Неделя у капитан-лейтенанта медицинской службы Кукушкина выдалась хлопотная. При том, что ему вообще редко доводилось сидеть сложа руки, к дежурствам в госпитале, операциям и всему прочему неожиданно добавился ремонт, который как будто сам собой, по щучьему велению, затеялся во вверенной ему медсанчасти. Финансовое управление флота наконец вняло слезным рапортам капитанлейтенанта и выделило уже давно вымогаемые им деньги, которые было просто необходимо освоить до наступления осеннего ненастья со штормовыми ветрами, дождями и прочими прелестями. Посему операции, утренние обходы, заполнение историй болезни и вдумчивое разглядыванье рентгеновских снимков теперь перемежались нервными телефонными переговорами с командованием расквартированного за городской чертой стройбата и снабженцами всех мастей и рангов.

Словом, хлопот у Алексея Кукушкина был полон рот, в результате чего он пребывал в блаженном неведении по поводу того, чем кончилась затеянная его приятелями разведка затонувшего буксира. Он даже не пытался представить, чем заняты Одинец и Машка – они офицеры и могли сами о себе позаботиться. Сигнала «SOS» от них не поступало, и это значило, что дела идут своим чередом, а ситуация находится под контролем. Думать так было очень удобно, поскольку, погрязнув в чуждых ему строительных проблемах, сам капитан-лейтенант Кукушкин все острее ощущал, что теряет контроль над ситуацией. Мимоходом вспоминая загорающего на даче Одинцова, капитан Кук лишь завистливо вздыхал: контраст между буколическим времяпрепровождением Одинца и его собственным модус вивенди был так велик, словно Ивана за неизвестные заслуги при жизни временно забрали на небо, а его, каплея Кукушкина, за какие-то тяжкие грехи ввергли в преисподнюю.

То, что представлялось доктору Кукушкину адом, на самом деле таковым не являлось. Капитан-лейтенант узнал об этом во время очередного дежурства в госпитале, когда проводил утренний обход пациентов. Новость принесла медицинская сестра Аврора Игоревна – семипудовая сплетница сорока девяти лет от роду, прекрасноглазая, краснорожая, с заметными усиками над верхней губой, с бородавкой на носу и с золотыми руками опытной, все повидавшей операционной хирургической сестры. Отведя доктора в сторонку, она громовым шепотом поведала ему в самое ухо, что его закадычный приятель капитан второго ранга Машков был арестован в аэропорту за убийство своего приемного сына. При задержании кавторанг учинил настоящее побоище, что, по мнению Авроры Игоревны, служило доказательством его виновности.

Для человека, который был не в курсе последних событий, рассказ этот звучал как сущая нелепица. Поскольку доктор Кукушкин был как раз таким человеком, он лишь отмахнулся от Авроры Игоревны историей болезни, которую держал в руках, и с досадой произнес:

– Да полно вам, Аврора Игоревна! Сколько раз я вас просил не пересказывать глупые сплетни! Разумная женщина, а верите всякой чепухе! Простите, меня пациенты ждут.

С этими словами доктор Кукушкин, в юности прозванный капитаном Куком, повернулся к медсестре спиной и устремился в палату, где лежали пациенты с переломами нижних конечностей.

– А еще друг называется, – не слишком громко, но внятно услышал он у себя за спиной. Ему захотелось сердито обернуться, но он сдержал этот неразумный порыв: в конце концов, что возьмешь с глупой бабы?

Однако рассказанная медсестрой история, хоть и выглядела байкой, не давала ему покоя – не столько сама история, сколько интонация искреннего осуждения и разочарования, с которой была произнесена последняя реплика Авроры Игоревны. К тому же чепуха чепухой, а дыма без огня не бывает. Злясь на себя за то, что способен, оказывается, поверить в бабьи сказки, Кукушкин тем не менее испытывал растущее беспокойство и в конце концов, устав мучиться неизвестностью, прибег к простейшему средству: вынул из кармана халата мобильный телефон и позвонил Машкову.

Номер кавторанга был отключен или находился вне зоны доступа. Ввиду того что голос барышни, сообщившей ему это известие, был записан на пленку, воспитанный доктор позволил себе короткое, но крайне нелестное высказывание в ее адрес и совсем уже было собрался позвонить Одинцову, но тут в ординаторскую как ураган ворвалась молоденькая сестричка из приемного покоя: туда только что доставили двух больных с тяжелыми травмами, и капитан-лейтенант Кукушкин поспешил на зов врачебного долга.

Больные, к его некоторому удивлению, оказались не матросами срочной службы, а военнослужащими-контрактниками. Один из них был в чине старшины, другой щеголял звездочками прапорщика. Оба были в зеленом общевойсковом камуфляже с эмблемами внутренних войск на рукавах и выглядели так, словно их недавно сбросили с крыши высотного здания. У прапорщика оказались сломаны нос, нижняя челюсть и два ребра с правой стороны; осмотр повреждений оставил у доктора Кукушкина совершенно определенное впечатление, что прапорщика жестоко избивали кувалдой.

Старшина пострадал меньше, но при отсутствии переломов явно получил тяжелое сотрясение мозга. Он был без сознания и временами принимался бредить и метаться на носилках. Прапорщик, в отличие от него, был в сознании, но молчал, поскольку имел возможность на горьком опыте убедиться, что со сломанной челюстью особенно не разговоришься.

Вывернутые карманы и пустые расстегнутые кобуры указывали на то, что бедняги подверглись нападению. Продолжая осмотр, Кукушкин открыл рот, чтобы приказать сестре позвонить в военную прокуратуру, но тут старшина, не приходя в сознание, вдруг выкрикнул:

– Машков! Стой, стрелять буду!

Кукушкин медленно выпрямился. От его внимания не укрылся тот факт, что при упоминании фамилии Машкова прапорщик заметно вздрогнул, а его глаза испуганно забегали.

– Готовьте рентген! – отрывисто бросил капитан-лейтенант, и сестра упорхнула. – Машков? – переспросил он, наклонившись к самому лицу прапорщика. – Кавторанг?

Прапорщик утвердительно замычал и опустил веки, что служило эквивалентом кивка.

– При чем тут Машков? – спросил Кукушкин.

Тогда лишившийся дара речи прапорщик изобразил целую пантомиму. Ему явно было очень больно, но он старался изо всех сил, пытаясь в полном объеме передать свое важное сообщение и откровенно радуясь, что наконец-то нашелся человек, способный его понять. Поскольку руки у него были целы, действовал он в основном ими – охватывал пальцами запястья («Наручники? Арестован?» – уточнил понятливый доктор, и прапорщик снова утвердительно замычал), крутил воображаемую баранку, давая понять, какое отношение они со старшиной имели к арестанту; затем он нарисовал в воздухе вертящееся колесо, проткнул его пальцем и показал ладонями, как оно сдулось. Заключительная часть пантомимы удалась ему лучше всего: он сжал ладонь в кулак и сделал вид, что бьет себя в лицо.

– Все понятно, – задумчиво протянул Кукушкин.

На самом деле ему ничего не было понятно. То есть прапорщика он понял превосходно и описанные им невероятные события представлял так живо, словно видел их собственными глазами. Но события, активные действия, вся эта беготня с прыжками и мордобоем – это только верхушка айсберга. Разумеется, Машке ничего не стоило переломать хоть десяток таких вот прапорщиков, но зачем ему это понадобилось? Что это за история с арестом в аэропорту и почему, будучи арестованным, кавторанг, человек далеко не глупый, затеял кинематографический побег из-под стражи?

Доктору немедленно вспомнилась история с затопленным буксиром, и его охватило сильнейшее беспокойство. Дело, несомненно, было более чем серьезное, иначе Машка не кинулся бы в бега. Интересно, на что он рассчитывал? Ведь после такого побега его станут искать силами всего военного округа, и даже его боевые пловцы, скорее всего, будут посланы на прочесывание местности с целью поимки командира…

Нужно было что-то делать. Первая пришедшая в голову идея – умертвить обоих вертухаев, как больных собак, при помощи одного безболезненного укола – была доктором Кукушкиным сразу же отброшена не только как противоречащая клятве Гиппократа и его жизненным принципам, но и как заведомо бесполезная. Устранять этих свидетелей не имело смысла. Кто-то ведь обнаружил их и вызвал «скорую», а значит, на месте происшествия уже работает следственная бригада, а по следу беглеца идет погоня с собаками.

Доктор живо вообразил себе масштабы происходящего. Будто с высоты птичьего полета, он увидел перекрытые дороги, усиленные патрули на вокзалах, суету на плацах поднятых по тревоге войсковых частей, синие вспышки милицейских мигалок и великое множество вооруженных людей, которые, растянувшись редкими цепочками, метр за метром обшаривают окрестности. Что ж, Машка, по крайней мере, прославился: уж чего-чего, а шума его побег наделал едва ли не больше, чем неожиданный визит главнокомандующего.

Рука сама собой потянулась за телефоном, но и этот неразумный порыв доктор подавил в зародыше. Да, с Одинцовым необходимо поговорить, но мобильный телефон совсем не то средство связи, которому стоит доверять секреты. Особенно когда ты – близкий друг человека, которого в данный момент повсюду ищут с собаками.

Отвести от Машкова погоню он был не в состоянии, и в ближайшие несколько часов кавторангу оставалось полагаться только на свою сообразительность и профессиональные навыки. И того и другого у него хватало с избытком, и Кукушкин не мог не посочувствовать огромному количеству ни в чем не повинных людей, которым придется, обливаясь потом, рыскать по долинам и по взгорьям в поисках этого морского дьявола.

Более или менее успокоив себя этими рассуждениями, капитан-лейтенант приступил к выполнению своих прямых обязанностей. При этом у него имелась одна задняя мыслишка. Госпиталь был гарнизонный, а любой гарнизон – это что-то вроде огромной коммунальной квартиры или, скажем, деревни, где каждый знает всех, а родственные, дружеские и прочие связи переплетены и перепутаны так густо, как нити пыльной паутины на чердаке, куда никто не заглядывал вот уже сто лет. Новости здесь распространяются со скоростью, близкой к световой, а о событиях по-настоящему важных порой становится известно задолго до того, как они произойдут. Поэтому, чтобы получить информацию, здесь сплошь и рядом вовсе не обязательно выспрашивать, вынюхивать и вообще прилагать какие-то усилия: информация отыщет тебя сама, даже против твоей воли.

Расчет капитан-лейтенанта Кукушкина оказался верным. К тому времени, как закованный в гипсовую броню и по уши напичканный анальгетиками прапорщик внутренних войск Павлюк был препровожден в палату, госпиталь уже гудел от слухов. Отходчивая Аврора Игоревна, забыв недавнюю обиду, увела доктора Кукушкина в рекреацию и там, под сенью попахивающего дезинфекцией фикуса, рассказала все, что ей удалось узнать.

К чести Авроры Игоревны надо заметить, что капитан Кук был к ней несправедлив: на самом деле она никогда не опускалась до пересказа заведомо неправдоподобных слухов. Она действительно обожала посплетничать, но при этом имела внутри черепной коробки достаточно серого вещества, чтобы своевременно отделять быль от небылиц и не ронять своего авторитета, потчуя слушателя откровенной чушью.

Со слов медсестры выходило, что капитан второго ранга Машков оказался настоящим злодеем. Не поделив чего-то со своим приемным сыном, он замыслил убийство. Сделав вид, что отправляется в командировку и даже зарегистрировавшись на соответствующий рейс, преступный кавторанг тайком покинул аэропорт, вернулся к себе на дачу, вывез жертву в глухое место и там убил выстрелом в затылок из именного пистолета, подаренного ему командующим Балтийского флота. (Доктор сделал в памяти зарубку: о существовании именного пистолета знали немногие, в число которых Аврора Игоревна, разумеется, не входила, и данная подробность говорила в пользу правдивости ее рассказа.) Совершив убийство, Машков якобы вылетел в Москву другим рейсом. За время его отсутствия труп Виктора Машкова обнаружили; пистолет убийца по недосмотру оставил на месте преступления, что помогло следствию напасть на его след. Сразу же по возвращении из столицы кавторанга арестовали, произвели у него на даче обыск и отправили в следственный изолятор, вызвав для этой цели из города автозак с конвоем. По дороге Машков зарезал солдата-конвоира, избил и ограбил водителя и начальника конвоя и угнал автозак. При этом сам он был ранен и, по одной из версий, потерял сознание, сидя за рулем. Как бы то ни было, разбитый и перевернутый грузовик час назад обнаружили в море, на мелководье, куда он свалился с двадцатиметрового обрыва. Тело не нашли, поиски продолжаются, и никто не может с уверенностью сказать, жив преступник или его изувеченный труп унесло в море.

Пока Аврора Игоревна говорила, ахая, охая и всплескивая могучими, похожими на окорока ручищами, доктор Кукушкин изо всех сил старался сохранять подобающее случаю выражение лица. Ощущение у него при этом было такое, словно его минуту назад хватили по уху мокрой доской. В отличие от того же Одинцова, он даже не представлял, что творилось все эти дни на даче кавторанга, и нежданно-негаданно свалившиеся на голову новости произвели эффект разорвавшейся бомбы. С Машковым стряслась беда; о причинах ее оставалось только гадать, так же как и о том, что сейчас с Одинцовым. Одинец, которого доктор Кукушкин знавал во времена своей курсантской юности, никогда не оставался в стороне, заслышав клич «Наших бьют!». Алексей Кукушкин был из той же породы; ничуть не сомневаясь, что неприятности Машкова каким-то образом задевают и Ивана, он не мог понять, почему друзья не обратились к нему за помощью. Неужто все произошло так неожиданно, что они просто не успели подать сигнал бедствия? Или тут кроется какая-то иная причина?

Дежурство его между тем подошло к концу. Капитанлейтенант как раз убирал в шкаф свой белый халат, когда ему позвонила жена. Она, естественно, уже слышала новости, была ими напугана и хотела, чтобы муж внес ясность в путаницу слухов и предположений, от которых весь гарнизон гудел, как растревоженный улей.

Кукушкин искренне заявил, что ничего не знает наверняка, но намерен узнать в ближайшее время.

– Ты только ввязываться не вздумай, – помолчав, сказала жена.

Кукушкин тоже помолчал, обдумывая ответ. Они с Ириной не имели друг от друга секретов, но неприятности свои тем не менее каждый старался держать при себе. Как правило, такая тактика давала положительный результат, избавляя хотя бы одного из супругов от лишней нервотрепки. Но в данном случае неприятности выходили за рамки обычной житейской передряги, и промолчать было бы, наверное, нечестно по отношению к жене.

– Конечно, – спокойно согласился доктор Кукушкин, – не буду. Уверен, если бы мы с Юрием поменялись местами, он бы тоже не стал ни во что ввязываться.

– Идиот, – вздохнула Ирина Кукушкина, хорошо знавшая своего мужа и, скорее всего, не ожидавшая иного ответа. – Ты поосторожнее хотя бы…

– Первая заповедь врача: не навреди, – назидательно изрек капитан-лейтенант. – А что это означает на практике? На практике, товарищи студенты, это означает осторожность, осторожность и еще раз осторожность…

– Идиот, – безнадежно повторила жена. – Ты к ужину хотя бы придешь?

– К сожалению, современная наука не дает нам ответа на этот вопрос, – сообщил Кукушкин. – Хотя ужин – это святое, так что буду стараться.

Жена молча повесила трубку, как делала всегда, когда была раздражена и желала избежать ссоры, которая стала бы неизбежной, если бы она дала волю языку. Правильно оценив наступившую в трубке тишину, Кукушкин вздохнул, кое-как затолкал халат в шкаф и, продолжая вздыхать, покинул госпиталь.

Простоявшая почти целый день на солнце машина встретила его раскаленной духотой. Кожаная обивка сидений, казалось, готова была задымиться, а пластик приборной панели – потечь и закапать на пол тягучими черными слезами. Капитан-лейтенант врубил кондиционер на всю катушку и вывел послушный «лендровер» со стоянки.

Время поджимало, капитан-лейтенант почти физически ощущал, как оно секунда за секундой утекает между пальцев, но, выехав за город, он все-таки свернул с нового асфальтового шоссе на полузаброшенную проселочную грунтовку. В городе и сразу за ним было полным-полно постов ГИБДД и военной автоинспекции. Посты были усилены матросами комендантской роты, которые истекали потом под грузом полной боевой выкладки, включая бронежилеты и стальные каски; из-за постоянных проверок на дороге то и дело возникали пробки, но машину Кукушкина в городе знала каждая собака, и его остановили всего дважды. Оба раза у него проверили документы и осмотрели багажник; каждый раз Кукушкин приветливо интересовался, в чем, собственно, дело, но так и не получил вразумительного ответа.

На обочине проселка капитан-лейтенант дважды видел пустые армейские грузовики, возле которых на всякий случай были выставлены вооруженные часовые, а один раз разглядел на склоне дальнего холма редкую цепочку людей, которые неторопливо двигались со стороны моря, заглядывая чуть ли не под каждый камень. Выключив кондиционер, чтобы зря не гонять дорогостоящее и капризное оборудование, он опустил оконное стекло, и горячий ветер донес до его слуха отдаленный лай идущих по следу собак. Как и следовало ожидать, беглого кавторанга Машкова искал весь гарнизон города-героя Новороссийска, и доктор подумал, что, если бы не полученное кавторангом ранение, о котором упоминала Аврора Игоревна, гарнизону оставалось бы только посочувствовать.

Но ранение имело место быть, а это означало, что доктору следует поторапливаться. Он притормозил еще только один раз, разглядев в высокой сухой траве следы грузовика, который, свернув с дороги, ушел в сторону моря. Рядом с этой колеей, местами ее пересекая, тянулась другая, оставленная автомобилем меньшего размера. Вынув из бардачка старый морской бинокль в потертом кожаном чехле, Кукушкин внимательно осмотрел горизонт и разглядел у самого берега, над обрывом, хорошо знакомую «ГАЗель» баклажанного цвета, вокруг которой бесцельно бродили, заглядывая вниз, темные человеческие фигурки. Можно было не сомневаться, что одна из них принадлежит капитану Жигалову, и Алексей поспешил убраться отсюда, пока его не заметили.

Недалеко от дачи Машкова, там, где ширина улицы позволяла припарковаться на обочине, калилась на солнце лишь слегка прикрытая ажурной тенью перевесившейся через забор вишни черная «Волга». У тех, кто, обливаясь потом, дежурил внутри, хватило ума снять с крыши синюю мигалку на магнитной присоске. Теперь она стояла на передней панели, отлично видная через заляпанное разбившейся вдребезги мошкарой ветровое стекло. «Замаскировались», – насмешливо подумал Кукушкин, проезжая мимо.

Было ему, впрочем, не до смеха. Он понимал, что его визит на дачу кавторанга будет зафиксирован и что в ближайшее время ему придется ответить на ряд вопросов по этому поводу. А с другой стороны, почему бы законопослушному доктору не дать показания в военной прокуратуре? Так точно, заезжал. Дошли до меня какие-то странные слухи, вот я и решил навестить приятеля, чтобы убедиться… Представьте, таки да, состоял в приятельских отношениях. Будто вы сами не знаете! А знаете, так чего спрашивать? Моя так называемая карьера от благосклонности начальства, слава богу, почти не зависит, поэтому привязанностей своих я могу не скрывать. А то, что вы называете серьезными обвинениями в адрес капитана второго ранга Машкова, считаю плодом недоразумения, о чем и спешу вам доложить…

Поравнявшись с воротами дачи Машкова, доктор нажал на тормоз, и тяжелый внедорожник замер как вкопанный. Поднятая колесами пыль обволокла машину и мутным облаком поползла дальше вдоль дороги, медленно оседая на сухую траву обочины. Кукушкин спокойно выбрался из салона, отметив про себя, что день уже клонится к вечеру. Времени оставалось все меньше: ему вовсе не улыбалось заниматься в потемках тем, чем, как он чувствовал, ему придется заняться до наступления завтрашнего дня. В отличие от Машки и Одинца, капитан Кук чувствовал себя под водой не совсем уверенно, а ночные погружения и вовсе вызывали у него чувство, близкое к панике. Доктор мужественно преодолевал свой страх, но сейчас ему было не до того: у него имелись дела поважнее, чем закалка характера и тренировка силы воли.

Войдя в калитку, он увидел, как дверь дачи распахнулась и на пороге возник Одинцов – в тельняшке без рукавов, в старых шортах Машкова и босиком. Выражение его лица Кукушкину не понравилось; впрочем, обстоятельства не располагали к веселью, и он подозревал, что сам выглядит немногим лучше.

– Еще что-нибудь забыл? – вместо приветствия хмуро осведомился Одинец.

Это «еще» прозвучало очень красноречиво, хотя Кукушкин и не понял, к чему оно, собственно, относилось. Спиной чувствуя взгляды сидящих в черной «Волге» оперативников, он спросил:

– Аппараты в доме остались?

Одинцов, естественно, сразу понял, какие аппараты имелись в виду, – потому, наверное, что никакие другие аппараты его уже давно не интересовали.

– А ты как думаешь? – злобно спросил он. – Изъяли все подчистую. Теперь еще расхищение государственного имущества пришьют. Ты за этим приехал?

– За тобой, – сказал Кукушкин. Он видел, что Одинцов настроен враждебно, но решил отложить выяснение отношений на некоторое время – хотя бы до тех пор, пока они не окажутся наедине, без свидетелей в штатском. – Придется нырять, а подводник из меня, как из бутылки молоток.

– Еще что-нибудь потерял в бухте? – неприязненно осведомился Одинцов.

– Так, – сказал Алексей. – Ну-ка, товарищ капитан третьего ранга, заткнитесь и марш в машину. Это я вам как врач рекомендую. А то пребывание на солнцепеке на вас плохо действует. Ну, живо!

– Делать мне больше нечего, – уже не так уверенно огрызнулся Одинцов.

– Машка сбежал из-под стражи, – понизив голос, сообщил ему Кукушкин. – Один человек убит, двое покалечены, автозак в бухте кверху колесами, а этот дурак, по слухам, ранен. Его надо вытаскивать, а для этого мне необходимо знать, что тут, черт возьми, произошло.

– Можно подумать, ты не знаешь, – с ноткой сомнения произнес Иван.

– В машину, – нетерпеливо повторил Кукушкин. – По дороге скажешь все, что хочешь мне сказать. Я ведь вижу, что хочешь, так что хватит ломаться. Или ты боишься?

– Тебя, что ли, клистирная трубка? – немедленно вызверился Одинцов. Все-таки во многом он так и остался мальчишкой, и управлять им было одно удовольствие: нажми на кнопку – получишь результат.

– Девочка, ты жить хочешь? – цитируя бородатый анекдот, печально произнес Алексей и уселся за руль.

– С тобой, что ли, коз-з-зел? – тоном полнейшего пренебрежения закончил цитату Одинцов и плюхнулся на сиденье рядом с ним. – Ладно, – добавил он нормальным голосом, – поговорим. Ты прав, я до смерти хочу тебе коечто сказать. А потом тебя послушаю…

– Послушаешь, послушаешь, – пообещал Кукушкин и рванул машину с места так резко, что Ивана бросило на спинку сиденья, а не закрытая им дверь захлопнулась сама собой.

* * *

«Лендровер» стоял в нескольких метрах от обрыва, по ступицы колес утонув в выгоревшей траве. Заходящее солнце играло тусклыми огненными бликами на его грязных бортах и золотило осевшую на ветровом стекле пыль. Поодаль виднелась яркая нейлоновая палатка, рядом с которой в заботливо выкопанной и обложенной камнями ямке чернело пятно кострища. Кострище было свежее, над ним все еще поднимался легкий дымок, а когда с моря тянуло ветерком, под слоем невесомого серого пепла начинали лениво рдеть горячие угли. По бокам кострища кто-то воткнул самодельные рогатины; рядом валялся пустой перевернутый котелок.

Под обрывом, полусотней метров левее того места, где стоял «лендровер», на мелководье лежал перевернутый грузовик со смятой в лепешку кабиной и покореженной при ударе о каменистое дно металлической будкой с узкими зарешеченными окошками. Волны уже давно разорвали на куски и разнесли в разные стороны радужную пленку масла и пролившейся солярки, и теперь эти обрывки, вытянувшись ленточками, колыхались вокруг прибрежных камней.

С того места, где по пояс в воде стоял Иван Одинцов, грузовик не был виден – его закрывал выступ скалистого берега. Впрочем, автозак его не интересовал: он уже осмотрел машину и пришел к выводу, что, если бы водитель во время падения находился в кабине, никакие волны не смогли бы его оттуда извлечь. То есть волны, конечно, бывают разные, но та, у которой хватило бы силы буквально выдрать намертво зажатое между рулевой колонкой и спинкой сиденья тело, скорее утащила бы на глубину грузовик. А раз так, то машина представляла собой всего-навсего груду металлолома – далеко не первую и, надо думать, не последнюю из мусорных куч, которые человечество бездумно сбрасывает в воды мирового океана.

Доктор Кукушкин, для отвода глаз обложенный со всех сторон удочками и вооруженный спиннингом, в одних ярко-красных плавках стоял на камне под самым обрывом, и набегающая волна время от времени щекотала его ступни.

– Вон там, – говорил он, – видишь, где из трещины трава выросла? Вот примерно на этом месте.

– Сколько нужно плыть под водой? – рассеянно скользя взглядом по растрескавшимся, готовым обрушиться в воду выступам скалы, поинтересовался Иван.

– Мне показалось, что километр, – честно признался Кук.

– Ну-ну, – недоверчиво произнес Одинцов.

– Я же говорю: показалось. Я, в отличие от вас, не Ихтиандр, у меня не жаберные щели, а нормальные человеческие легкие. На самом-то деле там, наверное, метров пятьдесят. Ну, от силы сто.

– Поплыли вместе, – уже не в первый раз предложил Одинцов.

– Поплывем, если есть зачем, – тоже не впервые отказался Кукушкин. – Сначала разведай, что да как. Тебе это раз плюнуть, а я не водолаз, я врач, и мне утопать неинтересно… Ну, что ты уставился? Боишься, что на обратном пути я тебя камнем по башке хвачу? Так это не моя, это ваша с Машкой специальность. Это вы черепа проламываете, а я их, как правило, латаю…

Иван сердито надвинул на лицо маску, чтобы скрыть неловкость. Когда, отбросив дипломатию, в которой все равно был не силен, он прямо рассказал Куку о своих подозрениях в его адрес, доктор со свойственными всем без исключения хирургам цинизмом и жестокостью (неизменно, по его собственным словам, идущими во благо неблагодарным пациентам) высмеял и его, и Машкова, и их умозаключения. «Умозаключения! – для убедительности колотя кулаком по баранке «лендровера», на всю округу разорялся он. – От слова «ум»! А вы куда лезете, костоломы? У вас же в головах всего по одной извилине, да и та – вмятина от околыша! Контрабандиста они вычислили! Убийцу в белом халате! Врача-изверга! Да чтоб вас до конца жизни только такие и лечили!»

Ничего более содержательного Кук в свое оправдание так и не сказал. Собственно, он и не пытался оправдываться, и именно это обстоятельство почему-то убедило Ивана в его полной непричастности к этому делу с контрабандой. Он попытался скрыть неимоверное облегчение, которое при этом испытал, но Кук, как и в юности, читал по его лицу, как в открытой книге.

– Стыдно, товарищ капитан третьего ранга, – сказал он, со своеобычной лисьей полуулыбкой вертя баранку. —Стыдно ведь, а?

– А что мы должны были думать? – огрызнулся Иван, которому действительно было стыдно. – Твой дядя…

– «Самых честных правил», – перебил его Кукушкин. – Да, дядя… Дядя Лева – это, конечно, отягчающее обстоятельство. Видимо, придется все-таки тебя просветить, иначе ты не успокоишься.

И он просветил Ивана по поводу своего дядюшки Льва Георгиевича Волошина, столичного торговца ювелирными изделиями. По его словам, некогда они с дядюшкой действительно жили душа в душу – потому, наверное, что обитали на изрядном удалении, в разных городах, встречались изредка и ненадолго и не особенно вникали в дела друг друга. Да и в какие такие дела своего богатого родственника мог вникать Алексей Кукушкин – школьник, а затем сопливый слушатель военно-медицинской академии? Дядюшка был весельчак, балагур, отменный рассказчик, душа любого общества; сам будучи бездетным, он всю жизнь осыпал единственного племянника подарками и всячески его баловал, чем не раз вызывал неудовольствие своей сестры – матери Алексея.

Когда Кук повзрослел, оперился и упорхнул из родного Питера в далекий провинциальный Новороссийск, их общение с дядей Левой свелось к нечастым телефонным звонкам, обмену праздничными открытками и редким встречам, во время которых не происходило ничего особенного.

Все изменилось года три назад, когда Лев Волошин приехал в Новороссийск по каким-то своим делам. Алексею Кукушкину тогда даже в голову не пришло задаться вопросом, какие дела могут быть у дяди Левы в Новороссийске; помнится, он решил, что дядюшка вознамерился открыть здесь один из своих ювелирных салонов, и сейчас же выбросил это из головы, поскольку дела такого рода его не интересовали.

В тот раз, вопреки обыкновению, Лев Георгиевич принял приглашение племянника погостить у него на даче порыбачить, наварить ухи и вообще насладиться общением с природой. «К слову, – перебив себя, сказал Одинцову Кук, – ты в курсе, что Машкина дача раньше была моей? Не в курсе? Я так и думал. Знай ты об этом, убедить тебя, что я не крал это чертово золото, было бы в сто раз труднее. Эту дачу мы с Иркой построили, считай, своими руками. А потом у нее наладился бизнес, она затеяла этот свой загородный дом и стала меня донимать: давай продадим дачу. А тут как раз Машку с Балтики к нам перевели. Дом ему приглянулся, ну, мы и продали… Да-да, не надо на меня так коситься, именно продали – правда, совсем дешево. Хотели подарить, но ты ж его знаешь! Я, говорит, тебе не любовница, чтоб особняки в подарок принимать, и не нищий, чтоб мне милостыню совали…»

Так вот, в тот вечер под ушицу, водочку и запеченную на углях рыбу Лев Георгиевич и сделал доктору Кукушкину деловое предложение, касавшееся поставок в Москву ювелирных изделий турецкого производства в обход таможни. Язык у дяди Левы всегда был подвешен отлично, так что в его устах данное предложение прозвучало вполне невинно, как будто предлагал он не наладить торговлю контрабандой, а, скажем, разбить фруктовый сад или махнуть завтра с утра на пикник. Но капитан Кук, к тому времени приобретший не только врачебный, но и немалый жизненный опыт, с первых слов раскусил, в чем тут соль, и дослушал дядюшку до конца только из вежливости. После чего, естественно, послал родственника подальше сначала вежливо и вполне миролюбиво, а потом, когда дядюшка стал настойчивее, уже открытым текстом и притом довольно резко. Лев Георгиевич в несвойственной ему оскорбительной манере обозвал племянника инфантильным придурком и потребовал отвезти его в гостиницу, что и было немедля исполнено.

Насколько было известно Куку, Лев Георгиевич покинул Новороссийск уже следующим утром, из чего следовало, что его пресловутые «дела» сводились к вечернему разговору с племянником. Это заставило капитан-лейтенанта коренным образом пересмотреть свое отношение к московскому родственнику. Какое-то время он еще пытался поддерживать отношения с дядюшкой (родня всетаки), но в телефонных разговорах тот был краток, сух и неприветлив. На этом основании племянник сделал вывод, что более не представляет для Льва Георгиевича интереса, и махнул рукой: то, что умерло, остается только похоронить.

– Поэтому, – заключил Кукушкин, – если Машка там, в Москве, действительно ухитрился как-то с ним связаться и сослался при этом на меня, остается только удивляться, как его и впрямь не ухайдокали.

Иван опрокинулся на спину, дав теплой черноморской воде ласково обхватить себя со всех сторон, перевернулся на живот и поплыл, неторопливо работая ластами. Голову он держал под водой, изредка, все реже и реже, поднимая ее, чтобы наполнить легкие воздухом. Под ним проплывали косматые от водорослей обломки скал; водоросли размеренно колыхались в такт ровному дыханию моря, среди камней сновали стайки мелкой рыбешки. Справа от него шел каменный берег, о который плескались волны, слева дно круто обрывалось в зеленоватую бездну, где ничего нельзя было разглядеть. Фонарь в водонепроницаемом корпусе свисал на ремешке с правого запястья; больше Иван Одинцов не взял с собой под воду ничего. При нем не было даже ножа, и идти на погружение вот так, налегке, казалось непривычным и даже неправильным, словно он без необходимости испытывал судьбу.

На обрыв Иван посмотрел, только когда ему показалось, что он уже на месте. Опыт и чутье не подвели: трещина с торчащим из нее пучком жесткой травы, та самая, на которую указывал Кук, обнаружилась точно напротив него. Он обернулся. Кукушкин, казавшийся с такого расстояния совсем маленьким, помахал ему спиннингом и сделал мастерский заброс. Одинцов бросил взгляд на заходящее солнце через покрытое каплями морской воды стекло маски, набрал в грудь как можно больше воздуха и нырнул.

Проход он разглядел почти сразу – неровных очертаний овальная дыра темнела под нависающим, как козырек, выступом скальной породы. Она была совсем небольшая, и, глядя на нее, Иван хорошо понимал нежелание капитана Кука лезть туда без веских оснований: человеку, не прошедшему специальную подготовку, в таких местах бывает трудно совладать с клаустрофобией. Мало того что темно, так еще и узко; мало того что узко, так еще и дышать нечем, и неизвестно, когда удастся вынырнуть на поверхность и удастся ли вообще…

Протиснувшись в устье прохода, за века и тысячелетия промытого водой в более рыхлой, чем окружающая скала, породе, Одинцов включил фонарь. Луч света почти сразу уперся в неровную каменную стенку, которая, казалось, наглухо перегораживала проход. Иван мысленно усмехнулся: ну, конечно, Машка в своем репертуаре! Эту нору вырыл, естественно, не он, а мать-природа, но именно он ее нашел и облюбовал, потому что обожал всякие закоулки, подземные (и подводные) тайные ходы – по возможности с секретом, с фокусом наподобие вот этого мнимого тупика.

Подплыв к поперечной стене, Иван, разумеется, обнаружил вместо тупика поворот. Проход изгибался даже не под прямым, а под острым углом, и протиснуться через этот изгиб, напоминающий сифон канализационной трубы, оказалось нелегко. Как раз здесь, извиваясь среди обступивших его со всех сторон, скользких от ила каменных выступов, Иван вдруг подумал: а что, если Кук его обманул? Если он все-таки заодно с дядюшкой, лучшего места, чтобы избавиться от лишнего свидетеля, просто не придумаешь. А главное, делать ничего не надо: наплел кап-три Одинцову с три короба, он и полез в эту подводную мышеловку, и будет лезть до последнего, пока в легких остается хоть молекула воздуха. А когда и она будет израсходована и станет ясно, что проход никуда не ведет, возвращаться, чтобы свести счеты с хитроумным Куком, будет уже поздно…

Отметив про себя, что тоже, оказывается, подвержен приступам клаустрофобии, Иван миновал опасный участок и вырвался на относительный простор. Проход расширился, а когда Одинцов действительно начал ощущать нехватку воздуха, впереди забрезжил слабый, неясный свет. Он активнее заработал ластами и вскоре вынырнул на поверхность, хватая ртом воздух.

– Оружие на берег, руки вверх! – немедленно услышал он сквозь плеск воды. – Выходи из воды!

Голос был знакомый, и, протерев стекло маски, Иван увидел в полумраке подземелья Машкова, который сидел на крошечном клочке галечного берега, привалившись лопатками к скале. Свет проникал откуда-то сверху – видимо, в своде пещеры была трещина, через которую, размывая рыхлые породы, сюда веками просачивалась дождевая вода. Машков был голый по пояс; то, что осталось от его рубашки, туго перетягивало туловище пониже груди. Справа повязка густо пропиталась кровью – кавторанг действительно был ранен. В правой руке он держал направленный на Ивана пистолет; левая упиралась в песок, и возле нее лежал второй «макаров».

– Тише, тише, – сказал Иван, бросая на гальку свое единственное оружие – фонарь – и послушно поднимая руки. – Это я, Одинцов.

– Вижу, что не адмирал Ушаков, – сказал Машков, и его тон живо напомнил Ивану сцену в подвале, при которой он присутствовал в качестве понятого. – Выходи, потолкуем. Руки опустишь, когда я увижу тебя целиком, во всей красе.

– Потолкуем, – согласился Одинцов и, держа руки на виду, стал выбираться из воды.

Увы, потолковать им не удалось. Сжимавшая пистолет рука кавторанга предательски дрогнула и разжалась. «Макаров» глухо звякнул о гальку, и Юрий Машков, устало закрыв глаза, обмяк и криво завалился набок.