяться в душных железных коробках вагонов.

Проводник спального вагона открыл дверь тамбура, но не стал опускать подножку: на таких полустанках, где нет ничего, кроме грязи, нищеты, пьянства и мух, билеты в СВ никто не покупает, предпочитая пустить разницу в цене на приобретение горячительных напитков. Даже когда рядом с открытой дверью остановился бородатый дедок в обтерханном пиджаке и смешной помятой шляпе, проводник не удостоил его вниманием: старик явно ошибся адресом, приняв шикарный спальный вагон за свою вонючую плацкарту.

– Эй, сынок, – окликнул его зловредный старикан, который то ли ни черта не видел без очков, то ли не знал арабских цифр, а потому был не способен самостоятельно обнаружить свою ошибку, – как бы это мне в вагон-то войти?

– Найди свой вагон и входи на здоровье, – глядя поверх его головы скучающим взглядом, посоветовал проводник. – Это СВ, дедуля!

– А мне, внучок, СВ и надо, – огорошил его старикан. – Давай, милый, пошевеливай фигурой, стоянка заканчивается. Негоже мне, пожилому человеку, на ходу в поезд запрыгивать!

Озадаченный проводник откинул подножку, проверил у странного пассажира билет – вернее, сразу два билета, поскольку дедуля оказался привередой и не поскупился оплатить целое купе, причем от самого Новороссийска, – и потянулся, чтобы помочь ему с чемоданом, но старик отстранил его руку и с неожиданной легкостью поднялся по крутым ступенькам в тамбур, придерживая на одном плече лямки линялого и весьма увесистого на вид рюкзака.

– Чайку мне организуй, любезный, – насмешливо и, как показалось проводнику, высокомерно распорядился он и, протиснувшись мимо проводника, отправился на поиски своего купе.

В тот момент, когда расстояние между ними было минимальным, проводник уловил исходивший от старика запах. Он удивился еще больше, поскольку пахло от пассажира не застарелым потом и прокисшей мочой, как можно было ожидать, судя по его одежде, а дорогим табаком и тонким заграничным парфюмом.

Кит растолкал по местам свой немногочисленный багаж и сел у окна. Поезд дал гудок, деликатно лязгнул буферами, плавно тронулся и пошел, оставляя позади небольшой, утонувший в садах пристанционный поселок с облезлыми домишками, гнилыми заборами и кривыми немощеными улочками. На мгновение за окошком мелькнула и сразу же скрылась из вида выглядывающая из-за угла привокзального туалета пыльная зеленая корма брошенного на произвол судьбы «уазика»; поезд наддал, столбы и деревья под насыпью быстрее побежали назад, и вскоре поселок кончился, будто обрезанный ножом.

В дверь купе деликатно постучали, и заметно присмиревший проводник поставил на стол перед Павлом Андреевичем стакан чая. Зимин рассеянно кивнул в знак благодарности, запер за проводником дверь, разорвал пакетик с сахаром и стал, глядя в окно, помешивать ложечкой в стакане. Ложечка негромко позвякивала о стекло, под полом постукивали на стыках рельс колеса; вагон мягко покачивало. За окном мелькали пирамидальные тополя и выжженные солнцем пыльные кустарники ветрозащитных полос. Кит размешивал сахар в стакане, с удовольствием ощущая, как напряжение последних дней постепенно ослабевает, уступая место верной спутнице любого пассажира российской железной дороги – ленивой и благодушной вагонной скуке.

– Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, – вполголоса пробормотал Павел Андреевич и с удовольствием сделал первый, самый вкусный глоток обжигающего чая.