Кит подогнал машину к самому подъезду. Тормоза «уазика» скрипнули на весь двор, заставив рывшихся в помойке облезлых котов прижать уши и стремглав брызнуть в разные стороны. На третьем этаже немедленно зажглось окошко кухни, и Кит заметил, как шевельнулась клетчатая занавеска: супруга капитана не спала, поджидая мужа, которому вдруг ни с того ни с сего взбрела в голову блажь отправиться на ночную рыбалку. «Вот так оно и бывает, мысленно обратился к ней Кит. – Ты ему жизнь спасла, а он тебе даже спасибо не скажет. Да что спасибо! Ты и не узнаешь, что твой никчемный муженек сегодня уцелел исключительно благодаря тебе. Если б не ты, не знаю даже, сумел ли бы я удержаться…»

Привинченный над подъездом ртутный фонарь в побитом ржавчиной каплевидном колпаке, который, судя по его виду, еще помнил благословенные времена застоя, как ни странно, горел, заливая своим мертвенным зеленоватым светом буйные заросли каких-то цветов в палисаднике и растрескавшийся, испещренный выбоинами асфальт подъездной дорожки. Поэтому, когда Жигалов вышел из машины, держа в одной руке чехол с удочками, а в другой – полиэтиленовый пакет с презентованной Китом свежей рыбой, из окна кухни на третьем этаже он был виден как на ладони.

– Видишь, как удачно все складывается, – не преминул указать ему на это обстоятельство Кит. – Сразу видно, что человек вернулся не со свиданки, а с рыбалки – не на такси, а на «уазике» и не с помадой на воротнике, а с рыбой в авоське. Так что спать ты, Василий, сегодня уляжешься без предварительного допроса.

– Это как повезет, – кривя одутловатое лицо, проворчал Жигалов. – Свинья грязи найдет. Не к одному, так к другому привяжется. «В ванной плитка сыплется, а он рыбку удит!» – проскрипел Жигалов сварливым голосом и демонстративно плюнул на асфальт.

«Свинья ты неблагодарная, – подумал Кит. – Человек тебе жизнь спас, а ты еще и недоволен!» Впрочем, его собственный опыт семейной жизни, оставшейся, слава богу, в прошлом, свидетельствовал в пользу Жигалова. Потому что бывает, и нередко, что за спасение жизни человеку хочется вместо благодарности плюнуть в физиономию. Тут все зависит от того, какая она, жизнь…

– Ничего, ничего, – с усмешкой успокоил он Жигалова, – без этого тоже нельзя. Дисциплина, субординация – они и в семейной жизни нужны. Мужику присмотр требуется, это я по себе знаю. Знай себе терпи и кивай. Да свару затевать не вздумай – тебе выспаться надо, чтоб завтра был как огурчик.

Жигалов горестно покивал, вяло пожал протянутую из темноты воняющего бензином салона руку и нога за ногу поплелся к подъезду. Кит проводил его взглядом, дождался, пока дверь за следователем захлопнется, и включил передачу.

Ни на какую рыбалку он, разумеется, не поехал. Было полвторого ночи, когда он остановил машину возле рабочей столовки на окраине порта. Столовая работала круглосуточно, харчевались здесь в основном докеры и прочий портовый пролетариат, так что простецкий наряд Кита и его загорелая дочерна, обветренная физиономия не должны были привлечь к себе излишнее внимание. Отстояв короткую очередь, он взял себе тарелку холодного свекольника, порцию свиной поджарки с картофельным пюре, стакан сметаны и компот. Порции здесь были рассчитаны на портовых грузчиков, так что встать из-за стола голодным Кит не боялся.

С аппетитом уплетая грубые, но сытные столовские харчи, он уже не впервые задумался о том, зачем ему, собственно, деньги. Он мог спать где придется и есть что попало, не испытывая при этом ни малейшего дискомфорта. Более того, эта дешевая еда, что бы о ней ни болтали, нравилась ему куда больше, чем стряпня покойной супруги, не говоря уж о том, что после томительно долгого ожидания можно было отведать в дорогих ресторанах. Он был непритязателен в одежде и, хоть убей, не видел разницы между пестрой тряпкой из дорогого бутика и точно такой же, купленной у вьетнамца или таджика на вещевом рынке. Словом, к тому, что называется красивой жизнью, Кит вовсе не стремился; он не хотел вкалывать как проклятый, стремясь заработать гору денег, которые потом не будет знать, куда потратить. Он уже вдоволь насмотрелся на таких бедолаг – не олигархов, нет, но людей, очень недурно обеспеченных, – и не раз убеждался, что процесс траты денег для них сплошь и рядом оказывается куда более сложным и трудоемким, чем процесс их зарабатывания.

Вся эта затея с контрабандой была для него скорее игрой, способом подсыпать чуточку перчика в жизнь, которая с некоторых пор сделалась пресной и однообразной. Разумеется, деньги тоже имели значение, поскольку позволяли чувствовать себя свободнее. И все-таки главным была игра, в процессе которой Кит раз за разом доказывал всему миру, на что способен.

По профессии он был супермен – идеально запрограммированная и отлаженная боевая машина, способная выполнять задачи, обычному человеку представляющиеся заведомо невыполнимыми. Его сделали таким, и он был этим доволен до поры до времени, пока не осознал, что его превосходство над толпами обывателей ничего не дает ему лично. Он был морской дьявол, ниндзя в тельняшке, несущий разрушение и смерть призрак морских глубин, а окружающим было плевать на все это с высокого дерева. Шпаки, неспособные хотя бы пять раз подтянуться на турнике или проплыть жалкие сто метров, трусливые, робкие, не могущие постоять за женщину и даже за себя самих, по большому счету не имеющие права называться мужчинами, спокойно гребли миллионные прибыли и карабкались вверх по карьерным лестницам, занимая высокие посты. А гордый призрак глубин продолжал совершенствовать свою физическую форму и боевые навыки с одной-единственной целью – защищать их благоденствие, которого те не заслуживали. Какое-то время он еще пытался убедить себя, что защищает не их, а страну, но годы шли, и постепенно он понял, что они и есть страна, государство, а он, Кит, является для них всего-навсего сторожевым псом.

Смириться с этим Кит так и не смог. Другие смогли, а у него не получилось. Армейские психологи когда-то совершили ошибку, отобрав его для службы в элитном спецподразделении. Они, психологи, тоже были своего рода суперменами и, более того, волшебниками, ибо каждый день творили чудеса, соединяя, сплавляя воедино диаметрально противоположные, взаимоисключающие вещи и понятия. Они брали обычных людей и превращали их в роботов-убийц, способных, с одной стороны, беспрекословно повиноваться приказам, а с другой – трезво, конструктивно, а главное, правильно мыслить в самых экстремальных ситуациях. Но брак неизбежен в любой работе, и именно таким браком являлся Кит: мыслить в экстремальных ситуациях он научился превосходно, а вот послушного робота из него не вышло.

Пойдя против общества, человек с его профессиональной подготовкой способен на многое. Киту были по плечу куда более масштабные и прибыльные дела, чем банальная контрабанда вывезенных из Турции побрякушек. Он мог бы добывать и продавать иностранным разведкам стратегические оборонные секреты или сплавлять налево – скорее всего, бородатым мусульманским отморозкам – ядерные боеголовки. Ему ничего не стоило угнать атомную подлодку или даже большой ракетный крейсер – нашелся бы покупатель, а уж товар-то Кит раздобыл бы наверняка. Но он, как ни крути, оставался офицером, глубоко презирал предателей (как, впрочем, и всех остальных людей без исключения) и не желал подрывать обороноспособность страны.

Покончив со свекольником, он взялся за второе. Уминая липкое, как клейстер, сладковатое картофельное пюре с жирной свиной поджаркой, Кит представлял себе уединенный домик на берегу моря или хотя бы озера – неважно, лишь бы поблизости не было двуногих скотов, именующих себя людьми. Участок в несколько гектаров, колючая проволока по периметру и через каждые сто метров – табличка с грозной надписью: «Частная собственность, проход запрещен, стреляют без предупреждения». Моторная лодка, крепкая снасть, надежная, комфортабельная машина вместо дребезжащего «уазика», приобретенного после списания из военной комендатуры, – что еще нужно человеку, чтобы почувствовать себя равным Богу? Власть? Богатство? Да пропади они пропадом, от них ведь одни проблемы! Пусть суетятся те, кто помоложе, а Кит уже сыграл свою партию и намерен отдохнуть. Может быть, впереди его ждет другая игра, но только после паузы, продолжительность которой он определит сам. А сейчас нужно просто закончить то, что начато, и спокойно уйти в тень.

Мысли его вернулись к насущным делам. Жигалов пока не вызывал опасения – он был слишком крепко повязан с Китом и прекрасно об этом знал. Но существовали еще два болвана, которые не сумели справиться с пустяковым поручением и теперь загорали в госпитале, в хирургическом отделении, где трудился не покладая рук небезызвестный капитан-лейтенант медицинской службы Кукушкин. Попытка рассорить старых приятелей, похоже, потерпела неудачу; отбросив все подозрения, Одинцов объединился с доктором, и вдвоем они, судя по виденной на берегу картине, сумели отыскать раненого кавторанга. Несомненно, они уже обменялись информацией, и завтра же, с самого утра, Кукушкин возьмется за искалеченных Машковым конвоиров – либо сам, либо с привлечением следователя из военной прокуратуры. Другого следователя, не Жигалова, и следователь этот, надо думать, будет больше, чем Василий Степанович, заинтересован в установлении истины. Потому что благодарные пациенты доктора Кукушкина встречаются и там, в прокуратуре, и один из них, уж верно, не откажется принять участие в распутывании сложного дела, успешное раскрытие которого сулит ему продвижение по карьерной лестнице. Осмотрят грузовик, обнаружат, что никакого прокола шины не было, и примутся за вертухаев: зачем соврали да почему остановились, если машина была исправна? Они, конечно, будут изворачиваться до конца (кому же охота брать на себя убийство?), но с их куриными мозгами такая попытка заведомо обречена на провал. Расколют их в течение часа, а сказать они могут многое. В частности, им хорошо известно, кто такой Кит, как его зовут и где его найти, и, если они это скажут, на перроне московского вокзала его уже будут поджидать неулыбчивые мужчины в штатском. Конечно, самолетом было бы быстрее, но самолет – это, вопервых, регистрация паспортных данных всех пассажиров, а во-вторых, досмотр багажа. Так что самолет автоматически отпадает, и думать на эту тему – только время впустую тратить…

Он залпом допил компот и вышел из прокуренной, душной столовки в мягкую, бархатную ночь. В порту сияли прожекторы, мерцали голубые звезды электросварки, дребезжали звонки подъемных кранов, завывали моторы, лязгал металл и зычно перекликались такелажники. Откуда-то долетел басистый гудок корабельной сирены; мимо, громыхая плохо закрепленными бортами, проехал в сторону порта порожний грузовик. Кит вытряхнул из пачки сигарету и сунул ее в зубы.

– После сытного обеда по закону Архимеда, чтобы жиром не заплыть, надо срочно закурить, – ни к кому не обращаясь, продекламировал он и чиркнул зажигалкой.

Подсвеченный фонарями сигаретный дым на фоне черного ночного неба смотрелся красиво. Рассеянно любуясь его извивами, Кит в последний раз взвесил все «за» и «против». Волнения не было, не говоря уж о страхе: ему предстояла простая работа, которую он умел делать гораздо лучше, чем все, кому мог ее поручить, вместе взятые.

Кит нисколько не кривил душой, когда вразумлял Жигалова по поводу того, что такое убийство. Он действительно считал убийство тяжким грехом, за который, вполне возможно, после смерти придется ответить перед небесным судом. Чисто технически убить человека для Кита было немногим сложнее, чем прихлопнуть таракана, но это ничего не меняло. Он убивал только тогда, когда считал это целесообразным, и истории о десятках нанесенных жертве вкривь и вкось ножевых ранений – из-за ничтожной суммы денег, из-за бабы, которую не удалось поделить, а то и просто так, от нечего делать, по пьянке – не вызывали у него ничего, кроме брезгливого недоумения. И таких людей защищают, неся круглосуточное боевое дежурство, авиация, армия и флот? Это их грешно убивать?

Кит знал, что скажет в свое оправдание, если ему и впрямь доведется отвечать перед высшим судом. «Господи, – скажет он судье, – на все твоя воля! Не спорю, человека убить – грех смертный, непростительный. Ну, так ты сначала покажи мне его, человека, – ткни пальцем и скажи: ни-ни! А то наплодил уродов… Да ты погляди на них сперва! Поглядел? И вот скажи, пожалуйста, как их, таких, не убивать?»

Докурив, он растер окурок подошвой по сухому асфальту, оставив на нем смазанную черную полосу, похожую на след упавшего метеорита, и забрался в пропахшую дешевым бензином и дорогими сигаретами кабину «уазика». При этом Кит испытал что-то вроде легкой грусти: ему предстояла одна из последних поездок на этой машине, верой и правдой служившей ему на протяжении долгих десяти лет. Машина была старая, капризная и больше любила стоять в ремонте, чем ездить, но Кит к ней привязался и считал ее едва ли не единственным своим другом – ненадежным и склонным к предательству, как все друзья, но все-таки дорогим и близким сердцу.

Ночь неумолимо катилась к концу, небо на востоке уже посветлело, предвещая скорый рассвет, когда потрепанный «уазик», на дверце которого еще сохранилась надежно похороненная под слоями краски надпись «Военная комендатура», пронзительно скрипнув тормозными колодками, остановился в тихом переулке неподалеку от военного госпиталя. Небольшая спортивная сумка со всем необходимым лежала на заднем сиденье. Кит собрал ее заранее, когда еще не знал, каким будет окончательное решение по поводу тех двух насекомых в погонах, что отдыхали сейчас на больничных койках, сладко посапывая в ожидании скорого завтрака. Распаковать сумку, как и запаковать, – пара пустяков, зато, когда понадобилось, она оказалась под рукой.

В самый глухой предрассветный час, когда сон наиболее крепок, через кирпичную ограду госпиталя легко и беззвучно перемахнула быстрая тень. Густые кроны парковых деревьев надежно укрыли ее от посторонних взглядов. Проскользнув между стволами, тень остановилась на границе освещенного пространства, изучая обстановку.

Вокруг царили тишина и спокойствие. Железные въездные ворота КПП были заперты наглухо, сильный фонарь освещал площадку перед ними и пустое крыльцо караулки. В ее окне тоже горел свет, но Кит по многолетнему опыту знал: уж что-что, а горящая прямо над головой электрическая лампочка – это последнее, что может помешать военнослужащему срочной службы дрыхнуть без задних ног, особенно если он находится в карауле.

Одним стремительным броском преодолев освещенное пространство, он прижался лопатками к шершавой кирпичной стене в полуметре от пожарной лестницы. Расположенное на втором этаже окно туалета хирургического отделения было приоткрыто, как по заказу. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: ночи стояли жаркие, и фасад госпиталя, как и любого обитаемого здания в городе, был испещрен черными прямоугольниками распахнутых окон, форточек и фрамуг. Кое-где эти проемы были закрыты грязными москитными сетками, но в сортире такая роскошь отсутствовала, и это было на руку Киту.

Подпрыгнув, он ухватился за нижнюю перекладину лестницы и легко подтянулся, как обычно получив удовольствие от своей превосходной физической формы. Ловко, как большая обезьяна, взбежав по перекладинам, он без проблем проник в окно, огляделся, поставил сумку на подоконник и раздернул «молнию». Рука с выбитой на тыльной стороне ладони татуировкой – веселый кит, пускающий похожий на зонтик фонтанчик, – последовательно извлекла из сумки белый медицинский халат, шапочку и марлевую маску. На самом дне сумки тускло блеснул вороненый металл.

Кит уже застегнул халат и как раз пристраивал на бритую голову круглый докторский колпак, когда в туалете неожиданно вспыхнул свет. Он сделал движение в сторону кабинок, но дверь уже начала открываться, и он остался на месте.

В туалет, шаркая клеенчатыми тапочками, сонно моргая и придерживая одной рукой сползающие пижамные штаны, вошел грузный коренастый мужчина с заспанным усатым лицом. Между полами распахнутой пижамной куртки выпирало круглое, обтянутое полосатой тельняшкой брюхо. Кит знал этого человека; он был интендантом и ни разу в жизни не выходил в море, так что тельняшка шла ему как корове седло. «Не повезло, – подумал Кит, увидев знакомое лицо. – Ну, тут уж ничего не поделаешь. Видно, так на роду написано…»

– Не спится, доктор? – зевнув, равнодушно поинтересовался интендант, в первое мгновение заметивший только белый халат. Он взялся за дверную ручку ближайшей кабинки, но вдруг, будто что-то вспомнив, обернулся. Глаза его удивленно округлились. – Ба! – воскликнул он. – Какими судьбами?

– По делу, – сообщил ему Кит, вынул из сумки оснащенный длинным глушителем «стечкин» и нажал на спусковой крючок.

Стрелял он без промаха, и попасть в цель для него всегда было не труднее, чем ткнуть в нее пальцем. Интендант с глухим шумом завалился в кабинку, так что снаружи остались только ноги в казенных пижамных штанах и клеенчатых тапочках. Эти ноги пару раз судорожно дернулись и замерли. Кит заглянул в кабинку и удовлетворенно кивнул: контрольного выстрела не требовалось, пуля вошла в лоб точно над переносицей. Глаза покойника, по-прежнему удивленно вытаращенные, глядели в покрытый желтоватыми разводами потолок, на жирном волосатом запястье негромко стрекотали дорогие часы в позолоченном корпусе.

Кит натянул на лицо марлевую повязку и, держа удлиненный набалдашником глушителя пистолет стволом вниз в опущенной руке, вышел из туалета в пустой, озаренный сумеречным светом синих ночных ламп коридор. За столом дежурной сестры под включенной настольной лампой дремала над раскрытой книгой немолодая женщина с пышными формами основательно раздобревшей секс-бомбы и хорошо заметными черными усиками над верхней губой. Когда Кит проходил мимо стола, она проснулась и подняла голову. Кит выстрелил, не замедляя шага, и Аврора Игоревна обмякла на стуле, приняв прежнюю позу человека, задремавшего во время ночного дежурства.

Из разговора с Жигаловым Кит знал, что интересующие его особи помещены в отдельный бокс. Сделано это было в интересах так называемого следствия, но это был как раз тот случай, когда интересы следствия полностью совпадали с интересами Кита: те, кто запер прапорщика Павлюка и его напарника вдвоем, отдельно от остальных пациентов, не могли бы сделать ему лучшего подарка, даже если бы старались. Конечно, Киту ничего не стоило пройти через любую охрану, как горячий нож сквозь масло, истребить в госпитале все живое и невредимым убраться восвояси, но это было бы чересчур с любой точки зрения.

Охраны у двери бокса не оказалось. «Раздолбаи», негромко проговорил Кит, повернул ручку и толкнул дверь. В уши ударил густой храп, а в ноздри – не менее густой запах несвежего дыхания. Храпел прапорщик Павлюк, который из-за своей гипсовой брони был лишен возможности ворочаться в кровати и потому спал на спине. Второе насекомое дрыхло на животе, подсунув под тощую госпитальную подушку согнутую в локте руку, в позе, которая становится привычной исключительно в казарме и от которой люди потом не могут отвыкнуть всю оставшуюся жизнь.

Кит начал с прапорщика – не потому, что тот больше знал, а просто потому, что не выносил храпа. Храпел Павлюк от души, производимые им звуки напоминали рокот работающего на холостых оборотах танкового движка, так что выстрела не услышал даже Кит. Пистолет коротко дернулся у него в руке, затвор выбросил дымящуюся гильзу, и храп оборвался на середине вдоха. Гильза еще с характерным звоном прыгала по кафельному полу, а Кит уже выстрелил снова, и тощая госпитальная подушка в сероватой казенной наволочке, помещенная между щекой и локтем водителя автозака, в мгновение ока окрасилась алой кровью.

Кит подобрал обе гильзы и, отвернув полу белого медицинского халата, сунул их в карман брюк. Он был слегка разочарован. Его ощущения в данный момент были сродни ощущениям заядлого геймера, который, приобретя широко разрекламированный компьютерный шутер, обнаружил, что новая игрушка для него чересчур примитивна и проста: игровые ситуации легко просчитываются на пять ходов вперед, монстры тупы и неповоротливы, и отстреливать их пачками – пустая трата времени.

Из госпиталя он выбрался тем же путем, которым в него проник, – через окно туалета, по пожарной лестнице и далее через тенистый парк с асфальтированными дорожками, клумбами и скамейками, на которых в дневное время ходячие больные вдыхали кислород. Ночная тьма редела буквально на глазах, уступая место серым предрассветным сумеркам, но Кита это не беспокоило: он любил действовать в ограниченных временных рамках, потому что это усложняло задачу и, следовательно, приносило больше удовлетворения в случае успеха.

Легко забросив свое послушное тело на гребень кирпичного забора, он задержался, потому что услышал, как за воротами КПП просигналил какой-то автомобиль. Сидя верхом на стене, Кит обернулся и увидел, как в медленно распахнувшиеся ворота вкатился хорошо знакомый ему «лендровер».

– Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит, вполголоса продекламировал Кит и спрыгнул с забора.

Через минуту он уже сидел за рулем «уазика», а еще через три остановил машину напротив будки уличного таксофона.

– Алло, милиция? – сказал он в трубку, набрав знакомый с детства номер. – Говорит аноним. В военном госпитале четыре трупа с огнестрельными ранениями. Убийца предположительно капитан-лейтенант военно-медицинской службы Кукушкин. Всего доброго, приятного вам дежурства. Я тебя научу Родину любить, щенок, – добавил он, нажатием на рычаг прервав соединение, и стал по памяти набирать новый номер.

Дозвонившись и услышав в трубке хриплое со сна «алло», он отдал собеседнику распоряжение, которое в корне противоречило всему, что он недавно говорил Жигалову и в чем был твердо убежден еще полчаса назад.

Такая резкая перемена планов была целиком в его стиле: Кит всегда чутко прислушивался к своей интуиции, и такие вот внезапные, спонтанно принятые решения не единожды спасали ему жизнь, не говоря уже о таких мелочах, как свобода или денежные сбережения.

Закончив недолгий разговор, Кит повесил трубку на рычаг и вернулся за руль. «Уазик» немного поквохтал стартером, рыкнул, выплюнув из выхлопной трубы облако сизого дыма, и, неохотно набирая скорость, покатился в сторону центра.

* * *

Наученный горьким опытом, Одинцов не стал делать поспешных выводов. Он уже убедился, что каждая версия нуждается в тщательной проверке, а потому не рискнул вламываться к соседу посреди ночи. Помимо всего прочего, его остановила мысль о том, что Павел Андреевич Зимин – не простой обыватель, а бывший спецназовец, человек-лягушка, которому довелось побывать в горячих точках, откуда люди обычно привозят весьма специфические привычки. Одной из них является привычка держать под подушкой заряженный пистолет, и Одинцову вовсе не улыбалось получить дырку в шкуре за здорово живешь – просто потому, что он кого-то неожиданно разбудил.

Когда они выбрались из грота, который Иван назвал «Машкиным бункером», а Кук – бобровой хаткой, было полвторого ночи. Спать Одинцову совсем не хотелось, занять себя до утра было нечем, и он великодушно отпустил капитана Кука в город, заявив, что с удовольствием прогуляется пешком. От места, где сообразительный Машка сбросил с обрыва автозак, до дачного поселка было километров пять или чуточку больше – плевое расстояние для человека в приличной физической форме. Поначалу Иван хотел преодолеть это расстояние бегом, но потом передумал: ночка у него выдалась еще та, он вдоволь наплавался взадвперед по узкому подводному коридору и изрядно устал. К тому же спешить было решительно некуда, на ночной дороге он был один-одинешенек, а значит, не имел никакой необходимости надрываться.

Пару раз споткнувшись и потратив не менее пяти минут на поиски слетевших с ноги шлепанцев, он разулся, сунул шлепанцы под мышку и пошел босиком. Проселочная дорога призрачно белела в лунном свете, не успевшая остыть пыль ласкала ступни. Стрекот цикад наплывал из темноты плотными, почти физически ощутимыми волнами, запахи степи и моря щекотали ноздри. Небо было усыпано крупными южными звездами, окруженная туманным ореолом луна светила, как аэродромный прожектор, и оставалось только пожалеть, что такая романтическая обстановка пропадает даром ввиду отсутствия симпатичной особы женского пола.

Иван неторопливо шел проселочной дорогой, что, лениво изгибаясь, пролегла между темными возвышенностями, время от времени поддергивал оттягиваемые книзу тяжестью заряженного пистолета и фонарика шорты и не испытывал каких-то особенных эмоций. После того как стало ясно, что приемный сын Машкова Виктор был замешан в контрабанде золотых побрякушек и, скорее всего, являлся убийцей старшины второй статьи Лопатина, чувства Ивана Одинцова словно заморозили – он уже не ощущал ни обиды, ни страха, ни ярости, ни желания отомстить. Осталась только решимость любой ценой выполнить задачу, которую поставила перед ним сама жизнь.

Холодно и отстраненно он размышлял о том, что Зимин, скорее всего, является именно тем человеком, который затеял всю эту кровавую кутерьму. Круг подозреваемых изначально был довольно широк, но теперь он предельно сузился. Павел Андреевич Зимин, боевой пловец с большим стажем, сосед Машкова по даче, балагур, хлебосол, неисчерпаемый кладезь увлекательных историй и анекдотов из военно-морской жизни, подходил на роль главного злодея не хуже и не лучше, чем Юрий Машков или капитан Кук. И, если с двумя последними Ивану с некоторых пор все стало более или менее ясно, фигура отставного кавторанга Зимина постепенно представала перед ним в новом, довольно странном свете. Даже неприятное впечатление, произведенное на Ивана штабом отряда, теперь получило объяснение. С первого взгляда было видно, что данную войсковую часть беззастенчиво обворовывали на протяжении долгих лет. Машков, совсем недавно принявший командование, делать этого не мог по определению, а стало быть, все претензии следовало предъявлять бывшему командиру части – капитану второго ранга Зимину.

С точки зрения Ивана Одинцова, это было не столько предосудительно, сколько странно и непонятно: какого черта, в самом деле?! Ему что, жить не на что? Сменить честь военно-морского офицера на денежные знаки – это что, такая выгодная сделка? Это был, пожалуй, самый главный вопрос, который Иван хотел задать Зимину, если окажется, что вся эта затея с контрабандой – дело его рук.

Сложнее было думать о том, что они станут делать, если выяснится, что Зимин невиновен. Тогда останется только Жигалов, из которого придется вытрясать правду всеми мыслимыми и немыслимыми методами. Но главарь шайки, похоже, знает о каждом их шаге едва ли не загодя и, несомненно, примет меры – например, прикончит товарища капитана в каком-нибудь темном углу по дороге домой.

Сделав над собой усилие, Иван выбросил из головы эти мысли, поскольку не любил гадать на кофейной гуще. У него возникло сильнейшее желание просто пойти к Зимину – постучать в дверь, извиниться за поздний (или скорее ранний) визит и выяснить все прямо на месте.

Дорога обогнула очередной холм. Близился восход солнца, непроглядная ночная темень начала потихонечку сменяться серыми предрассветными сумерками, и, одолев поворот, Одинцов увидел впереди бесформенное темное пятно садовой зелени, кое-где прорезанное искорками электрического света и смутно белеющими во мраке стенами дачных домиков. Представив себе уютную кухню Машкова, Иван не сумел вовремя остановиться и вслед за кухней представил постель – удобнейшую полуторку с мягким матрасом и подушкой в чистой, крахмальной наволочке. Длинная пешая прогулка успокоила расходившиеся нервы, возбуждение схлынуло, и он вдруг осознал, что вздремнуть минуток шестьсот или хотя бы триста – не такая уж плохая идея.

Не замедляя шага, он сладко зевнул и потянулся всем уставшим за долгий и трудный день телом. Пляжные тапочки, о которых он совершенно забыл, выпали у него изпод мышки и с глухим двойным шлепком упали на дорогу. Чертыхнувшись, Одинцов нагнулся за ними, и в это самое мгновение на склоне холма в полутора десятках метров от дороги блеснула короткая вспышка. Над дорогой прокатился звук пистолетного выстрела, и пуля, просвистев над головой, с треском ударилась о лежащий в траве у обочины камень.

Вторая пуля взметнула облачко пыли в том месте, где только что стоял Иван. Приподнявшись на одно колено после стремительного кувырка в сторону, который Одинцов сделал раньше, чем успел осознать происходящее, он выстрелил в ответ, только теперь заметив, что пистолет уже у него в руках. Стрелял он почти наугад, не видя мишени, в то место на склоне, где заметил вспышку, но, судя по всему, выпущенная им пуля легла очень близко к цели. Наверху раздался испуганный возглас, со стуком покатился потревоженный камень, и на фоне светлеющего неба мелькнула сгорбленная тень. Одинцов выстрелил, и человек остановился на бегу, прогнув спину и на мгновение замерев в позе гимнаста, только что совершившего соскок с турника. Потом он упал; вторая тень, выпалив навскидку и промазав на добрых три метра, черной молнией перевалила гребень холма и исчезла из вида раньше, чем Иван успел выстрелить.

Он бросился вдогонку, но почти сразу остановился, больно ударившись босой ногой о притаившийся в сухой траве камень. На противоположном склоне холма затрещал и сразу же бешено взревел двигатель резко рванувшего с места мотоцикла. Звук быстро удалился, и вскоре Иван увидел вдалеке, вне досягаемости пистолетной пули, скачущее по ухабам пятно света от мотоциклетной фары. Мотоцикл без приключений выбрался на дорогу и на бешеной скорости умчался в сторону дачного поселка. Искать его там, естественно, не имело смысла: вряд ли мотоциклист после такого приключения рискнет остаться в поселке. Скорее всего, он выскочит на новое шоссе и уже через двадцать – тридцать минут будет в городе, где и растворится без следа.

Разыскивая разлетевшиеся по дороге шлепанцы и ругая себя за то, что совсем расслабился и вышел из дома в такой неподходящей обуви, Иван призадумался. Было ясно, что мотоцикл с двумя незадачливыми стрелками прибыл сюда той же дорогой, которой только что убыл. Ответить на вопрос, как они сюда попали, было легче легкого; гораздо труднее было понять другое: почему они здесь оказались, как узнали, что кап-три Одинцов появится именно здесь и именно в этот глухой предрассветный час?

Иван на всякий случай старательно, не пропуская ни одного шва, ощупал немногочисленные предметы одежды, что были на нем в данный момент. Чувствовал он себя при этом примерно так же, как культурный, просвещенный, на словах не признающий суеверий человек, принародно плюющий через левое плечо и осеняющий себя крестным знамением при встрече с черной кошкой. Разумеется, никаких микрофонов ни на тельняшке, ни в шортах не обнаружилось. Их там и не могло быть, потому что навесить их на Ивана в течение последних полутора – двух суток мог бы разве что Кук, а Куку это было ни к чему: он и так знал, куда направляется и что намерен делать Одинцов. Больше этого не мог знать никто, и Ивану это не понравилось.

Он похлопал себя по карманам, но телефон, как это часто случалось, остался на даче: эта штуковина звонила так редко, что Иван ее постоянно где-нибудь забывал. А было бы недурно прямо сейчас позвонить Куку и сообщить, что его хитроумный план провалился, что он выдал себя с головой и что голову эту ему вскорости отвинтят.

Тут он вспомнил про оставшегося в гроте беспомощного Машку и сделал движение, будто намереваясь опрометью броситься назад. Остановило его простенькое соображение: если Кук хотел убить кавторанга, он мог сделать это сто раз, пока некий капитан третьего ранга совершал свою романтическую пешую прогулку под звездами.

Но если организатором покушения был не Кукушкин, оставалось только поверить в черную ворожбу, магические кристаллы и чтение мыслей на расстоянии – словом, во все то, во что Иван Одинцов никогда не верил и верить не собирался.

В сереньком предутреннем сумраке он отыскал свои шлепанцы, обулся и с пистолетом в одной руке и фонариком в другой стал осторожно подниматься по склону.

Человек, которого он подстрелил, лежал на спине в каком-нибудь десятке метров от вершины холма. Он был мертв, как кочерга, и невидящий взгляд его открытых глаз был устремлен туда, где вскоре должно было подняться солнце. Судя по этому взгляду, умер он мгновенно, и Одинцов чертыхнулся про себя: впервые за все это время столкнувшись лицом к лицу с реальным противником, он своей рукой уничтожил уникальную возможность потолковать с противником по душам.

Предутренние сумерки скрадывали черты лица убитого, превращая его в лишенную деталей сероватую маску с темными провалами глазниц и оскаленного рта. Иван осветил это лицо фонариком и хмыкнул: что ж, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Человек этот был ему не то чтобы знаком, но видел его Одинцов не впервые. Он напряг тренированную память профессионального диверсанта, и перед мысленным взором, будто наяву, встала яркая, живая картинка: он поднимается по крутой тропке на обрыв, пересекает участок Машкова и видит на крыше веранды Зимина вот этого типа – голого по пояс, загорелого, с какойто татуировкой на плече, в выгоревшем добела кепи, в рабочих перчатках и с молотком в руке, приколачивающего лист шифера взамен пришедшего в негодность. Солнце ярко светит с безоблачного, полинявшего от жары неба, свежий шифер резко выделяется на более темном фоне крыши; внизу, у приставной лесенки, стоит, задрав голову, еще один рабочий, белобрысый парень лет двадцати пяти, а в калитку входит хозяин, неся в руке предательски позвякивающий полиэтиленовый пакет…

Иван опустился на корточки и, подсвечивая себе фонариком, обнажил левое плечо убитого. Татуировка была тут как тут – грудастая русалка, с обольстительной улыбкой обнимающая большой адмиралтейский якорь. Кивнув – ну конечно, об ошибке речи быть не может, – Одинцов подобрал лежащий в полуметре от тела пистолет. Это оказался девятимиллиметровый «вальтер Р38» – оружие, прославившее себя не столько в годы Второй мировой, сколько в последовавшие за ней мирные десятилетия. По силе и точности боя этот раритет значительно превосходил «макаров», и Иван удовлетворенно хмыкнул, обнаружив, что в магазине осталось еще целых семь патронов. Вороненый корпус пообтерся и стал сизым от долгого употребления, но даже при самом тщательном осмотре Иван не обнаружил ни единого пятнышка ржавчины.

Отыскав на склоне неглубокую промоину, он оттащил туда тело, а потом вернулся на дорогу и проверил качество работы. Промоина с дороги была почти не видна, и ничего, что могло бы привлечь внимание случайного прохожего, из нее не торчало.

Было уже настолько светло, что он смог отыскать и забросить в придорожную траву обе свои гильзы. Осознав, что утро уже не за горами, Иван понял, что нужно поторапливаться. Старые шорты Машкова отличались обилием карманов – было их не то восемь, не то девять штук, Иван все никак не мог их толком пересчитать, – но ни один из них не предназначался для ношения пистолета. Поэтому Одинцов, должно быть, являл собой довольно любопытное зрелище – полуодетый, с фонарем в руке и с торчащими из карманов пистолетными рукоятками. В таком виде ему предстояло пересечь половину густонаселенного ввиду летнего времени дачного поселка, где обитала масса пенсионеров, которым вечно не спится и которые, не забывая жаловаться то на слух, то на зрение, всегда слышат, видят и подмечают куда больше, чем следовало бы.

По дороге, которая, к счастью, была уже совсем недалекой, он снова попытался понять, каким образом наемные убийцы вышли на его след. Если отбросить версию о том, что их нанимателем являлся Кук, а заодно с ней и антинаучные штуки наподобие телепатии и ясновидения, оставалось одно: некто, проезжая по дороге в то время, когда они с Куком торчали в гроте, заметил и узнал брошенный на краю обрыва «лендровер». Значит, этот некто не только хорошо знал доктора Кукушкина, но и был прекрасно осведомлен о том, что кап-три Одинцова в данный момент на даче Машкова нет. Дальнейшее было тривиально, как блин, и Одинцов знал только одного человека, который полностью удовлетворял перечисленным условиям.

«Вряд ли старый хрыч спит, – подумал он, почти бегом приближаясь к окраине поселка. – Ему уже наверняка доложили, что покушение не удалось, и он, скорее всего, встретит меня во всеоружии. Так что разбудить его, пожалуй, можно не бояться…»

Вскоре он уже стоял под сенью невысоких абрикосовых деревьев, что росли на газоне вдоль низенького штакетника, который разделял участки Зимина и Машкова. За то время, что жена Машкова гостила у матери в далеком Новосибирске, а ее муженек со товарищи играл в частных сыщиков, газон успел основательно зарасти и пожелтеть без регулярного полива. Ощущая прикосновения жесткой травы к голым лодыжкам, Иван подумал, что эта история с контрабандным золотом дорого далась не только газону, но и всем, кто оказался в нее втянутым. Больше всех досталось, конечно же, Машке – потому, очевидно, что он больше остальных мешал соседу. Ну, и еще потому, наверное, что занял оставленный Зиминым пост командира отряда. Это должно было вызывать у отставного кавторанга не только вполне понятную ревность, но и определенные опасения: разобравшись в положении, Машка мог заподозрить его в банальном воровстве. Увы, Машка, похоже, ничего не заподозрил, а если заподозрил, то Зимину, который почти все время находился рядом, удалось заговорить ему зубы. Но Павел Андреевич наверняка понимал, что это ненадолго. Вот дальновидный отставник и постарался, устраивая свои темные делишки, заодно стереть с лица земли своего преемника. И он в этом почти преуспел…

Солнце еще не показалось над восточным горизонтом, но было уже совсем светло. С того места, где стоял Иван, был хорошо виден увитый плетями виноградных лоз навес, под которым обычно скучал потрепанный, с брезентовым верхом «уазик» Зимина, приобретенный им еще до выхода в отставку. Машину Зимин купил после того, как ее списали из военной комендатуры, и с тех пор, по его собственным словам, проводил больше времени под открытым капотом, а то и под днищем, чем за рулем. Сегодня, однако, машина под навесом отсутствовала, из чего следовало, что Зимина, скорее всего, нет дома.

Подумав, Иван решил, что из этого вообще много чего следует. На треснувшем ветровом стекле «уазика» красовалась выгоревшая почти добела наклейка, свидетельствовавшая о том, что последний техосмотр машина прошла пять лет назад. По словам самого Зимина, с тех пор он даже не пытался представить данный драндулет для осмотра – это было бесполезно – и, выезжая за пределы поселка, старательно держался в стороне от бойких трасс, где существовал риск нарваться на проверку документов. Следовательно, если Зимин на ночь глядя отправился в город, ехал он старым проселком и мог видеть на берегу «лендровер» Кукушкина.

Уже понимая, что опоздал, Одинцов все же поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Ответа, как он и ожидал, не последовало. Тогда Иван повернул ручку и толкнул дверь. Дверь послушно распахнулась настежь. Зимин не раз во всеуслышание заявлял, что не запирает дверь дачи, поскольку не видит в этом смысла: брать внутри все равно нечего, а для вора замок – не преграда. Пусть лучше беспрепятственно войдет и вынесет из дома пару кастрюль, полбатона колбасы и бутылку водки, зато после не придется возиться со сломанной дверью и выбитыми окнами…

Внутри дачи, как всегда, царили флотский порядок и почти медицинская чистота. Одинцов зашел сюда всего второй раз, и теперь, когда рядом не было сыплющего прибаутками хозяина, поразился тому, насколько безликим выглядел интерьер. По-прежнему висевшая на стене фотография покойной супруги Павла Андреевича служила единственным напоминанием о хозяевах. Все остальное – домотканые половички, льняные скатерти, вязаные салфетки, старая мебель и древний черно-белый телевизор в корпусе из полированной древесно-стружечной плиты могло принадлежать кому угодно или вообще никому. Такого барахла навалом на любой небогатой даче, куда годами свозится все, чему уже не осталось места в городской квартире, и Ивану было трудно отделаться от ощущения, что вокруг него не обжитой дом, а мастерски выполненная театральная декорация.

Он обшарил дачу от чердака до подвала, заглянул во все уголки. На это ушло полчаса, и это были полчаса, потраченные впустую, – ни самого Зимина, ни каких-либо свидетельств его преступной деятельности Одинцов так и не обнаружил.

Когда он снова вышел на крыльцо, восходящее солнце уже окрасило белевшую напротив стену Машкиной дачи в теплый розоватый цвет. Иван закурил конфискованную в доме Зимина сигарету и через сад двинулся восвояси: нужно было найти телефон и позвонить Кукушкину, который к этому времени, возможно, успел расколоть своих пациентов.