Пациентов своих доктор Кукушкин не расколол, поскольку покойники не колются и не дают признательных показаний. В глухой предрассветный час явившись в госпиталь, он был потрясен увиденным. Хирургическое отделение превратилось в бойню; четыре трупа с огнестрельными ранениями – мелочь на поле сражения в районе активных боевых действий, но для расположенного в большом мирном городе медицинского учреждения даже одно такое тело – это уже чересчур.

Не успел капитан-лейтенант Кукушкин отдать необходимые распоряжения (в числе которых был приказ позвонить в милицию и военную прокуратуру), как органы следствия нагрянули в госпиталь сами. Причем у доктора сложилось впечатление, что в произошедших убийствах упомянутые органы подозревают именно его. С определенной точки зрения это выглядело вполне логично: тела еще не остыли, а он, доктор Кукушкин, был единственным человеком во всем госпитале, кому в данный момент не полагалось здесь находиться. Свое дежурство он сдал накануне, и сейчас, по идее, должен был отсыпаться, а не бродить по коридору хирургического отделения среди свеженьких покойников.

Отсутствие у доктора криминального прошлого, орудия убийства и даже мотивов совершенного в госпитале кровавого преступления, казалось, нисколько не озадачило суровых стражей порядка. Капитан-лейтенанту объявили, что выброшенный им ствол вскоре найдут и приобщат к делу, что в мотивах, толкнувших его на зверское убийство, следствие непременно разберется и что отсутствие в его прошлом судимости является вовсе не его заслугой, а просто недоработкой органов охраны правопорядка, каковую пришло самое время устранить. Кукушкин понимал, что ему просто давят на психику (а вдруг не выдержит и расколется?), но пренебрежительная, самоуверенная манера, в которой общался с ним проводивший первичный осмотр места преступления майор, выводила его из душевного равновесия и мешала трезво мыслить. К тому же он не сомневался, что в словах майора содержится изрядная доля горькой правды: и орудие преступления, и мотивы, и тем паче судимость при желании очень легко организовать.

Было ясно, что их опять переиграли. Машков был надежно и надолго выведен из игры; теперь настал черед капитан-лейтенанта Кукушкина быть снятым с шахматной доски, и он не сомневался, что для Ивана Одинцова тоже приготовлен какой-нибудь сюрприз. Следовало отдать должное дядюшке, Льву Георгиевичу Волошину: он умел-таки подбирать себе достойных деловых партнеров.

От общения с хамоватым майором и казавшейся неизбежной поездки в ближайшее отделение милиции Кука неожиданно спас явившийся на место событий следователь военной прокуратуры Жигалов – невыспавшийся, хмурый и чем-то очень недовольный. Бегло и невнимательно осмотрев тела, а также места, где они были обнаружены, он сердито приказал снять с Кукушкина наручники, в которые того уже успели заковать. Засим гражданин следователь хмуро осведомился, где они могут побеседовать, и, получив ответ, пригласил доктора в пустую ординаторскую. Здесь и состоялся исторический разговор, принесший совсем не те плоды, коих ожидал капитан Жигалов.

– Я уже сто раз повторил вашим коллегам и повторяю вам: я врач, а не убийца, – нервным движением засунув кулаки в карманы светлых спортивных брюк, объявил Кукушкин.

Жигалов по-хозяйски расположился за столом, положив на край его свою неразлучную дерматиновую папку. Поверх папки лежали пачка сигарет и зажигалка; попыток достать из папки какие-либо письменные принадлежности для составления протокола капитан не предпринимал, из чего следовало, что их беседа носит предварительный и, вполне возможно, сугубо конфиденциальный характер.

Жигалов действительно был чертовски зол – не на Кукушкина, естественно, а на Кита, который, по обыкновению, повел себя совершенно непредсказуемо, устроив в госпитале настоящую бойню. Кроме того, проделано все было коекак, спустя рукава; стрелял Кит без промаха, но в остальном напортачил так, словно нарочно старался посильнее наследить. Капитан подозревал, что так оно, скорее всего, и было: Кит редко ошибался и всегда точно знал, что и зачем делает.

Попытка подставить Кукушкина была довольно неуклюжей: как и в случае с убийством молодого Машкова, одного внимательного взгляда на место преступления было достаточно, чтобы все понять. С точки зрения Жигалова, который знал, что к чему, все это выглядело однозначно. Похоже, Кит старался выиграть время и с этой целью обеспечил всех участников событий занятиями до своего отъезда: Кукушкину теперь нужно было доказывать, что он не верблюд, а Жигалову, напротив, искать на спине у доктора горбы, которых там никогда не было. Устроенная им путаница не могла длиться вечно; Кит это, конечно же, понимал, и это означало, что возвращаться и расхлебывать кашу, которую заварил, он не намерен, – данное неблагодарное занятие, судя по всему, предстояло капитану Жигалову, и Василий Степанович, в котором нежданно-негаданно проснулся дар предвидения, уже понял, каким будет результат.

Ситуация складывалась скверная, почти безвыходная. Получив известие о том, что в госпитале произошло убийство, Жигалов мигом смекнул, в чем тут соль, и позвонил Киту. И, разумеется, не дозвонился: домашний телефон Кита не отвечал, а мобильный оказался выключенным. Ничего иного Жигалов не ожидал, и недоступность Кита лишь подтвердила его опасения: старый дьявол решил его кинуть, и не просто кинуть, а оставить в одиночку отвечать за все.

Просто сдать Кита Василий Степанович не мог – это означало бы подписать приговор самому себе. Посоветоваться тоже было не с кем, и Жигалов принял отчаянное решение выкручиваться на свой страх и риск.

План, родившийся в то время, когда следователь осматривал туалет хирургического отделения, где произошло первое из четырех убийств, был простой, но рискованный: Жигалов решил последовать за Китом в Москву, выследить его и, когда Кит получит деньги, убить. Это могло одним махом устранить все проблемы. После смерти Кита не останется свидетелей, способных рассказать об участии в этой грязной истории следователя военной прокуратуры Жигалова, а сам Василий Степанович разом станет богаче на энную сумму. Вернувшись к своим служебным обязанностям, он первым делом установит и докажет невиновность Машкова, а заодно и Кокорина, после чего вычислит настоящего главаря банды – увы, посмертно, но лучше поздно, чем никогда. К деньгам, таким образом, добавятся почет, уважение и очередное звание. А что Кит – отставной супермен, так это пустяк. Даже супермену хватит одной-единственной пули, если пуля эта хорошо нацелена…

Конечно, выслеживать опытного спецназовца в людном мегаполисе – дело нелегкое, особенно если действуешь в одиночку и сильно уступаешь противнику по части боевой выучки. Но к чему это – выслеживать? Лучше организовать засаду. Кит должен встретиться с московским партнером; московский партнер – родственник доктора Кукушкина, а доктор Кукушкин – вот он, сидит на стуле, растирает запястья, на которых виднеются красные следы от наручников, и объясняет, что он врач, а не убийца, из чего следует, что он полностью готов к употреблению.

– А знаете, – с трудом придав своей жабьей физиономии участливое выражение, задушевным тоном произнес Жигалов, – я ведь с вами не спорю. Даже и не собираюсь. Да-да, представьте себе! Я тоже думаю – более того, я уверен, – что вы не убийца. И клятва Гиппократа, на которую вы ссылаетесь, здесь ни при чем. Согласитесь, в наше время слова немного стоят, а все клятвы, сколько их есть, это просто слова, и ничего больше. Мы, юристы, вообще не верим словам. Иное дело – факты. Можно считать установленным, что убийца проник в отделение через окно туалета, предварительно поднявшись по пожарной лестнице. Между тем часовой на КПП утверждает, что вы прибыли в госпиталь нормальным путем – через ворота на машине и далее через главный вход, – и у меня нет оснований сомневаться в правдивости его показаний.

Склонив голову набок, он с ожиданием воззрился на Кукушкина, и тому стоило некоторых усилий удержаться от сугубо риторического возгласа: ну, а я что говорю?!

Не получив ожидаемой реакции, Жигалов покашлял в кулак и, вильнув глазами, продолжал:

– Можно предположить, что целью покушения являлся не этот интендант, которого застрелили в сортире, и, уж конечно, не дежурная медсестра…

– Это почему же? – на всякий случай решив прикинуться тупым, спросил Кукушкин.

– Очень просто, – с охотой пустился в объяснения Жигалов. – Поставьте себя на место убийцы…

– Не хочу, – заартачился доктор. – Моя профессия – лечить, а не…

– Знаю, знаю, – поспешно перебил его Жигалов. —Ну, хорошо. Смотрите, однако, что получается. Убийца влезает в окно, видит этого интенданта… все время забываю, как его…

– Гущин, – любезно подсказал капитан-лейтенант.

– Вот именно, Гущин. Итак, убийца видит Гущина, стреляет – стреляет, заметьте, прямо от окна, об этом свидетельствует примерная траектория полета пули, да и гильза на полу данной версии никоим образом не противоречит – и первым же выстрелом убивает беднягу наповал. Если ему нужен был этот Гущин, оставалось только повернуться и уйти. Но он идет дальше, натыкается в коридоре на дежурную сестру, стреляет… Понимаете, к чему я клоню? Его конечная цель находилась там, где кончается кровавый след этого маньяка – в отдельном боксе. Прошу обратить внимание, что слово «маньяк» я употребил в фигуральном смысле. Если бы это был сумасшедший, он бы не остановился, а пошел дальше. Но этот человек сумасшедшим не является. Он просто шел к намеченной цели, устраняя со своего пути любое препятствие. Теперь такой вопрос: кому мешали эти два вертухая?

– Уж точно не мне, – с сарказмом заявил капитан Кук.

– Я тоже так думаю. А может быть, это ваш старый друг пришел довести до конца то, что так удачно начал? Знаете, что я думаю? Вы не убийца, нет; вы просто его покрываете, а это тоже относится к разряду уголовно наказуемых деяний.

– Чушь собачья, – резко возразил Кук. – Машков не мог этого сделать.

– Почему не мог?

Алексей чуть было не сказал почему, но вовремя поймал себя за язык. Он вдруг ужасно разозлился. Перед ним, по-хозяйски развалившись на стуле, сидел заведомый дурак с ухватками дешевого провокатора, окончательно запутавшийся в своих темных делишках, но упрямо продолжавший хитрить и финтить, расставляя ловушки на ни в чем не повинных людей. И он, Алексей Кукушкин, врач с именем и репутацией, спасший не один десяток жизней, должен был тщательно следить за собой, чтобы не угодить в одну из вырытых этим скотом в капитанских погонах волчьих ям!

«Ну, погоди, скотина, – подумал он, с ненужной придирчивостью выбирая из пачки сигарету. – Я тебе устрою! Что именно устрою, еще не знаю, но ты это запомнишь на всю оставшуюся жизнь».

Ему подумалось, что Машка или Одинец на его месте уже били бы гражданину следователю морду, выколачивая из него имя человека, который стоял за всем этим. Помнится, Одинец высказывал недвусмысленное намерение допросить капитана. Где находится и что делает в данный момент кап-три Одинцов, было неизвестно, но порасспросить Жигалова, пожалуй, и впрямь не мешало. Правда, пока что в роли допрашиваемого был сам Алексей, но у него уже появились кое-какие идеи по этому поводу.

– Слушайте, Василий Степанович, – сказал он вместо ответа, – я не выспался, да и вы, я думаю, тоже. Может, по чашечке кофе? Как вы – не возражаете?

– Напротив, приветствую, – сказал Жигалов и, будто спохватившись, тоже закурил. – А то подняли ни свет ни заря, не дали сны досмотреть…

– С коньячком? – вкрадчиво предложил Кукушкин.

– Попытка споить при исполнении? – ухмыльнулся Жигалов. – Не возражаю. Только давайте так: кофе отдельно, а коньячок – отдельно.

– Само собой, – в тон ему откликнулся Алексей, вставая и подходя к шкафчику, в котором хранилась провизия – вернее, то, что дежурные врачи и медсестры привыкли именовать провизией.

Выбор оказался невелик; по части коньяка и в особенности кофе шкафчик в личном кабинете доктора Кукушкина выглядел не слишком презентабельным, но кое-что нашлось и тут. Правда, было это «кое-что» не самого высшего качества, но капитан Кук со свойственным ему легким цинизмом решил, что для Жигалова сойдет и это.

– Я не думаю, что их всех убил Машков, – сказал он, стоя спиной к следователю и возясь у электрической плитки. – Возможно, я ошибаюсь, но не думаю… Что же до обвинений в мой адрес, то они беспочвенны. Понимаю, это опять слова, которым вы не верите, но и высказанные вами подозрения – тоже, согласитесь, не более чем сотрясение воздуха. Подумайте сами, на кой черт мне лезть в эту историю с какими-то трупами и побегами из-под стражи? Я – законопослушный гражданин Российской Федерации…

– А дружба? – вставил Жигалов.

– Платон мне друг, но истина дороже, – быстро возразил Кук, колдуя над угощением. – Мы взрослые люди, и рано или поздно у каждого в жизни настает момент, когда приходится выбирать между истинами, вычитанными из старых добрых книг, и реалиями современной жизни… Может быть, это прозвучит цинично, но я не толкал Машкова в выгребную яму. Так с какого переполоха мне нырять туда вслед за ним?

Он ловко подхватил турку, не дав пенящемуся кофе пролиться на плиту, и наполнил чашки.

– Осуждаете меня? – поинтересовался он, ставя на стол перед Жигаловым дымящуюся чашку и казенный граненый стакан, до половины наполненный коричневатой жидкостью, которая издавала явственный запах коньяка.

– Напротив, всячески одобряю, – сказал Жигалов, и это была первая его реплика, которая, как показалось Кукушкину, прозвучала искренне.

В этом не было ничего удивительного. Человек, как правило, в силах оправдать собственную подлость и трусость. «Дружба дружбой, а табачок врозь», «своя рубашка ближе к телу» – эти и многие другие поговорки придуманы неспроста. Но быть единственным проходимцем среди честных людей все равно неуютно; помимо своего собственного одобрения, человеку необходимо еще и одобрение окружающих, вот он и старается вербовать себе союзников, вот и радуется, обнаружив в ком-то еще, помимо себя самого, проявления низости.

– Я рад, что вы меня понимаете, – сказал Алексей. —Дружба дружбой, а своя рубашка ближе к телу.

– Не надо морщиться, доктор, – сочувственно произнес Жигалов, заметив его непроизвольную гримасу. – Вы себе даже не представляете, насколько это верно! Я-то всякого насмотрелся – служба такая, сами понимаете, – и могу вам со всей ответственностью заявить: когда становится по-настоящему горячо, люди в ста процентах случаев следуют именно этой поговорке.

– Значит, я не одинок, – вздохнул Кукушкин и запил эту горькую истину хорошим глотком из своей чашки. —Пейте кофе, а то остынет. Это не простой кофе, он приготовлен по особому рецепту, и пить его лучше всего горячим.

Лежавший в кармане его брюк мобильный телефон вдруг ожил и мелко завибрировал, жужжа, как большое сердитое насекомое. Алексей вынул его оттуда и посмотрел на дисплей. Звонил Одинцов. Поймав на себе заинтересованный взгляд Жигалова, Кук нажатием клавиши сбросил звонок, а потом и вовсе выключил аппарат: сказать Одинцу пока все равно было нечего.

– Не хочу, чтобы нам мешали, – сообщил он следователю и положил выключенный аппарат на дальний край стола.

* * *

Когда Иван наконец разыскал свой мобильник и позвонил капитану Куку, его поджидал очередной сюрприз: дав всего два гудка, телефон вдруг замолчал, выбросив на дисплей неутешительную надпись: «Соединение прервано». Если отбросить версию о возможных неполадках оборудования, оставалось только одно объяснение: Кук сам сбросил звонок, не имея возможности, а может быть, и желания разговаривать с Иваном Одинцовым.

– Дурак, что ли? – спросил Одинцов у телефона и повторил вызов.

На этот раз Кукушкин оказался недоступен, а это уже могло означать буквально все что угодно. В первый раз, например, трубку мог поднять убийца, которому не о чем было разговаривать с Иваном, – сначала просто сбросил вызов, а потом, когда телефон зазвонил снова, просто выключил его, чтобы надоедливая штуковина не дребезжала над ухом, отвлекая от важных дел. А может, и не выключил, а просто раздавил каблуком: не свое – не жалко…

Иван снова почувствовал себя одиноким, никому не нужным и неспособным хоть как-то повлиять на ход событий. Жизнь стремительно обтекала его с двух сторон, как бурная горная речка обтекает торчащий посреди стремнины камень, и уносилась дальше, а он продолжал оставаться на месте – здесь, на чужой даче, при двух ненужных пистолетах и при собственном пиковом интересе.

Нужно было взять себя в руки и действовать. Он направился к книжной полке и отыскал там справочник городской телефонной сети Новороссийска. Справочник был устаревший, явно отвезенный на дачу за ненадобностью и ожидавший своей очереди пойти на растопку, но, поскольку Иван никому не собирался звонить, возраст этого растрепанного, в драной картонной обложке талмуда не имел значения. Быстро перелистав разбухшие и пожелтевшие от старости страницы, Одинцов открыл справочник на букве «З».

Зиминых здесь оказалось больше десятка, но только один имел инициалы «П. А.». В справочнике, как обычно, были указаны только улица и номер дома, но Иван справедливо рассудил, что язык до Киева доведет, сунул сослужившую свою службу книжицу обратно на полку и побежал переодеваться.

Пожилой мопед, хранившийся у Машкова в сарае, не подкачал. В баке плескалось горючее, и после десятиминутной возни, сопровождаемой то нежными увещеваниями, то нечленораздельной бранью, слабосильный движок завелся и затрещал на весь поселок. Иван вытер пыль с драного дерматинового сиденья подвернувшейся под руку тряпкой, оседлал мопед и, мысленно вознеся коротенькую молитву богу морского спецназа, дал газ.

Чтобы сэкономить время, он свернул на новое шоссе. Если оставшегося в гроте Машку убили, ему уже ничем не поможешь, а если еще не убили, предупреждать его об опасности бесполезно: он и сам в курсе, что за ним охотятся, и, насколько это возможно в его положении, держит ухо востро.

Разогнав свой трескучий драндулет до сорока километров в час, Иван обнаружил, что ехать быстрее не получается, сколько ни газуй. Впечатление было такое, будто добрая половина вырабатываемой двигателем мощности расходуется на то, чтобы производить побольше треска и вони. За мопедом тянулся длинный шлейф сизого дыма, и тугой ветер от проносящихся мимо машин завивал этот шлейф штопором, рвал в клочья и швырял в сухую траву.

Дорога заняла больше часа, и все это время Иван напоминал себе героя комедийного боевика, за неимением более подходящего транспорта пустившегося в погоню за неуловимым злодеем верхом на трехколесном велосипеде. Поэтому он вздохнул с облегчением, когда в практически незнакомом городе ему наконец удалось отыскать нужную улицу и номер дома.

Оказалось, что отставной кавторанг Зимин обитает почти в самом центре, в солидном четырехэтажном доме сталинской постройки, о чем свидетельствовали возвышающаяся над фасадом башенка с адмиралтейским шпилем и вычурная, местами осыпавшаяся лепнина. Чтобы не привлекать к себе внимания, Иван оставил мопед на улице и в пешем строю вступил под своды высокой арки, что, пронизывая толщу здания, вела во двор.

В тенистом дворе визжала и беспорядочно носилась взад-вперед ребятня, на скамейках вокруг детской площадки было полно старух с вязаньем и молодых мам с колясками. На дворовой стоянке среди припаркованных иномарок и «Жигулей» тускло-серым горбом выделялась чья-то «Победа», под днищем которой поблескивала черная как смоль лужица пролитого масла. По тротуару навстречу Одинцову двигался иссохший, как мумия, старик. На плечах у него, как на вешалке, болтался военно-морской китель с потускневшими золотыми погонами капитана первого ранга. На груди позвякивали в такт шаркающим шагам юбилейные медали, плешивую голову венчала фуражка с потемневшим «крабом» и обвисшей, испещренной желтоватыми пятнами тульей. Покрытая коричневыми пигментными пятнами рука сжимала пакет с какой-то провизией. Зрелище было такое жалкое, что Одинцов уже не впервые подумал, что ни за какие коврижки не хотел бы дожить до старости.

– Товарищ капитан первого ранга, – окликнул он старика, – разрешите обратиться!

Каперанг помедлил с ответом, словно силясь припомнить, что нужно говорить в таких случаях.

– Обращайтесь, – сказал он наконец, предпринимая неудачную попытку спрятать за спину скверно сочетавшуюся с формой авоську.

– Я разыскиваю кавторанга Зимина, Павла Андреевича, – четко отрапортовал Одинцов. – Не подскажете, в какой квартире он проживает?

В мутных, почти обесцвеченных старостью глазах чтото блеснуло.

– А вам зачем? – поинтересовался бывший каперанг, не ко времени вспомнивший о бдительности.

– Я служил под его началом, – заявил Одинцов. —Старшина второй статьи Колесников моя фамилия, не слыхали? Оказался по делам в Новороссийске, вот и решил проведать. А он, оказывается, уже в отставке…

– Это правильно, – оттаял старик. – Командир – как отец, а отца забывать – последнее дело. Молодец, старшина!

– Служу России! – молодцевато откликнулся Одинцов, чувствуя себя последней свиньей. Он не знал, в чем его вина, но ему все сильнее хотелось попросить у каперанга прощения.

– Вольно, – сказал старик и спокойно зашаркал своей дорогой.

– Так в какой квартире он живет? – снова окликнул его Иван.

– Кто?

– Кавторанг Зимин, Павел Андреевич, – терпеливо повторил Иван.

– Не знаю, – заявил старец и, окончательно утратив интерес к собеседнику, двинулся дальше.

– Нашел у кого спрашивать, – послышался за спиной у опешившего Одинцова женский голос. Обернувшись, он увидел крепко сбитую загорелую тетку с монументальными формами, какие любили придавать скульптурным изображениям колхозниц в середине прошлого века. – Это ж Петрович, – продолжала тетка. – Не в себе он, имя свое не всегда вспомнит, а ты к нему с расспросами… Какой он тебе каперанг? Всю жизнь бухгалтером в порту, а форма – от сына. Сын у него подводной лодкой командовал, вместе с ней и потонул. Вот с тех пор старик-то и того…

– Как неловко получилось, – сказал Иван.

– Да ничего такого, – пожала могучими плечами тетка. – Ему, поди, приятно. Хоть с кем-то словечком перекинулся, да и ты к нему с уважением – товарищ каперанг… Так тебе Зимин нужен?

– Ну да.

– Двадцать седьмая квартира. Вон тот подъезд, на третьем этаже. Только не повезло тебе. Уехал Зимин. Часу не прошло, как уехал на вокзал.

– Надолго? – огорчился Иван.

– Это как получится. В Москву он поехал, в военный госпиталь, на обследование, а в его возрасте, сам понимаешь, обследование – штука бессрочная. Как доктора положат, так и будет. Может, через две недели объявится, а может, и вовсе насмерть его там залечат – кто ж его знает?

– Ну, вы скажете – насмерть, – невольно копируя манеру речи собеседницы, с сомнением протянул Иван. —Нашего Андреича ломом не убьешь. В Москву, говорите? Это хорошо! Я как раз там и живу. Вернусь из командировки – найду его в госпитале. Спасибо вам за подсказку.

– Да не за что, милок, – кивнула тетка. – Привет ему там передавай.

– Непременно, – сказал Одинцов и удалился.

Снова миновав высокую сводчатую арку, он двинулся по улице. На мопед он даже не взглянул: эта единица боевой техники уже выполнила свою задачу, и ее можно было сбросить со счетов. То обстоятельство, что упомянутая единица принадлежала не ему и даже не министерству обороны, а лично кавторангу Машкову, оставило Ивана равнодушным, потому что он был в бою, а в бою железо жалеть не принято. Кроме того, он понимал: если не остановить Зимина, никакие мопеды Машкову уже не понадобятся.

Тетка сказала, что Зимин уехал на вокзал. Это означало, что в Москву он намерен отправиться – то есть, скорее всего, уже отправился – поездом. Это было резонно, потому что самолет – это обязательная проверка багажа, а тридцать килограммов ювелирных изделий – не иголка, и спрятать их не так-то просто. То ли дело поезд! Сунул сумку в рундук под полкой, улегся сверху и в ус не дуй, потому что границ и таможен между Москвой и Новороссийском нет, а случайная проверка не страшна: документы в порядке, а натасканные на наркотики и взрывчатку милицейские псы ничего не имеют против золота – им на него плевать, как и на весь остальной разрешенный к провозу багаж законопослушных пассажиров…

В глаза ему бросилась вывеска интернет-кафе, и он не раздумывая перешел улицу и толкнул стеклянную дверь. Заведение только что открылось, и по случаю раннего часа в нем было почти совсем пусто – только какой-то лохматый подросток сидел в угловой кабинке и, судя по некоторым признакам, сотнями изничтожал каких-нибудь монстров или террористов.

Глаза у Одинцова слипались после бессонной ночи, но кофе как такового в кафе не оказалось. Вместо него Ивану предложили энергетический напиток с высоким содержанием кофеина; не имея выбора, он принял предложение, получил в обмен на деньги запотевшую жестянку и уединился в кабинке.

Потягивая кисло-сладкую газированную дрянь, которая, как ни странно, действительно бодрила, он просмотрел расписания движения железнодорожного и воздушного транспорта в направлении Москвы. Тут его ожидало приятное открытие: оказалось, что ближайший поезд, которым Зимин мог уехать в Москву, отправляется через час. На всякий случай заказав себе билет на дневной авиарейс, Иван вышел из кафе, поймал такси и отправился на вокзал.

Здесь он пережил много неприятных минут, опять не зная, что предпринять. Время шло, а Зимин все не появлялся. Поезд уже стоял у платформы, посадка шла полным ходом, но, сколько ни вглядывался Иван в снующие по перрону толпы, ему так и не удалось разглядеть сухопарую фигуру отставного кавторанга. Его так и подмывало купить билет и сесть в поезд. Но что бы это ему дало? А если Зимин всетаки решил лететь самолетом, что тогда? Отправил верного человека с золотом по железной дороге, а сам спокойно поехал в аэропорт или, скажем, сел на рейсовый автобус… А? Гнаться за ним на поезде – значит терять драгоценное время. Билет на самолет заказан, его осталось только оплатить; самолет прибудет в Москву намного раньше поезда, и это даст Ивану фору… Вот только что он станет делать, если, встретив поезд в Москве, обнаружит, что Зимина в нем нет? Что, если Зимин не появится ни в одном из ювелирных магазинов Волошина? Что, если…

«Правильно, – подумал Иван. – Самое умное – вообще ни черта не делать. Это беспроигрышный вариант. Как говорится, если хочешь поработать, ляг поспи, и все пройдет…»

За минуту до отправления поезда ему почудилось, что в толпе мелькнула знакомая одутловатая физиономия следователя Жигалова. Он вгляделся пристальнее, но похожий на Жигалова пассажир уже нырнул в вагон. На плече у него висела тощая спортивная сумка, с виду никак не тянувшая на тридцать килограммов; другого багажа при нем не было, и Иван решил, что обознался.

Репродукторы на столбах грянули «Прощание славянки», поезд мягко, почти беззвучно тронулся и пополз вдоль перрона, постепенно набирая скорость. Одинцов бесцельно двинулся за ним, напоследок отчаянно шаря взглядом по пыльным стеклам окон. Осознав бесполезность этого занятия, он остановился, сплюнул себе под ноги и двинулся к стоянке такси.

До вылета рейса, на который он забронировал билет, оставалось меньше двух часов. Нужно было что-то решать и вообще действовать в темпе. Одинцов остановился, поколебался пару секунд, а потом свернул туда, куда указывала стрелка с красноречивой надписью «WC».

Туалет оказался платный, и, подходя к окошечку кассы, Иван старался держать свою сумку так, чтобы она поменьше бросалась в глаза. От лежавших в сумке пистолетов нужно было избавиться, а он еще не решил, как это сделать. Проще всего было оставить сумку где-нибудь в углу в расчете на то, что нашедший ее окажется достаточно трусливым и законопослушным, чтобы, не заглядывая внутрь, вызвать милицию на предмет разминирования подозрительного предмета. Но что, если на сумку наткнется какой-нибудь отморозок, для которого целых два заряженных ствола станут желанным подарком?

Ему повезло: в помещении, где располагались кабинки, шла уборка. Угрюмая старуха в синем халате возила по кафельному полу шваброй с намотанным на нее куском грубой мешковины. Вода в оцинкованном ведре с надписью «Для пола» была грязно-коричневой, непрозрачной, и тряпка оставляла за собой на полу грязные разводы. Уборщица даже не взглянула на посетителя, словно его тут и не было, продолжая с громом открывать и закрывать двери кабинок, чтобы протереть пол внутри. Ловко увернувшись от швабры, двигавшейся взад-вперед с бездушной размеренностью некоего несущего смерть механизма, наподобие маятника Эдгара По, Одинцов нырнул в кабинку и закрыл дверь перед носом уборщицы.

В дверь немедленно стукнули, и сварливый женский голос высказался в том смысле, что даже самый тупой дристун мог бы, кажется, сообразить, что ему со своими делами нужно залезть в кабинку, где уборка уже закончилась.

– Пардон, мамаша, – сдавленным голосом человека, который уже не властен над своим организмом, сказал двери Одинцов, – ничего не могу поделать.

– Ходят тут, – злобно проворчала старуха, – убирай за ними, а они только и знают, что гадить. Гадят и гадят, гадят и гадят…

Ворчание и шарканье швабры переместились в соседнюю кабинку, затем в следующую. Иван вынул из сумки сигареты, документы и деньги и рассовал все это по карманам. Теперь в сумке остались только пистолеты, предусмотрительно обернутые взятым на даче Машкова старым вафельным полотенцем. Одинцов застегнул сумку и поставил ее в уголок за мусорной урной, после чего с шумом спустил в унитазе воду и, на ходу поддергивая штаны, вышел из кабинки.

Мстительная уборщица мазнула тряпкой по его обуви, да так ловко, что даже Одинцов с его тренированными рефлексами едва успел увернуться. Он был внимателен и заметил, что за все время ворчливая старая кошелка ни разу не взглянула ему в лицо. Это было просто превосходно. Обернувшись от двери, он увидел, что старуха, продолжая размеренно возить по полу шваброй, приближается к только что покинутой им кабинке. Ему действительно повезло: даже сунувшись в сумку, уборщица вряд ли польстилась бы на такую добычу, как два пистолета.

В умывальной над раковинами мыли руки человек пять. Иван пристроился к свободному крану и, улучив момент, когда сразу два человека направились к выходу, присоединился к ним. Они покинули туалет все вместе; теперь, с учетом того, что сердитая бабуся не видела его лица, никто из здешнего персонала не смог бы с уверенностью сказать, кто именно подбросил в сортир сумку с оружием.

У выхода из здания вокзала бродили, заглядывая в глаза прохожим, отлавливающие потенциальных пассажиров таксисты. Иван взял машину, намекнул молодому разбитному водителю, что размер оплаты будет пропорционален скорости движения, и направился в аэропорт, все еще не зная, правильно ли поступает.

Примерно на полпути в кармане у него зазвонил телефон. Иван посмотрел на дисплей, где высветилась коротенькая надпись «Кук», и усмехнулся.

– Легок на помине, – сказал он и нажал клавишу соединения.