Было уже за полночь, когда Кит остановил «уазик» в чистом поле, посреди малоезжей, заброшенной, постепенно приходящей в полный и окончательный упадок проселочной дороги. Тормоза отечественного внедорожника громко скрипнули; Кит заглушил двигатель, погасил фары и с треском затянул ручной тормоз. Ночь выдалась лунная, и, даже не включая фару-искатель, они смогли разглядеть, как вдалеке, у самого обрыва, поблескивают в лунном свете стекла какого-то автомобиля. Поодаль виднелся горбатый силуэт двухместной палатки, но пламени костра, которое было бы здесь вполне уместно, нигде не наблюдалось.

При виде машины и палатки у Жигалова немного отлегло от сердца: он, грешным делом, побаивался, что Кит решил урезать его долю до единственной, но зато меткой пули девятимиллиметрового калибра, а то и до банального удара ножом. Впрочем, такая возможность не исключалась и теперь, и следователь военной прокуратуры Жигалов не спешил выпускать скользкую от пота рукоятку пистолета, который прятал в кармане брюк. Разумеется, он все еще был нужен Киту: беглого кавторанга Машкова до сих пор не поймали, а Кокорин, сидя в СИЗО, не торопился давать нужные показания. Так что в рамках действующего плана капитан Жигалов действительно был Киту необходим.

Но Кит – это Кит, с ним ничего нельзя знать наперед. Возможно, столкнувшись с неожиданным упрямством молодого матроса и проворством уже почти сброшенного со счетов кавторанга, он измыслил какую-то новую комбинацию, в которой для капитана Жигалова не нашлось места. Почему бы и нет? В конце концов, у Кита есть основания считать, что Жигалов его подвел, а раз так, зачем он нужен? В расход его, и вся недолга!

– Я же говорил, – с удовлетворением произнес Кит, кивая в сторону берега. – Вот они, голубчики.

– Почему ты так уверен? – спросил Жигалов. – Мало ли кто решил порыбачить.

– Не самое удобное место для рыбалки, – заметил Кит. – Уж ты мне поверь, я в этом толк знаю. И потом… —Он замолчал и, перегнувшись через спинку, принялся с шорохом и невнятным бормотанием искать что-то на заваленном разнообразным барахлом заднем сиденье. Что-то с шумом съехало на пол, тяжело толкнувшись в спинку сиденья, и Жигалову сразу вспомнилась небрежно брошенная поверх груды вещей свернутая надувная лодка. С негромким, почти мелодичным перестуком посыпались потревоженные удочки, и Кит наконец сел нормально, держа в руках какой-то футляр. – Полюбуйся, – слегка задыхаясь, предложил он и, вынув из футляра, сунул Жигалову в руки какой-то предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся прибором ночного видения, снятым, судя по некоторым признакам, с танка или бронетранспортера. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Недоверчиво покосившись на него, Жигалов все-таки взял ночной прицел и прильнул глазом к окуляру. Пока он, отвернувшись к окну, вертел рубчатые колечки настройки, Кит смотрел на его незащищенную спину и задумчиво поглаживал в кармане рукоятку пружинного ножа. Жигалов, этот осел в погонах, безумно надоел ему своей бестолковостью и неспособностью довести до конца даже самое пустяковое дело. «Зато деньги требовать не забывает, – с раздражением подумал Кит. – Попроси его воздух испортить, он и за это косарь зелени заломит…»

Да, сунуть перо под лопатку этому индюку было бы сущим наслаждением, но Кит действительно нуждался в услугах капитана, хотя и не так сильно, как тому представлялось. Жигалов прикрывал его тыл, и до благополучного завершения операции следовало повременить с убийством. А когда операция завершится, Киту будет уже все равно, жив уважаемый Василий Степанович или, может, помер…

– Ты жене-то что сказал? – на всякий случай спросил он.

– Что еду на рыбалку, – не оборачиваясь, ответил капитан. – С тобой.

«Вот сволочь», – едва не сказал Кит, но сдержался. Разумеется, Жигалов доверял ему не больше, чем он сам доверял Жигалову, и, отправляясь на эту ночную прогулку по глухим, безлюдным местам, капитан как мог постарался себя обезопасить. «Хорош бы я был, если б и впрямь пырнул его ножиком», – подумал Кит, отдавая должное предусмотрительности партнера. На языке у него вертелось сердитое замечание: дескать, не стоило лишний раз афишировать наши отношения, – но и тут Кит почел за благо промолчать. Об их знакомстве знали все, кому это могло быть интересно; секретом было не их знакомство, а деловое партнерство, а помалкивать о последнем хватало ума даже у такого безмозглого индюка, как Вася Жигалов.

Отрегулировав резкость, Жигалов разглядел в прицел знакомые угловатые формы и характерные, скругленные по углам окошечки в крыше, издавна служащие отличительной чертой знаменитых английских внедорожников. Там, над обрывом, стоял «лендровер» Кукушкина – машина, один вид которой неизменно портил настроение завистливому капитану. Наведя на «лендровер» перекрестие прицела, Жигалов остро пожалел о том, что прицел существует сам по себе, отдельно от танковой пушки. А как было бы славно одним метким выстрелом разнести на куски этот дорогущий сундук с титановыми колесами! И костерок получился бы недурственный, а то какая же рыбалка без костерка?

– Что-то их нигде не видно, – продолжая разглядывать пустой бивак через инфракрасный прицел, заметил он. – И огонь не горит… Спать, что ли, легли? Или в самом деле рыбачат?

– Темновато для рыбалки, – возразил Кит. – А спать… И что ты за человек, Жигалов? У тебя друзья-то есть?

– Конечно, – сказал капитан и, опустив прицел, удивленно покосился на собеседника. – Как у всех.

– «Как у всех» – это не друзья, а собутыльники, сказал Кит. – В лучшем случае приятели. А друзей у тебя, Вася, нет, иначе тебе бы и в голову не пришло, что люди могут устроить пикничок на природе, нажраться водки и завалиться спать рядом с местом, где предположительно погиб их лучший друг. Хороши поминки! Особенно если учесть, что тело так и не нашли…

– Я думаю, он все-таки погиб, – сказал Жигалов, решив для пользы дела пропустить тираду о мужской дружбе мимо ушей. Насколько ему было известно, сам Кит друзей не имел, потому что никогда и никому не доверял. —Водитель его ранил, он потерял сознание, съехал с дороги и свалился с обрыва в море…

– Вот для того он все это и устроил, чтоб ты так думал, – сказал Кит. – Не такой он человек, чтобы вот так запросто сдохнуть, к нашему с тобой удовольствию. Нет, брат, он жив. А если и помер, для твоего же блага будет лучше считать его живым. Ну, просто для того, чтобы разочарование, когда оно наступит, было приятным, а не наоборот. Недооценить противника – значит проиграть сражение. Усвой это, если тебе свобода дорога.

– Ну хорошо, хорошо, – нетерпеливо отмахнулся Жигалов, который сам любил читать нотации, но не любил их выслушивать. – Стало быть, они не рыбачат и не спят… Ну, и где они тогда?

– Думаю, ищут кавторанга, – сказал Кит. – А может, уже и нашли. – Он шумно потянул носом воздух. —Чуешь, дымком пахнет?

На какое-то время в салоне «уазика» наступила тишина, нарушаемая лишь доносившимся снаружи несмолкаемым стрекотом разомлевших от тепла цикад – Жигалов принюхивался к пряным запахам жаркой южной ночи, высунув голову в открытое окно.

– Есть такое дело, – согласился наконец он.

– Огня не видно, а дымом тянет, – продолжал Кит.

– Мало ли что, – пожал плечами Жигалов. – Мало ли откуда его принесло. Может, у них кострище еще тлеет…

– Это вряд ли, – возразил Кит. – Думаю, есть тут какая-то тайная нора. Не зря же Машков свернул с дороги именно здесь, а не в каком-нибудь другом месте.

– Прихлопнуть бы их там всех скопом, – мечтательно вздохнул Жигалов.

– Ишь ты, хлопальщик какой отыскался, – усмехнулся Кит. – Прихлопнул один такой – до сих пор найти не могут… Любой из них, не считая, разве что доктора, роты таких, как ты, стоит. Да и доктор, насколько мне известно, не промах. А ты – прихлопнуть… Пойди да хлопни, за чем дело стало? Шпалер у тебя в кармане, тебе и карты в руки. Что, не хочешь? Ручонки замарать боишься? И правильно делаешь. Руки в чистоте держать надобно, особенно тебе можно сказать, чекисту.

– Что ж ты, такой правильный, пацана-то завалил? – недобро усмехнулся Жигалов. – Или скажешь, это не ты, а его папаша?

– Не скажу, – подумав, ответил Кит. – Пацана – это я в сердцах. Кинуть он нас хотел, понимаешь? Знаешь, что я у него в кармане нашел? Билет на московский поезд! Собрался, стало быть, добровольно курьером поработать. Приехал бы к Левчику, сказал: я, мол, от Кита, – положил бы бабки в карман, и поминай как звали.

– Врешь ты все, – не поверил следователь, который, как и сам Кит, никому не верил на слово. – Просто парень сделал свою работу, а ты ему вместо денег – пулю в затылок.

– А если даже и так? – пожал плечами Кит. Чиркнула зажигалка, огонек вырвал из темноты его гладко выбритые впалые щеки и сосредоточенно скошенные глаза. Зажигалка погасла, в машине запахло дымом дорогой американской сигареты. – Работать он стал плохо, спустя рукава, а запросы выросли. Рано или поздно мы бы из-за него засыпались, как пить дать. Да мы и так почти засыпались, а все из-за кого? Черт его дернул стрелять в того матроса!

– В старшину, – поправил Жигалов. – Да, с этим спорить трудно…

– А ты не спорь. На что тебе спорить? Его нет – стало быть, не только моя, но и твоя доля увеличилась. Завтра дневным поездом махну в столицу, так что, Василий, оттопыривай карман.

– А с этими что? – кивнул в сторону «лендровера» Жигалов.

– А с этими разберемся, когда вернусь. Миром не получится – выследим по одному и кончим. Ты не парься, это уже не твоя забота. И хорошо, что Машков сбежал. Сбежал и пропал, а потом нашелся – мертвый… Чем плохо? Мало ли какой бомж его заточкой пырнул!

– Когда думаешь вернуться? – сменил тему капитан.

– Денежки не терпится получить? Не волнуйся, скоро. Мне в Москве задерживаться не резон, через пару-тройку дней дома буду. Тогда и рассчитаемся.

Возвращаться в Новороссийск Кит не собирался, платить Жигалову – и подавно. За три года он скопил довольно солидную сумму; имея достаточно скромные запросы, он рассчитывал скоротать остаток жизни на теплом берегу какого-нибудь другого моря, ни в чем себе не отказывая. В глубине души он подозревал, что не сможет просто так наслаждаться покоем и сытостью, но что с того? Если подвернется интересное, прибыльное дело, за него можно будет взяться. Но это потом, а пока что ему надо было убраться отсюда – здесь становилось по-настоящему горячо.

Посасывая сигарету, Кит задумался о том, какая это хрупкая вещь – человеческое благополучие. Одна-единственная ошибка зарвавшегося, потерявшего осторожность юнца фактически пустила под откос прибыльное, превосходно налаженное дело. Турки были готовы продавать золото тоннами, а Москва с радостью принимала его в любых количествах, хоть целыми грузовиками; только доставь, а разгружать уж и не придется – сами разгрузят и еще спасибо скажут. Но все когда-нибудь кончается. Вот и в этом деле пришла пора поставить точку. Да, может, оно и к лучшему, что все вышло именно так, а не иначе. Ведь недаром говорят: сколько веревочке ни виться…

Он затянулся сигаретой и при неверном свете тлеющего уголька искоса посмотрел на Жигалова. Капитан, несомненно, придет в ярость, когда поймет, что его элементарно кинули на бабки, но это уже его проблемы. Куда он денется, кому станет жаловаться? Волей-неволей ему придется выкручиваться из этой ситуации – как-то доводить до конца дело Кокорина, разбираться с Машковым, который, несомненно, жив и еще даст о себе знать самым неприятным образом… А Кит в это время уже будет далеко, и, даже если Жигалов со злости или по принуждению назовет кому-нибудь его имя, это уже ничего не изменит: новый паспорт на другую фамилию давно готов, и подлинность его не вызывает сомнений, потому что он и есть подлинный; шенгенская виза открыта, деньги хранятся в одном из солидных прибалтийских банков – словом, горизонты светлы и безоблачны. Это если говорить о горизонтах Кита; у Жигалова дела обстоят значительно хуже, но виноваты в этом только его собственные глупость и жадность. Бог с ним, пусть живет! А то пришьешь эту гниду, а его посмертно орденом наградят, героя-мученика из него, паршивца, сделают: погиб на боевом посту, извольте брать пример. Нет, правда, пусть живет. Авось как-нибудь выкрутится. А не выкрутится, пускай пеняет на себя…

Кит выбросил окурок в звенящую голосами цикад темноту и повернул ключ зажигания. Не успевший остыть движок завелся с пол-оборота и довольно заурчал, с аппетитом пожирая дешевый бензин. Круглые, как выпученные от удивления глаза, фары «уазика» зажглись, озарив неярким светом неровную грунтовку и лохматую от высохшей на корню травы обочину.

– Хорошо ночью на берегу, – отпуская ручной тормоз и со скрежетом втыкая первую передачу, мечтательно проговорил Кит. – Цени мгновенье! Кто б тебя, городского увальня, ночью на свежий воздух, на природу, вытащил? Ладно, поехали, подброшу тебя до дома, а потом и вправду махну на рыбалку – посижу зорьку перед отъездом, чтоб было что в Москве вспоминать!

– Башку себе на камнях не расколи, – проворчал вместо напутствия прагматичный и равнодушный к красотам природы капитан. – Мне бабки мои нужны, а со жмурика какой спрос?

– Не волнуйся, я аккуратно, – успокоил его Кит и плавно отпустил педаль сцепления.

Потрепанный «уазик» неохотно тронулся с места и, покрякивая рессорами, запрыгал по ухабам проселочной дороги. Вскоре красные точки задних фонарей растворились во мраке в той стороне, где над темным горизонтом слабо светилось размытое электрическое зарево бессонных огней Новороссийского порта.

* * *

Сделав последнюю ходку, Иван, отдыхая, растянулся на спине – растянулся, естественно, настолько, насколько позволяли размеры микроскопического пляжа, где втроем оказалось, мягко говоря, тесновато. В метре от него потрескивал небольшой костерок, разведенный Кукушкиным, пока он отсутствовал. Дрова сюда тоже доставил Иван протащил через подводный проход в герметично закрытом полиэтиленовом пакете. Помимо дров, которые, с его точки зрения (с точки зрения вьючного дельфина, как он выразился в разговоре с капитаном Куком), являлись излишеством, Иван натаскал сюда немного продуктов, пресной воды и медикаментов, загодя заготовленных и прихваченных в эту поездку предусмотрительным Куком.

По словам доктора, этот никому не известный грот отыскал во время одной из своих подводных прогулок неутомимый Машка. Однажды он притащил сюда и Кука, но тот, хоть и был по специальности судовым врачом, предпочитал все-таки передвигаться по суше или, на худой конец, по надежной стальной палубе военного корабля. К тому же он не любил замкнутых пространств и не находил ничего романтического и загадочного в сидении на глубине полутора десятков метров ниже уровня почвы; по его мнению, так же и даже еще лучше можно было посидеть на свежем воздухе, где шумит море, светит солнце и прогуливаются загорелые девушки.

Сам кавторанг Машков в беседе участия не принимал – он спал. Так сказал доктор, и Одинцов ему поверил, хотя и не понимал, как тот ухитряется отличить глубокий сон от не менее глубокого обморока. Заново перебинтованный, с вычищенной, продезинфицированной и зашитой дыркой в боку, Машка лежал на спине, дыша неглубоко и ровно.

– Что ты ему вкатил? – спросил Иван, не поднимая головы.

– Ничего особенного, – упаковывая медикаменты в саквояж, откликнулся Кукушкин. – Немного укрепляющего, немного обезболивающего… Он потерял чертовски много крови, но организм у него крепкий, выдюжит. Не волнуйся, Одинец, жить будет.

– Да я и не волнуюсь, – почти не кривя душой, сказал Иван. – Слава богу, что дело не дошло до БАСа…

– Этого дерьма я в своей домашней аптечке не держу, – довольно сухо заявил Кук.

– Ну и правильно, – согласился Иван. – Хотя…

Кукушкин повернул голову и некоторое время с любопытством смотрел на него, ожидая продолжения. Продолжения он не дождался, поскольку Иван и сам толком не знал, что именно хотел сказать, какие аргументы привести в пользу наличия в домашней аптечке так называемого боевого анестезирующего средства – дьявольского коктейля, способного на несколько часов вернуть в строй человека, только что потерявшего половину конечностей или получившего дозу облучения, десятикратно превосходящую смертельную. БАС действительно это мог, но человек, восстановивший боеспособность с его помощью, после выполнения боевой задачи неминуемо погибал. Война – штука жестокая, и о гуманизме там вспоминают разве что на политзанятиях.

Но здесь была не война, и необходимость в том, чтобы по уши накачанный БАСом кавторанг Машков ценой своей жизни обеспечивал выполнение товарищами боевой задачи, отсутствовала – по крайней мере, пока.

– А он точно спит? – забеспокоился Иван, которому не нравилось, как дышит Машка.

Кавторанг вдруг захрапел, избавив доктора Кукушкина от необходимости отвечать.

– Везучий черт, – сказал он вместо этого. – Два раза подряд от верной смерти ушел.

– Да уж, – подкладывая под голову согнутую в локте руку, согласился Одинцов.

Машков рассказал им о своих приключениях, пока Кук ковырялся у него в боку, извлекая пулю. Ему было чертовски больно, и рассказ поэтому получился сбивчивым и коротким, но в общих чертах картина была ясна. Услышав о визите в салон «Эльдорадо», Кук, не прерывая своего занятия, обозвал Машкова имбецилом, добавив, что таких болванов надо показывать за большие деньги в цирке, а еще лучше – по телевидению, в назидание окружающим. Последовавшие за этим арест и попытка убийства при инсценированном побеге, по его мнению, явились прямым следствием этого визита: кавторанг знал уже слишком много и чересчур активно совал всюду свой нос, чтобы позволить ему и дальше коптить небо.

– Если ты такой умный, – сквозь стиснутые от боли зубы процедил Машков, – скажи, какая сволочь убила Витьку? И за что?

Ответа он не дождался: Кук резко дернул зажим, извлекая пулю, и ослабевший от потери крови Машков потерял сознание. У Ивана, который наблюдал за этой сценой между двумя заплывами по подводному коридору, сложилось совершенно определенное впечатление, что Кук отключил Машкова нарочно, дабы не вдаваться в подробности, которые с учетом состояния здоровья кавторанга представлялись излишними.

– А вопрос был хороший, – будто подслушав его мысли, задумчиво проговорил Кукушкин. Он затянул горловину резинового мешка и рассеянно опустил его на гальку. – В самом деле, кто? За что – это понятно: за золото. А вот кто?..

– Тот же, кто заказал вертухаям самого Машку, предположил Иван.

– Верно, – оживился Кук. – Слушай, так ведь они оба у меня в госпитале! Поговорю-ка я с ними по душам! Хотя и так ясно, что без Жигалова тут не обошлось.

– Ясно, – подтвердил Иван. – Как и то, что они тебе этого не скажут.

– Да, наверное, – вздохнул Кук. – В их положении колоться – только себе вредить. Солдатика-то они пришили, и на кой ляд им вешать на себя убийство? Их версия попытка к бегству – выглядит безупречной. Даже если Машков завтра явится в прокуратуру и расскажет, как все было на самом деле, поверят не ему, а им. Ну, да ничего, я что-нибудь придумаю.

– Пытать их будешь? – насмешливо поинтересовался Иван.

В глубине души Одинцов надеялся, что сообразительный Кук действительно что-то придумает. Он был хитрец и выдумщик, и еще в курсантские времена Машка не раз говорил – и в глаза, и заочно, – что он только зря теряет время, учась на хирурга, тогда как истинное его призвание – стратегическое планирование военных операций, изобретение обходных маневров и определение направлений главного удара.

– Гиппократ запрещает, – с сожалением вздохнул Кук. – А жаль! Я же врач, хирург. Я такие точки знаю, что только пальчиком ткни, и он, голубчик, соловьем запоет! И ни клещей не надо, ни дыбы, ни иголок под ногти…

– Ну, эти-то точки и мы знаем, – заметил Одинцов. —Чай, тоже не лыком шиты. И Гиппократ твой мне не указ, между прочим…

– Но-но, – строго прикрикнул Кукушкин. – Это мои пациенты. Вот выпишутся – тогда милости прошу!

– Времени у нас мало, – пожаловался Иван, – а выпишутся они, как я понимаю, не скоро.

– Это факт, – покосившись на мирно храпящего кавторанга, вздохнул Кук.

– И потом, – продолжал Иван, – допустим, что они укажут нам на Жигалова. Они не укажут, но допустим, что укажут. И что это нам даст? Жигалов – такая же шестерка, как они, разве что чуть крупнее, и хозяина своего он не сдаст – просто будет все отрицать.

– Жигалов – не мой пациент, – как бы между делом заметил Кук.

– Хочешь, чтобы он им стал? Это легко устроить, но так мы спугнем главного. И вообще, это не метод. Что мы зациклились – допросы, пытки, сломанные кости… Головы нам на что?

– Ого, – изумился Кукушкин, – что я слышу! И от кого! Я-то по наивности своей полагал, что головы вам с Машкой нужны исключительно для ломания кирпичей, а вы ими, оказывается, еще и думаете! Ну, и что же надумала твоя умная голова? В моей, например, пусто, как… как я не знаю где!

Одинцов тоскливо вздохнул, потому что и в его голове царил космический вакуум.

– Ну, давай так, – предложил он. – Если считать установленным, что к этому делу причастен твой дядька, у него должен быть деловой партнер здесь, в Новороссийске.

– Несомненно, – кивнул Кук.

– Этот партнер и есть главный, – продолжал рассуждать Иван.

– Естественно. Ну, и что дальше?

– А я знаю? – огрызнулся Одинцов. – Ты у нас самый умный, ты и думай, что дальше! Слушай, – осененный неожиданной идеей, оживился он, – а ты, когда он у тебя тут гостил, ни с кем его не знакомил?

– Э, – разочарованно протянул доктор, – вон ты про что! А я-то думал… Да нет, ни с кем я его не знакомил. Ну, кроме разве что соседа по даче.

– Это которого?

– Да ты его знаешь. Зимин, Павел Андреевич. Он тогда командовал отрядом. Дачи, сам знаешь, рядышком, а мужик он общительный, любит хорошую компанию… Но это пустой номер. Они и двух минут не проговорили – представились, пожали друг другу руки, и все.

– Понятно, понятно, – задумчиво проговорил Иван. Он уже сидел, обхватив колени руками и уставившись невидящим взглядом в чахлый огонек костра, озарявший своды узкой, похожей на печную трубу или внутренность древесного дупла пещеры. – Стало быть, заходил он к тебе частенько – по-соседски, на огонек…

– Ты к чему клонишь? – насторожился Кук. – Погоди-ка! А ведь осенью того же года Зимин просил у меня адрес и телефон дяди Левы. Он, видишь ли, ехал в Москву на обследование и хотел привезти жене какую-нибудь дорогую вещичку – из золота, с камнем… Сказал, пусть понимающий человек одного с ним возраста выберет, посоветует… Очень ему мой Лев Георгиевич понравился…

– Не сомневаюсь, – кивнул Одинцов.

– Да брось! – Кукушкин подложил в костер пару сухих веток, и огонь весело затрещал, пожирая новую порцию топлива. – Эх, курево наверху осталось… Не сплаваешь?

– Сам сплавай, – предложил Иван.

– Брось, – повторил Кукушкин. – Этого просто не может быть. На него совсем не похоже.

– А на кого похоже? На Витьку покойного было похоже? Это, брат, золото, а не авоська с мидиями. Не похоже… Я вот все думаю: и как нас угораздило во все это ввязаться? Ну, хорошо, наткнулся я на это золото, притащил его на берег… Но на кой ляд, спрашивается, было затевать эту игру в детективов?

– Вот-вот, – подхватил Кукушкин. – Я как-то забыл спросить, сами вы до этой глупости додумались или вас кто-нибудь надоумил?

– То-то, что надоумил один добрый человек, – сказал Одинцов. – Зачем, говорит, вам его в прокуратуру нести? Все равно эти недотыкомки никого не найдут, а золото по карманам рассуют, и поминай как звали. Какое, скажут, золото? Не было никакого золота, а если и было, то к уголовному делу, возбужденному против гражданина Кокорина, оно отношения все равно не имеет… то есть не имело бы, если б существовало на самом деле.

– И кто этот умник? – напряженным голосом спросил Кук.

– А ты догадайся с трех раз, – предложил Иван.

– Вот черт, – пробормотал доктор. – А знаешь, если допустить, что это действительно он, все складывается как нельзя лучше. Гляди: золото из бухты вашими руками достал, и вы же его спрятали до поры до времени. Тебя связал по рукам и ногам этими дурацкими дежурствами на «Резвом» – фактически вывел из строя. Я под подозрением – у меня, видите ли, дядюшка на руку нечист. Стало быть, и меня побоку, и я ему не помеха. Оставался Машка. Он уехал в Москву, ты полез под воду, и в это время Виктор вскрыл сейф и забрал золото. Виктора он убил, увеличив тем самым свою долю и убрав подельника, который слишком много знал, а убийство свалил на Машкова. Потом отдал Жигалову приказ убрать Машку якобы при попытке к бегству. Если бы это удалось, он был бы на коне: побег означает фактическое признание вины, а смерть от пули конвоира лишила бы нашего кавторанга возможности оправдаться.

– Да, складно получается, – согласился Иван. – Все одно к одному. Только пока что это лишь наши предположения. Мы с Машкой подозревали тебя, и у нас тоже все получалось очень логично и обоснованно: дядюшка, широкий круг знакомств в городе, деньги…

– М-да, – сказал Кукушкин, почему-то забыв на этот раз обозвать их с Машковым идиотами.

– И Машку я подозревал, и он на меня волком смотрел после того, как обнаружилось, что сейф пустой. Поэтому я бы не торопился с выводами. Надо с ним поговорить, понаблюдать за ним…

– Ну-ну, – сказал Кукушкин. – Только имей в виду, мужик он очень даже крепкий. Специальная подготовка у него не хуже, чем у тебя, а опыта больше раза в три. Да какого опыта! Так что гляди в оба и не поворачивайся спиной. А я попробую расколоть моих калек и займусь Жигаловым.

Иваном неожиданно овладела жажда действия. Подобрав один из пистолетов, отбитых Машковым у конвоиров, он засунул оружие за резинку плавок.

– Осторожнее, – не сумел промолчать Кукушкин. —Отстрелишь себе там что-нибудь, потом даже я не пришью.

Криво ухмыльнувшись, Одинцов протянул ему второй пистолет. Доктор отрицательно покачал головой.

– Не моя специальность, – напомнил он. – Да и не понадобится это. Разум – лучшее оружие.

– Твое дело, – сказал Иван и положил пистолет на землю рядом с правой рукой спящего богатырским сном Машкова. – А с этим храпуном что делать?

– Да ничего. Сон – лучшее лекарство. Сам залез в эту нору, сам со временем и вылезет. Будем навещать его время от времени. Только частить не надо – заметят, чего доброго.

– И то правда, – кивнул Одинцов. – Не тащить же этого тюленя на горбу. Да еще сонного и без акваланга. Ну, по коням?

– Айда, – сказал капитан Кук, подхватил мешок с саквояжем и первым вошел в черную как смоль, переливающуюся бликами отраженного пламени воду.