Трясясь на жесткой скамье автозака, кавторанг Машков пытался привести в порядок разбегающиеся мысли. Это оказалось чертовски трудно сделать. Внутри у него все болело, словно там вызревал гигантский нарыв. Собственная судьба представлялась ему неважной по сравнению с тем, что уже произошло и еще должно было произойти. Смерть Виктора, удар, который будет нанесен его семье по возвращении из Новосибирска, – все, что уже нельзя было исправить и отменить, тяжким гнетом давило на душу и туманило рассудок.

Именно непоправимость произошедшего с Виктором помогла Машкову взять себя в руки, перестать страдать и начать думать. Ему нужно было решить, как себя вести, что говорить и чего не говорить на допросах, которых, как он предполагал, ему предстояло великое множество. Правильная линия поведения, которой твердо придерживаешься, сколько бы тебя ни запугивали и какие бы поблажки ни сулили, – вот та соломинка, вцепившись в которую арестованный по ложному обвинению человек еще имеет шанс выплыть, выпутаться из скверной истории, в которую его втянули враги или несчастливое стечение обстоятельств. Кавторанг знал это в основном из книг, но книги эти были написаны людьми, прошедшими ледяной ад ГУ-ЛАГа, и им можно было верить.

Чтобы выработать правильную линию поведения, следовало прежде всего разобраться в том, что случилось, понять, кто ему друг, а кто враг. Следователь Жигалов, несомненно, относился ко второй категории. А вот как насчет Одинцова?

Известные Машкову факты вполне однозначно свидетельствовали не в пользу кап-три Одинцова. Он видел, где лежит золото, имел дубликат ключа от сейфа, знал шифр и был осведомлен об устроенной Машковым ловушке. Никто, кроме него и самого Машкова, не обладал такой степенью информированности, и что в итоге? Сейф вскрыт без следов взлома, ловушка обезврежена, золота и след простыл, а ко всему в придачу Виктор убит из именного пистолета, который хранился там же, в сейфе.

Картина получалась простая и незатейливая: Одинцов решил прикарманить золото, дождался удобного момента и вскрыл сейф. Неизвестно, убил он Виктора умышленно, чтобы заранее убрать возможного свидетеля, или тот случайно заглянул в подвал как раз в то время, когда он забирал из сейфа баул. Как бы то ни было, одним убийством и кражей Одинцов не ограничился: он еще и ловко подставил Машкова, подбросив на место преступления этот чертов пистолет с дарственной надписью. Подстава была грубая, но расчет оказался верным: Жигалов вцепился в подброшенную улику бульдожьей хваткой, и в его поведении, в каждом его слове читалось твердое намерение передать дело в суд в кратчайшие сроки.

Во всем этом была лишь одна загвоздка – Одинцов. Если бы кавторанг винил в своих бедах какого-то постороннего человека с такой фамилией, все было бы просто и ясно. Но это же был Иван – лучший друг курсантской юности, настоящий боевой офицер, которому Юрий Машков доверял, как самому себе! Его образ в сознании кавторанга никак не увязывался с банальной жаждой наживы.

И все-таки факты – упрямая вещь, а факты указывали на Одинцова. В конце концов, что Машков о нем знал? Они не виделись два десятка лет – те самые два десятка лет, в течение которых каждый из них окончательно перестал быть мальчиком и превратился в мужчину. Жизнь гнула их и ломала – каждого по-своему, с энергией и изобретательностью, достойными лучшего применения. Одинец служил во Владивостоке, откуда до Японии буквально доплюнуть можно, и как знать, не имел ли он доли в какомнибудь доходном бизнесе наподобие продажи угнанных в Стране восходящего солнца автомобилей? А что с виду беден как церковная крыса, так это ни о чем не говорит. Деньги нелегко нажить, а потерять можно тысячей способов. И бедность Одинцова на поверку могла оказаться притворной, и причина, по которой его перевели сюда с Тихоокеанского флота, еще нуждалась в проверке. Мало ли что он рассказывает! На одной чаше весов – его рассказ о битой физиономии какого-то контр-адмирала, а на другой – исчезнувшее золото, которое ему доверили охранять, и труп Витьки, который был его напарником в этом деле…

Эти мысли вызывали у Машкова физическую тошноту, как будто он сидел на помойке и заставлял себя, давясь, поедать гнилые отбросы. Он всегда считал, что главное в человеке – внутренний стержень, умение четко разделить людей на своих и чужих. А то, чем он сейчас занимался, более всего напоминало попытки разрушить этот пресловутый стержень, разбить стройную и непротиворечивую картину окружающего мира на мелкие куски и тщательно перемешать получившуюся груду обломков до состояния первозданного хаоса. Он снова попытался представить себе, как Иван Одинцов хладнокровно и обдуманно стреляет в затылок его приемного сына, и у него опять ничего не вышло: картинка получалась смазанная, будто не в фокусе.

«Ну, хорошо, – сказал он себе мысленно. – Ну, допустим, это не он. А кто тогда? Про золото знал? Знал. А про то, где оно лежит и как его достать, вообще знал только он один, и больше никто на всем белом свете. Поэтому, если золото взял не Иван, значит, либо он проболтался, либо вообще получается какая-то чертовщина. И потом, что значит «проболтался»? Допустим, сболтнул спьяну (хотя это тоже маловероятно), что знает, где лежит целый баул золотых украшений. Ну и что? Ключ от сейфа все равно остался при нем, как и код цифрового замка, и забрать все это у Ивана Одинцова против его воли можно было только силой, что тоже, между прочим, далеко не каждому по плечу. И алиби у него, в отличие от самого Машкова, не было… Вот интересно: алиби нет у Одинцова, а повязали кого?..»

Обнаружив, что мысли его уже некоторое время бегают по замкнутому кругу, Машков почувствовал растущее раздражение. Это было хорошо: злость помогала собраться, не раскисать. Виктор погиб и был занесен в список потерь; Машков скорбел о нем, но скорбь его не была тихой – она взывала к отмщению и требовала активных действий. К сожалению, свободы действий его лишили, а для правильных выводов не хватало информации. «Буду пока молчать, – решил он. – Молчать и слушать. Авось пойму, чего они пытаются добиться этим дурацким арестом. А заодно, может быть, удастся понять, кто они такие».

Он вдруг почувствовал близость озарения. Догадка билась и стучалась внутри черепной коробки, как человек, пытающийся докричаться до оставшихся на перроне провожающих через наглухо закрытое окно вагона. Кавторанг чувствовал, что совсем недавно, буквально минуту или две назад, подумал или вспомнил что-то важное, способное прояснить ситуацию. Он попытался открутить ленту своих раздумий назад, и вдруг машина затормозила так резко, что сидевший напротив Машкова, отгороженный от него стальной решеткой солдат крепко приложился затылком к стенке фургона. Машкова тоже чуть не сбросило с узкой и жесткой скамьи, но он удержался, потому что отлично владел своим телом и на резкие изменения обстановки реагировал рефлекторно, не задумываясь.

– Не дрова везешь! – проворчал охранник, потирая ушибленный затылок.

Дверь фургона, открывавшаяся только снаружи, распахнулась настежь, узкий тамбур, в котором сидел охранник, залил яркий солнечный свет. Того, кто стоял снаружи, Машков со своего места не видел, ему была видна только косая тень, похожая на грудную фанерную мишень на стрельбище.

– Вылезай, служивый, – сказал обладатель этой тени. Голос у него был басистый, начальственный, но, судя по некоторым интонациям, принадлежал не офицеру, а, скорее всего, прапорщику. – Колесо прокололи, пособи Петровичу.

– Так у меня ж арестованный, – возразил солдат, которому явно не улыбалось на жаре возиться с какими-то колесами.

– Ничего, поскучает чуток в одиночестве, – успокоил его прапорщик. – Куда он денется из-под замка? Или ты думал, я запаску буду таскать, а ты в тенечке прохлаждаться?

Осознав, что спрятаться за параграфом устава караульной службы не удалось, солдатик встал, забросил за спину автомат и выбрался из фургона. Дверь захлопнулась с железным лязгом, и доносившиеся снаружи голоса превратились в неразборчивое бормотание.

Машков привалился лопатками к железной стенке. Прокол колеса означал всего-навсего короткую отсрочку перед неизбежным помещением в камеру следственного изолятора, набитую уголовниками, алкашами, наркоманами и прочей швалью. Где-то там находился Кокорин, попытка отстоять которого так дорого обошлась его командиру. О том, что пытался защитить своего бойца, кавторанг Машков не сожалел ни минуты. А вот то, как он повел дело, теперь, по прошествии времени, представлялось ему, мягко говоря, странным. И дернуло же его играть в детектива! Вот и доигрался! Сиди теперь и думай, как выпутаться. А выпутаться, судя по некоторым признакам, будет ох как непросто. Кто-то приложил массу усилий к тому, чтобы убрать его с дороги. И кто бы это мог быть? Жигалов при всех его отрицательных качествах не настолько глуп, чтобы считать свою версию убийства Виктора единственно верной. Версия эта не лезет ни в какие ворота, и, отстаивая ее с риском для своей драгоценной карьеры, капитан, скорее всего, действует в интересах какого-то третьего лица, достаточно влиятельного, чтобы оказывать на него давление. Одинцова таким лицом не назовешь: он только что приехал в город и не имеет здесь ни знакомств, ни связей. Так кто тогда – Кукушкин? Да, капитан Кук, пожалуй, достаточно авторитетная личность в городе, да и денег на подкуп Жигалова у него хватит с лихвой. Кроме того, если предположить, что Кук уже какое-то время промышляет контрабандой, то своя рука в правоохранительных органах, в том числе и в военной прокуратуре, ему просто необходима.

Получалось, что беспрепятственно взять золото мог только Одинцов, а организовать арест Машкова было по плечу доктору Кукушкину, что, в свою очередь, наводило на мысль о сговоре. Что ж, если бы речь шла о каких-то посторонних людях, Машков не нашел бы в такой версии ничего странного и неправдоподобного. Тридцать килограммов ювелирных украшений – огромный соблазн, и, когда тебе предлагают долю в таком крупном деле, устоять нелегко. И неважно, уговорил Кукушкин Одинцова пойти на это или Иван сам взял доктора за глотку и потребовал свой процент от выручки, важен, как и в любом другом деле, результат. А результат налицо…

«Странный какой-то результат, – подумал он вдруг. —Ну взяли меня за хобот, ну сунули в кутузку… Но ведь Жигалов – не единственный следователь в прокуратуре! Начнут проверять мои показания и моментально упрутся в кучу свидетелей, которые подтвердят, что в Москву я вылетел именно тем рейсом, на который изначально купил билет, и что сразу же по прилете снял номер в гостинице, и что на завод прибыл своевременно и торчал там как проклятый, честно отрабатывая свои командировочные… Обвинение моментально развалится, я выйду из СИЗО и начну отвинчивать головы направо и налево…»

Дверь фургона опять открылась. Кто-то, тяжело сопя, взобрался по лесенке, послышались шаги, и Машков увидел сквозь решетку усатого прапорщика, в одной руке у которого был ключ от дверного замка, а в другой – пистолет. Машков предположил, что вертухаи, посовещавшись, решили возложить почетную обязанность возиться с заменой проколотого колеса на арестованного. «Совсем обалдели от безделья», – подумал он с естественным раздражением офицера, наблюдающего отъявленное разгильдяйство нижних чинов.

Подтверждая его догадку, прапорщик отпер дверь.

– Выходи, – сказал он. – Приехали, конечная.

Машков выбрался из камеры и остановился в дверном проеме, щурясь от ударившего в глаза солнечного света. Теплый ветер с горьковатым запахом степных трав касался его лица, и было очень трудно не думать о том, что в следующий раз он увидит такой простор еще очень нескоро.

– Выходи, – повторил прапорщик. – Приехали, конечная.

Это заявление показалось Машкову довольно странным. Прокол колеса – не настолько серьезная неисправность, чтобы бросать машину посреди дороги и ковылять по жаре пешком, ведя под конвоем скованного наручниками арестанта. И потом, каким ветром их занесло на эту заброшенную дорогу, когда по новому шоссе до города можно добраться вдвое быстрее? Заблудились они, что ли?

Он спрыгнул с подножки фургона на дорогу. Поле зрения расширилось, и он сразу увидел лежащего рядом с передним колесом машины конвоира. Поза у парня была неестественная – живые так не лежат, – а торчавшая из спины рукоять ножа окончательно проясняла картину. Машков мгновенно понял, что происходит, и оценил предусмотрительность противника. Эта непредвиденная остановка в ложбине между двумя каменистыми холмами была ответом на все его вопросы. Смерть подозреваемого при попытке к бегству автоматически расставляла точки над «i»: преступник погиб, не успев произнести ни словечка в свое оправдание, дело можно с чистой совестью сдавать в архив, и в деле этом нет и уже не будет ни единого упоминания о каком-то золоте, которое будто бы было выловлено из бухты, а затем бесследно исчезло из сейфа…

Куда как удобно!

Что ж, это действительно было очень удобно во всех отношениях, и Машков вдруг осознал, что это удобно и для него тоже. Противник играл грубо и грязно; он не оставил кавторангу выбора, и это радовало, потому что автоматически переводило игру на знакомое Машкову поле. Теперь ему уже не нужно ломать голову над тем, как не запутаться в хитро расставленных следователем сетях, каким путем пойти и что сказать. В данный конкретный момент мир сузился до ширины канала пистолетного ствола, на одном конце которого была жизнь, а на другом – смерть.

Усатый прапорщик стоял в метре от него с пистолетом наготове и, похоже, считал, что находится в полной безопасности.

– Пошел, – скомандовал он и сделал движение стволом в сторону обочины.

– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит? – с улыбкой спросил Машков.

– Вот именно, – кивнул прапорщик. – Отставить разговорчики! Шагом марш!

– Вертухаями своими командуй, – посоветовал Машков и начал действовать.

В течение следующих двух секунд произошла масса событий. Усатый прапорщик за это время потерял пистолет и сознание; в промежутке между двумя этими печальными происшествиями он успел как минимум дважды удариться головой о металлическую стенку фургона, получить перелом челюсти, носа и двух ребер, после чего наконец был отпущен в свободное падение. Он еще падал, а Машков уже занялся водителем, который торопливо юркнул за кабину, вряд ли успев как следует понять, что происходит.

Кавторанг обогнул пышущий жаром пыльный радиатор грузовика. Навстречу ему сверкнула бледная вспышка выстрела, звук хлестнул по ушам, и сейчас же левый бок обожгло короткой вспышкой боли. Выстрелить снова водитель не успел: Машков ногой выбил у него пистолет и наотмашь ударил скованными руками. Водитель с глухим металлическим гулом ахнулся правым ухом о дверцу кабины и мешком осел в пыль.

Не без труда отыскав ключи и сняв наручники, Машков осмотрел бок. Рана показалась ему скверной, пуля засела внутри, но сейчас на самолечение не было времени. Он обыскал охранников, забрал их мобильные телефоны, оружие и документы. Убитого солдата кавторанг трогать не стал, ограничившись тем, что снял автоматный рожок и забросил в кабину грузовика. Прощаться с конвоем он не стал тоже: его бы все равно не услышали. Дверца грузовика с лязгом захлопнулась, двигатель хрипло зарычал, и машина, ковыляя на полуспущенном колесе, скрылась за поворотом.

* * *

Кое-как собрав и расставив по местам разбросанные во время обыска книги и вещи, Иван отыскал веник. Дверь, что вела на улицу, была распахнута настежь, теплый сквозняк с запахом моря надувал пузырем тюлевую занавеску на открытом окне, за которым синела Новороссийская бухта. Размеренными движениями сметая и гоня перед собой осколки и песок, который проводившие обыск оперативники натащили на подошвах, Одинцов думал, как ему теперь быть.

События понеслись вскачь – вернее, покатились кувырком. Иван и впрямь чувствовал себя так, словно его пустили катиться по крутому склону горы, – движение было стремительным, неуправляемым и сопровождалось внезапными, очень чувствительными ударами, как будто он по ходу падения то и дело налетал на каменные выступы. От этих ударов темнело в глазах, и было решительно неизвестно, откуда и когда ждать следующего.

Несомненно, Машка решил, что золото из сейфа выкрал Иван. Золото выкрал, а Виктора застрелил, как ненужного свидетеля. Это было очевидно, и даже сам Иван, точно зная, что ничего подобного не совершал и даже в мыслях не имел, все-таки сомневался: а вдруг? Случаются же с людьми помрачения рассудка, во время которых человек не ведает, что творит…

Во время обыска Машков о золоте не упомянул, и это тоже было непонятно. Казалось бы, объясни все следователю, а потом ткни пальцем в Ивана: вот он, гад ползучий! Его оставили золото стеречь, ключ от сейфа доверили, а теперь ни золота, ни сына… Возможно, угодив в скверный переплет, Машков решил пока умолчать о золоте, чтобы в придачу к одному обвинению на него не навесили еще и другое контрабанду в особо крупных размерах.

Неизвестно, сумел ли Машков что-то выяснить о связи доктора Кукушкина с его московским дядюшкой. Судя по тому, что в Москве на кавторанга напали, что-то узнать ему удалось. Хотя, с другой стороны, при его характере Машка мог ввязаться в драку безотносительно к цели своей поездки. Не понравилась кому-то его крючконосая физиономия, вот тебе и драка. А человек, которому посчастливилось не вырубиться в первые же мгновения драки с капитаном второго ранга Машковым, имея при себе какое-то оружие, обязательно попытается им воспользоваться – просто затем, чтобы сохранить жизнь и здоровье. Отсюда это пугающее сообщение по телефону: меня, мол, сейчас убивать начнут, а когда закончат, я тебе перезвоню. А телефон, скорее всего, ему в драке попортили, вот он и не перезвонил…

Иван вздохнул. Ситуация яснее не становилась. С некоторых пор его не оставляло странное ощущение: казалось, он бродит в поисках дороги по плоской, простреливаемой насквозь равнине, а на господствующих высотах сидят и наблюдают за ним через мощные оптические прицелы вражеские снайперы. Им он виден как на ладони, а они остаются для него невидимками, и если он до сих пор жив, так это лишь потому, что нисколечко им не мешает – пусть себе бродит, если больше заняться нечем…

Собирая на совок мелкий мусор, он предпринял очередную попытку мыслить конструктивно. Машков мог сколько угодно подозревать его во всех смертных грехах, но Иван точно знал, что не крал золота и не стрелял в Виктора. Если он и был в чем-то виноват, так это в том, что не мог разорваться пополам, чтобы одновременно сторожить и буксир, и сейф.

Виктора убили в день отъезда Машкова. Тогда же, по всей видимости, из сейфа был похищен баул с контрабандой, потому что уже на следующее утро Иван прекратил свои подводные вахты и с тех пор практически не отлучался из дома, не забывая регулярно проверять, заперт ли сейф. Он наверняка был смешон, бдительно охраняя пустую жестянку, но тут уж ничего не поделаешь.

Сейф не был взломан, его открыли обычным путем, при помощи ключа и цифрового кода. Следовательно, вор располагал и тем и другим. Помимо Ивана, этому требованию удовлетворял только Машков. И если отбросить версию о виновности кавторанга, под подозрением опять оставался один Иван, который точно знал, что не взламывал сейф и никого не убивал.

Ему вспомнился Шерлок Холмс: если отбросить все невозможное, то, что останется, и будет истиной, каким бы невероятным оно ни выглядело. В данном случае такой истиной являлось участие в деле кого-то третьего, кто имел дубликат ключа, знал шифр замка и был осведомлен о наличии в подвале пружинной ловушки. Кроме того, этому третьему должно было быть известно о золоте – то есть по уровню информированности он ничем не уступал Одинцову и Машке. «Конспираторы, – с горечью подумал Иван. —Потайные сейфы, ловушки, засады, цифровые коды, и все для того, чтобы нас играючи обули в лапти, как последних лопухов».

Высыпав мусор в ведро, он вышел на крылечко, сел на верхнюю ступеньку и закурил. Порядок в доме Машковых был восстановлен, и делать здесь Ивану Одинцову больше было нечего. Следовало, наверное, собирать пожитки и отправляться в общежитие – обживать выделенную ему комнату. Да и на службу не мешало бы выйти – хватит уже отдыхать, и храни нас боже впредь от такого отдыха… А перед тем как окунуться в будничную рутину, следует написать заявление с подробным изложением известных ему фактов и отнести его в прокуратуру. Там заявление прочтут, схватятся за голову, а потом возьмут кап-три Одинцова под белы рученьки и для начала отвезут на психиатрическую экспертизу. А когда выяснится, что он вменяем, посадят в камеру следственного изолятора и начнут шить дело.

Докурив сигарету, он встал, и в это время в калитку вошел какой-то человек. Первым делом Ивану бросилась в глаза неестественная, болезненная худоба незнакомца. Он был жилист, сутул, имел плохие волосы и зубы, а его гардероб выглядел так, словно его в течение нескольких лет не снимали даже на ночь. Иван решил, что имеет дело с попрошайкой, а то и с мелким воришкой, заглянувшим в незапертую калитку в поисках чего-нибудь, что плохо лежит.

– Тебе чего? – сердито спросил Одинцов, с которого на сегодня было достаточно незваных гостей.

– Машков тут живет? – забыв поздороваться, сиплым голосом осведомился незнакомец.

– Допустим, – сказал Иван.

– Тогда ему, допустим, письмецо, – сообщил гость. —Он где?

– Далеко, – решив не вдаваться в подробности, сказал Одинцов.

– А ты ему кто?

– Друг.

– Кореш, стало быть, – с удовлетворением констатировал гость. – Письмо передашь? А то мне недосуг другой раз заходить.

– Передам, – решительно заявил Иван. Ему вдруг показалось, что в послании, доставленном этим странным гонцом, может содержаться что-то по-настоящему важное. На почтальона, доставившего Машкову письмо от жены, оборванец походил мало, а на посыльного из штаба флота – и того меньше. – Передам в лучшем виде, – добавил он, заметив, что гонец колеблется.

– Ясно, передашь, – с уверенностью, которая показалась Ивану какой-то неприятной, заявил тот, протянув ему свернутый плотным квадратиком клочок грязноватой бумаги. – Если не передашь, мало тебе не покажется – братва на том свете сыщет. Понял?

– Понял, понял, – рассеянно подтвердил Иван, разворачивая послание.

Он вдруг подумал, что гонцу, наверное, следовало бы дать какую-нибудь мелочь на пиво, и зашарил свободной рукой по карманам. В карманах шортов денег, естественно, не оказалось – там вообще ничего не было, кроме небольшого количества песка и мелких камешков, принесенных, несомненно, с пляжа. Одинцов поднял голову, чтобы попросить гонца немного подождать, и обнаружил, что того и след простыл. Сделано это было профессионально – так, что даже кап-три Одинцов, специально обученный замечать все и вся, не заметил, каким образом это было проделано.

– Ишь ты, – хмыкнул он с оттенком уважения, призрак городской свалки!

Записка была коряво, явно второпях, нацарапана на клочке оберточной бумаги. На обороте виднелись длинные столбики написанных другим почерком цифр; изучив их, Одинцов пришел к выводу, что данный листок первоначально служил кому-то для подсчета карточных взяток.

Вкупе с личностью гонца и его не вполне внятной ссылкой на братву, которая из-под земли достанет, смотрелось это довольно красноречиво и наводило на странные мысли о связях кавторанга Машкова. Впрочем, недоумение Одинцова моментально развеялось, стоило только взглянуть на подпись: записка была от матроса Кокорина, который в данный момент находился под следствием. Пробежав ее глазами, Одинцов тоскливо выругался: ценой немалых усилий и риска доставленная из следственного изолятора малява основательно запоздала. К этому времени отправитель и адресат уже, наверное, находились под одной крышей, а капитан Жигалов со свойственными ему энергией и деловитым напором готовил им встречу на очной ставке.

Он снова уселся на крыльцо. Ощущение стремительного падения по крутому каменистому склону вернулось, будто никуда и не уходило. Несмотря ни на что, Жигалов как-то пронюхал о золоте и теперь, похоже, вознамерилсятаки пришить Машкову еще и контрабанду. Вариантов здесь было всего два: либо Жигалов имел долю в торговле контрабандными безделушками, а значит, знал о найденной в бухте сумке задолго до того, как она туда попала, либо контрабандистом являлся Машков, а честный следователь его в этом заподозрил…

«Ну нет, – сказал себе Иван. – Это уже чепуха. Откуда честный следователь вообще узнал о золоте? В газетах об этом не писали, в милицейских сводках тоже… Следовательно, подозрения в адрес Машкова можно с чистой совестью отбросить. А кого тогда подозревать – опять себя?»

Одно было ясно: его план, согласно которому следовало идти в прокуратуру и рассказывать о золоте, никуда не годился. Жигалов только того и ждет, а правдивый рассказ Одинцова потопит Машку лучше любой торпеды – так, что потом никакие водолазы его со дна не поднимут.

«Думать надо, – сказал себе Одинцов. – Руками и ногами ты уже поработал – поплавал, понырял, вдоволь насиделся под водой… А пока ты занимался ерундой, супермена из себя корчил, эти сволочи поставили вам всем детский мат в три хода. Так что теперь самое время поработать головой, пока ее тебе не оторвали. Давай, кап-три, думай!»

Он сходил на кухню за сигаретами и пепельницей, снова расположился на крылечке, задымил и стал думать, глядя туда, где над лохматым краем обрыва синела полоска морской воды.

Золото из сейфа выкрал кто-то, кто о нем знал. Ключ, шифр, ловушка в подвале (сюда же и химловушка, оставшаяся нетронутой) – все это прямо указывало на то, что вор чувствовал себя на даче Машкова как дома. Кроме того, он точно знал, в какие часы Одинцова не бывает дома. Правда, в эти самые часы дома оставался Виктор, но он, по идее, не знал, что дом тоже следует охранять, – о спрятанном в подвале золоте ему никто не говорил.

Одинцову вспомнился разговор, во время которого Витька пытался узнать, что именно они стерегут на «Резвом». Ему этого не сказали, и больше он вопросов на эту тему не задавал, поскольку хорошо знал характер своего приемного отца, в устах которого «нет» означало именно «нет», и ничего больше. Но отсутствие вопросов не означает потерю интереса, особенно когда заведомо ясно, что спрашивать бесполезно.

Выяснить, в чем тут соль, Витька, в принципе, мог, не задавая вопросов. Он мог случайно или намеренно подслушать какой-нибудь разговор, а мог просто заглянуть в сейф, о наличии которого, разумеется, был осведомлен. Сделать дубликат ключа для него было раз плюнуть, да и шифр замка – не такая большая проблема, как может показаться на первый взгляд. Дети – они и в Африке дети, и прятать от них что-то под замок бесполезно. Правда, Виктор был уже далеко не ребенок, но ведь и тридцать килограммов ювелирных изделий – не банка засахарившегося вишневого варенья…

«Стоп, – подумал он сердито. – Стоп машина! Куда это вы клоните, товарищ капитан третьего ранга, на что намекаете?»

Но было поздно: мысль уже родилась, стремительно прокатилась по ровному, как стол, полю логики и, как бильярдный шар в лузу, упала в сознание. Если отбросить все невозможное, то, что останется, и будет истиной, сколь бы невероятной она ни выглядела. Истина же была действительно невероятна: Виктор Машков был тем самым третьим, кто мог извлечь золото из сейфа. Сделать это ему было гораздо проще, чем какому-то постороннему человеку. Правда, чтобы выкрасть золото, о нем нужно было знать, но сделать такое допущение было все-таки легче, чем притягивать за уши какого-то чужака, который все это время высматривал, выслеживал и вынюхивал, бесстрашно бродя по дому, в котором обитают три крепких мужика…

Тут Ивану очень кстати вспомнилось, что Виктор служил на ракетном катере, который совсем недавно вернулся из похода – куда бы вы думали? – на Босфор! Его «Кострома» наверняка заходила в какой-нибудь турецкий порт, а вскоре после ее возвращения в Новороссийск из-за спрятанной под водой сумки с контрабандой был убит старшина Лопатин. Итак, Виктор Машков недавно побывал в Турции и мог сбросить сумку с золотом и радиобуем с борта «Костромы». В воде он чувствовал себя уверенно, дыхательный аппарат у него под рукой имелся, как, к слову, и подводный пистолет… Вот они откуда, разговорчики о том, чтобы уйти с флота и податься в бизнесмены! Для бизнеса, помимо смекалки, нужен еще и начальный капитал, которого кавторанг Машков своему приемному сыну дать не мог…

Иван подумал, что в сложившейся ситуации арест Машкова можно рассматривать как благо – по крайней мере, с определенной точки зрения. Попробуй-ка изложить ему эту версию – ведь башку же снесет! Потом, может, и пожалеет, но снесет непременно. И кто его за это осудит?

Он погасил сигарету и поднялся на второй этаж, в спальню Виктора. В спальне царил порядок – сыщики сюда почему-то не добрались. Они вообще не поднимались наверх, по всей видимости полностью удовлетворившись осмотром сейфа. Собственно, они и приходили-то не ради обыска как такового, а лишь затем, чтобы заставить Машкова при свидетелях признать: да, именной пистолет у него был, а теперь его нет на месте.

Иван переступил порог, борясь с чувством, будто совершает что-то недозволенное. Он окинул взглядом полупустые книжные полки, заставленные в основном потрепанными сборниками фантастических рассказов и приключенческими романами, усмехнулся при виде стены, заклеенной вырезанными из глянцевых журналов фотографиями полуобнаженных красоток вперемежку с изображениями военных кораблей, стрелкового оружия и бронетехники. На обшарпанном и шатком письменном столе, за которым в свое время готовил уроки школьник Виктор Машков, не было ничего, кроме отмытой до скрипа пепельницы, наполовину выкуренной пачки сигарет и дешевой одноразовой зажигалки. Плохо представляя себе, что именно ищет, Иван выдвинул верхний ящик стола.

Первым, что бросилось ему в глаза, был старенький пленочный диктофон «Панасоник» в серебристом пластиковом корпусе. Иван задумчиво почесал бровь указательным пальцем: ему было непонятно, что делает эта игрушка в доме Машковых. Журналистикой никто из них не баловался, а для бытовых нужд существуют обычные магнитофоны, музыкальные центры и прочая техника, которая нынче стала дешева и легко доступна широким массам населения. Воображение мигом нарисовало яркую картинку: двенадцатилетний пацан, начитавшись приключенческих книжек, воображает себя следователем или, наоборот, шпионом и повсюду таскает за собой диктофон, экспериментируя с записями разговоров – то в портфель его спрячет, то в карман, то пристроит где-нибудь на полке, а потом сравнивает качество получившихся пленок…

Вот только, когда семья Машковых обосновалась в Новороссийске, Виктору было уже далеко не двенадцать, и о детской игре в шпиона или, скажем, эстрадного певца и речи быть не могло. В таком возрасте людей, как правило, увлекают уже совсем другие игры…

Он нажал клавишу перемотки. На крышке диктофона зарделись красные лампочки, сигнализируя о том, что батарейки находятся в рабочем состоянии, внутри серебристого корпуса зашуршала сматываемая лента. Остановив перемотку, Одинцов включил воспроизведение.

– …Ты меня извини, – произнес искаженный помехами голос Машкова. Одинцов вздрогнул, хотя, говоря по совести, уже ожидал чего-нибудь именно в этом роде. – Надо было сразу же тебя сюда отвести. Ты бы тогда, по крайней мере, не тратил мозговую энергию на подозрения в мой адрес. Так вот, дубликат ключа и код будут у тебя на тот случай, если…

Скривившись, как от зубной боли, Иван перемотал немного вперед и снова включил воспроизведение.

– А за Витькой приглядывать не надо? – спросил голос, в котором он не без труда узнал свой собственный.

Одинцов выключил диктофон, внезапно одеревеневшими, сделавшимися неуклюжими, будто не своими, руками извлек кассету и опустил ее в карман шортов. «Эх, Витька, Витька!» – крутилась в голове бессмысленная фраза, повторяясь снова и снова, будто там, внутри, заело старую граммофонную пластинку. Труднее всего было поверить в то, что на подобное предательство оказался способен сын Юрия Машкова. Правда, сын был не родной, а приемный, из чего следовало, что гены и вправду пальцем не раздавишь. Это было очень слабое утешение, как и то, что даже родные дети, выросшие в любви и воспитанные по всем правилам педагогической науки, очень часто предают своих родителей.

Он еще немного пошарил по шкафам и ящикам, но больше ничего не нашел. Дневника Виктор Машков не вел, и слава богу: Одинцов вдруг осознал, что ему совсем не хочется читать то, что мог написать о себе и окружающих покойный мичман.

За окном тем временем вечерело. Солнце начало клониться к горизонту, и лучи его приобрели тот особенный, теплый медно-красный оттенок, что бывает только перед наступлением сумерек. Над краем обрыва мелькали, паря на широко раскинутых крыльях, розовые от заката чайки, и в их криках Ивану Одинцову вдруг послышалась злая издевка: что, кап-три, съел? Интересно, что ты со всем этим будешь делать? Вольно ж тебе было подключать к этому делу мозги…

Помимо обрыва и моря, из окна спальни покойного мичмана был виден угол соседней дачи. «Что-то Зимин давненько не заглядывал», – подумал Иван. Ему захотелось постучаться к соседу, поделиться своим неприятным открытием и попросить совета, но он сдержал этот порыв, хотя сам до конца не понимал почему. Осознав, что остался один на один с проблемами, разрешить которые было ему не по плечу, он почувствовал себя потерявшимся, маленьким и никчемным. Противник решительно брал верх на всех направлениях, а капитан третьего ранга Одинцов до сих пор не только не вступил в бой, но даже и не разобрался, с кем, собственно, воюет.

Он вынул из лежащей на столе пачки сигарету и закурил. Сигареты были дорогие – гораздо дороже и лучше тех, которыми обыкновенно травился кавторанг Машков. Иван отметил это мимоходом, как нечто само собой разумеющееся – в конце концов, это были сигареты Виктора, а Виктор, судя по всему, имел недурной приработок на стороне, значительно превосходивший его мичманское жалованье. Дым заклубился по комнате, оседая на занавесках. Одинцов открыл форточку. «Найду Жигалова, – подумал он вдруг, – припру к стенке и буду мордовать, пока не расколется. Я ему не коллега из прокуратуры, мне процессуальный кодекс до фонаря, и допрашивать я его буду, как взятого на передовой «языка» – так, что правда из него сама наружу полезет вместе с дерьмом. Только сначала надо все-таки потолковать с Куком. Если он в деле, я его этим разговором спугну. Оно и к лучшему: заодно гляну, куда он побежит, что предпримет. Надо же, черт возьми, с чего-то начинать!»

Сквозь открытую форточку до него донесся негромкий звук идеально отлаженного мотора и шорох покрышек по пыльной грунтовой дороге. Одинцов выглянул в окно и удивленно присвистнул: вырулив из-за угла, перед воротами дачи остановился знакомый «лендровер».

– На ловца и зверь бежит, – со свирепым весельем произнес он вслух, с силой ввинтил в пепельницу длинный окурок, вышел из спальни и стал неторопливо спускаться по лестнице.