Поужинал Юрий Машков неторопливо и со вкусом, поскольку свято исповедовал вычитанную в юности в какой-то приключенческой книге истину, гласившую, что основа любого мероприятия – сытый желудок. Поэтому ел он без спешки, тщательно пережевывая пищу и стараясь думать о вещах приятных, заведомо неспособных испортить пищеварение. Заказанный им графинчик водки полегчал всего на пятьдесят граммов, выпитых для того, чтобы привести в порядок слегка растрепавшиеся чувства, а заодно продезинфицировать себя изнутри после сортирной баталии.

Подчистив тарелки до блеска и расплатившись, кавторанг обнаружил, что черновой план дальнейших действий у него уже готов. Как всякий составленный на ходу план, он имел массу недостатков и подлежащих шлифовке шероховатостей, но был хорош тем, что оставлял Машкову большую свободу действий и легко поддавался корректировке в зависимости от развития событий. Кавторанг был настоящим офицером спецназа, а значит, ценил оперативный простор и свободу импровизации. Слишком детально разработанные планы плохи тем, что превращают бойца в тупого исполнителя, который смотрит в рот начальству и озабочен только тем, чтобы ни на йоту не отступить от спущенной сверху диспозиции. А если диспозиция на поверку оказывается скверной или противник – более хитрым и предусмотрительным, чем те, кто ее составлял, идущие в атаку войска становятся заложниками штабных теоретиков и гибнут, лишенные свободы маневра.

Покинув ресторанный зал, Машков вышел в вестибюль. Здесь курили двое молодых людей – те самые парни в тренировочных костюмах, что давеча топтались на танцполе со своими незавидными партнершами, собственным примером утверждая правдивость истины: некрасивых женщин не бывает, бывает мало водки. На кавторанга они даже не взглянули, занятые обсуждением какого-то недавнего происшествия – какого именно, Машков не понял, поскольку речь молодых людей уже в значительной степени утратила членораздельность и со стороны напоминала диалог парочки страдающих несварением желудка племенных быков.

Миновав их и мимолетно отразившись в огромном, во всю стену, зеркале, перед которым в данный момент никто не подмазывал губы, не поправлял прическу и вообще не прихорашивался, кавторанг заглянул в туалет. Здесь уже никого не было, лишь на кафельном полу виднелось размазанное кровавое пятно да тянулась от сломанной двери туалетной кабинки к выходу редкая цепочка красных капель – молчаливое, но весьма красноречивое свидетельство того, что кому-то придется чинить сломанный нос.

Машков вернулся в номер, кое-как побросал в чемодан вещи, вышел и сбежал по лестнице. За номер, как это теперь заведено, было заплачено вперед. Немолодая администраторша с неохотой оторвалась от экрана телевизора, где мелькали, оглашая пустой вестибюль мелодраматическими восклицаниями, герои очередной мыльной оперы, и приняла у кавторанга ключ от номера. Отчего клиент на ночь глядя покидает оплаченный еще на сутки вперед номер, она не спросила – ей было все равно, тем более что деньги уже лежали в кассе.

Предусмотрительно переложив чемодан в левую руку, кавторанг вышел под дождь. Снаружи никого не оказалось, и ни одна из припаркованных на гостиничной стоянке машин не вызвала у него подозрений. Он перешел улицу и остановился, чтобы сориентироваться в пространстве. В это время послышался негромкий шум мотора и шелест шин по мокрой мостовой. В темноте блеснули фары выворачивающего из-за угла автомобиля, и Машков от греха подальше юркнул в узкое пространство между двумя близко расположенными строениями, куда не проникал свет уличного фонаря. Путь ему преградила блестящая от дождя стальная решетка, запертая на висячий замок; кавторанг прижался спиной к холодным прутьям и, вдыхая кислый запах мокрого железа, стал из укрытия наблюдать за развитием событий.

События развивались довольно быстро и притом именно так, как предвидел Машков. Машина, оказавшаяся громадным черным джипом, резко затормозила перед крыльцом гостиницы. Все четыре ее двери одновременно распахнулись, и оттуда торопливо полезли под дождь крепкие молодые ребята, одетые не то чтобы совсем одинаково, но и не слишком разнообразно. У двоих были при себе продолговатые матерчатые сумки, с виду почти пустые, но обвисшие таким образом, что с первого взгляда становилось ясно: в каждой из них лежит какой-то длинный, относительно тонкий и весьма увесистый предмет. Машков мысленно присвистнул: похоже, кое-кто придал его визиту в ювелирный салон «Эльдорадо» очень большое значение, иначе дело вряд ли дошло бы до использования автоматов.

Он машинально потрогал все еще торчавший за поясом брюк пистолет. Его профессиональная подготовка давала ему все шансы одержать победу в неравном бою с пятью вооруженными отморозками, но воевать на чужой территории кавторанг не собирался. В конце концов, ему не было никакого дела до золотовалютных махинаций дядюшки капитана Кука; он выполнил свою задачу, косвенно установив связь доктора Кукушкина с его московским родственником, а того – с реализацией контрабандного золота. Иначе его рассказ и расспросы о Куке просто не вызвали бы такой мгновенной и резкой реакции…

Водитель джипа остался за рулем. Это несколько осложняло дело – в основном потому, что вынуждало Машкова впустую мокнуть под дождем. Но не убивать же человека только из-за того, что тебе капает за шиворот!

Мысль о том, что он, военно-морской офицер, имеющий боевые награды, вынужден мокнуть под дождем и прятаться в подворотнях, в то время как какой-то бандит с бычьим загривком курит «Мальборо», сидя на мягких кожаных подушках в сухом и теплом салоне роскошного джипа, натолкнула Машкова на спасительную идею. Разумеется, водитель держит ухо востро и, едва заметив сгорбленную фигуру, которая крадучись кинется наутек, поднимет тревогу, а то и начнет палить. Улица перед гостиницей ярко освещена, и проскользнуть незамеченным вряд ли удастся. Но зачем прятаться?

Машков спокойно покинул свое укрытие, снова пересек улицу и, приблизившись к джипу, деликатно постучал в окошко. Стекло с негромким шорохом скользнуло вниз, и в открывшейся щели возникла широкая физиономия водителя.

– Браток, – умильно заныл Машков, – до вокзала не подбросишь?

– Вали отсюда, – равнодушно откликнулся «браток».

– Ну, друг, выручай! Даю пятьсот!

– Баксов? – заинтересовался водитель.

– А морда не треснет? – неожиданно меняя тон, холодно осведомился кавторанг. – Пятьсот рублей тебе за глаза хватит. Гляди, чего придумал – ба-а-аксов! Совсем зажрались, черти, берегов не видят!

– Ну, козел, ты нарвался, – с угрозой сообщил водитель и приоткрыл дверь с явным намерением замочить свой дорогой костюм, а заодно и лоха, который имел наглость усомниться в эластичности его физиономии.

Машков, который только этого и дожидался, резко рванул дверь на себя и, когда водитель, не успевший выпустить ручку, наполовину вывалился из машины, нанес ему короткий удар в лицо. Он строго дозировал силу удара, и водитель не отключился, а лишь на короткое время ослеп, завороженный мерцающим хороводом белых искр, что вспыхнули у него перед глазами. Когда к нему вернулось зрение, он об этом горько пожалел, поскольку в зрелище упертого ему в переносицу пистолетного ствола не было ничего утешительного.

– Волыну на землю, – коротко скомандовал Машков, – и не вздумай шутить. У меня сегодня проблемы с чувством юмора.

Послушно выброшенный из машины пистолет тяжело звякнул о мокрый асфальт. Машков пинком отправил его под днище машины и в мгновение ока очутился на заднем сиденье.

– Поехали, шеф, – сказал он фамильярным тоном подвыпившего пассажира такси. – Крути бублик! Только не на вокзал, я передумал. Подбрось-ка ты меня лучше до метро.

– Метро в Москве, – угрюмо сообщил водитель, запуская двигатель.

– Правда? – изумился Машков. – Ну, ничего. Сколько тут до той Москвы? Полчаса, и мы у цели. А вякнешь еще раз – повезешь в Питер. Там тоже метро.

Джип тронулся. Обернувшись, Машков увидел, как на крыльцо гостиницы вышел один из приехавших на нем молодых людей. Он проводил удаляющуюся машину непонимающим взглядом. Вид у него был растерянный. Водитель повернул за угол, и сейчас же укрепленный в специальном держателе на приборном щитке телефон вспыхнул цветными огнями и заиграл «Мурку».

– Друзья волнуются? – сочувственно поинтересовался Машков. – Дай-ка сюда, я им объясню, что нельзя отвлекать водителя во время движения.

Просьба сопровождалась несильным тычком в затылок, произведенным посредством пистолетного ствола.

– Сука, – сказал водитель, с неохотой отдавая телефон.

– Будем считать, что ты этого не говорил, а я не слышал, – предложил Машков. – Я привык держать слово, так что ж мне теперь – до самого Питера в этом корыте трястись?

Телефон продолжал звонить, наполняя пахнущий дорогим одеколоном и натуральной кожей салон звуками широко известного блатного романса. Машков ответил на вызов.

– Абонент, которому вы звоните, недоступен, – доверительно сообщил он в трубку и прервал соединение.

В салоне стало тихо, лишь ровно гудел под капотом мощный пятилитровый двигатель да шуршал под колесами мокрый асфальт. «Дворники» размеренно и бесшумно гуляли взад-вперед по ветровому стеклу, убирая с него искрящиеся в свете фар и уличных фонарей капли дождя, из вентиляционных щелей тянуло сухим теплом. Машков зевнул; у него возникла еще одна хорошая идея, но, поразмыслив всего секунду, он признал ее несостоятельной. «Одинец мне башку оторвет», – подумал он, неожиданно для себя уяснив, что не помнит номера мобильного телефона не только Ивана Одинцова, но даже и собственного приемного сына. Эти номера значились в памяти его мобильника, которая в данный момент путешествовала по канализационным трубам вместе с кусочком твердого пластика, именуемым SIM-картой. Раньше, чтобы позвонить кому-то из друзей и близких, достаточно было найти его имя в записной книжке телефона и нажать клавишу соединения. При таких условиях мало кто считает необходимым обременять себя запоминанием длинных сочетаний цифр или хотя бы таскать при себе записную книжку с телефонными номерами; полное доверие к мобильной трубке быстро входит в привычку и, как только что выяснил Юрий Машков, рано или поздно выходит боком.

– Прикинь, земляк, – сказал он водителю, – хотел с твоей трубы корешу звякнуть, а номера-то и не помню! Такая вот, понимаешь, оказия. И что мы за люди? Вместо мозгов – электронный чип… Номер лучшего друга не знать! – Нажатием кнопки чуть приоткрыв окно, он выбросил мобильник в дождливую тьму. Водитель злобно покосился на него в зеркало, но промолчал. – Ну, а ты с кем дружишь? – задушевно продолжал кавторанг. – Под кем ходишь, у кого зарплату получаешь?

– Под кем я хожу, тебя три раза мехом вовнутрь вывернет, – сообщил водитель, неотрывно глядя на дорогу.

– А звать-то его как, этого чудо-богатыря?

Вороненый цилиндр глушителя снова уперся в стриженый затылок водителя, придавая тону кавторанга особую проникновенность и убедительность.

– Володя Щербатый, – нехотя отозвался водитель. —Слыхал?

– Не доводилось, – вздохнул Машков. – Но скажу тебе по секрету: у него есть реальная возможность сменить погоняло и из Щербатого превратиться в Горбатого. В того самого, которого могила исправит. Он кто?

– Кто-кто… Бригадир!

– Значит, меня ему просто заказали, так? А кто, не в курсе?

– Откуда? – пожал широченными плечами бандит.

– А если подумать? – вкрадчиво произнес Машков, сопроводив вопрос очередным обманчиво ласковым прикосновением пистолетного ствола к коротко остриженному затылку.

– Давай стреляй, – угрюмо проворчал водитель. —Все равно, чего не знаю, того не скажу. Стреляй! Заглянешь в дырку – может, что и увидишь.

– Да что там увидишь, – откидываясь на мягкую спинку, усомнился Машков. – Темно, пусто, и ветер гуляет…

Больше они почти не разговаривали, не считая коротких замечаний, вставляемых кавторангом, когда ему казалось, что водитель едет неоправданно медленно или пытается катать его по кругу. Наконец машина остановилась у входа в метро, обозначенного ярко светящейся в темноте буквой «М». Вокруг до самого неба тянулись разлинованные цепочками огней пластины жилых высоток, вокруг уличных фонарей клубилась подсвеченная неоном сырая жемчужная мгла.

– Скажи своему Володе, – произнес Машков, когда водитель по его команде заглушил двигатель, – а он пускай передаст хозяину: я вас не трогал, но, если не уйметесь, трону. Так трону, что только дерьмо во все стороны брызнет.

В подтверждение своих слов он аккуратно ударил водителя по затылку рукояткой пистолета, стер с оружия отпечатки пальцев и бросил его на пол.

Метро еще не закрылось. Машков нырнул в сырое, полное испарений тепло подземки, как в грязную парную баню, втиснулся в набитый бледными, задерганными и недовольными людьми вагон, под вой и грохот проехал одну остановку и выбрался на поверхность в каком-то микрорайоне, очень смутно представляя себе, где находится. Здесь он поймал такси, назвал первый пришедший в голову адрес, а когда его доставили на место, пересел в другую машину. Выйдя из нее, снова спустился в метро, доехал до Кольцевой, пересел на другую ветку, вышел и снова поймал машину – на этот раз частника, который, рискуя своим имуществом и головой, зашибал монету, подрабатывая ночным извозом.

– Куда поедем? – спросил таксист.

– Куда-нибудь, где можно перекантоваться до утра, не предъявляя паспорт, – честно ответил Машков.

– Знаю такое место, – с преувеличенным энтузиазмом сказал таксист и тронул машину с места. – Может быть, девочку? Водочки, травки?

– Подушку, одеяло и постельное белье, – четко отрапортовал Машков. – По возможности чистое.

Все перечисленные блага цивилизации оказались в его распоряжении буквально через двадцать минут. Кавторанг расплатился с таксистом, договорился, что тот заедет за ним в шесть утра, кое-как постелил себе на продавленном, с выпирающими пружинами диване, упал лицом в подушку и уснул каменным сном смертельно усталого человека.

В восемь утра он уже был на заводе, штурмуя твердыни кабинетов директора, главного администратора и всевозможных снабженцев с таким бешеным напором, что крепость, не устояв, пала: все дела были завершены и документы подписаны в течение каких-то полутора часов. Сэкономив таким образом целые сутки, кавторанг покинул завод. Возле проходной отирались какие-то подозрительные личности, в сторонке стоял знакомый черный джип; увидев все это через стеклянную стену еще от вертушки контролера, Машков хлопнул себя по лбу, будто что-то вспомнив, вернулся на территорию завода и, отыскав подходящее глухое местечко, перелез через забор на улицу. Забор был высокий, оплетенный поверху колючей проволокой, но кавторанга это не остановило: на тренировках он преодолевал и не такие препятствия. Немного жаль было порванной о ржавые колючки куртки, но Машков решил, что жизнь дороже, отряхнул со своих ног прах уже успевшего ему надоесть подмосковного городишка и направил стопы в сторону аэропорта.

Он вылетел первым же рейсом, на который посчастливилось взять билет, и всю дорогу думал о капитане Куке. Поостыв, он понял, что нападение на него, совершенное, вне всякого сомнения, по приказу господина Волошина, никоим образом не может служить доказательством причастности его старого друга к контрабандным поставкам в Россию турецкого золота. Сын за отца не отвечает, так как же может племянник отвечать за дядьку? Подозрения в адрес Кука, разумеется, остались, но, как и прежде, они не были ни подтверждены, ни опровергнуты фактами. Хотя, с другой стороны, они с Волошиным все-таки родственники…

Настроение у кавторанга было ниже среднего, и даже тот факт, что он наконец-то возвращается из заливаемой дождем, суетной и неприветливой столицы на милый сердцу черноморский берег, его по-настоящему не радовал: возвращение больше напоминало позорное бегство с поля проигранного сражения. Получить конкретную информацию так и не удалось, зато свое участие в этом деле он рассекретил полностью. Это ворье небось мозги себе вывихнуло, пытаясь понять, куда подевался их груз, а тут, когда надежда вернуть золото уже начала таять, явился кавторанг Машков и ударил себя кулаком в широкую грудь: да вот он я, у меня ваше рыжье!

А Одинцов с Витькой там одни – сидят по очереди под водой и без толку караулят никому не нужный буксир. Волошин, конечно, уже позвонил в Новороссийск – неважно, Куку или кому-то другому, – и, пока кавторанг Машков болтается в воздухе, как колбаса на веревочке, события, вполне возможно, уже сдвинулись с мертвой точки и начали стремительно развиваться – естественно, в крайне нежелательном направлении…

Он и не заметил, как задремал. Разбудил его голос стюардессы, которая просила пристегнуть ремни – самолет заходил на посадку в аэропорту Новороссийска.

Он спустился по трапу, сел в аэропортовский автобус и доехал до терминала. Здесь кавторанг поймал себя на том, что машинально ищет в толпе встречающих знакомые лица. Ни Виктора, ни Одинцова, ни хотя бы своего личного шофера из отряда он так и не разглядел, а спустя секунду, встряхнувшись и окончательно придя в себя, понял почему: он же, черт возьми, никому не сообщил о своем приезде, и ждали его только завтра, а может, и послезавтра!

Потом среди чужих лиц мелькнула смутно знакомая физиономия – одутловатая, как у утопленника с недельным стажем пребывания под водой, с остатками светло-русых кудрей, скверно прикрывающими обширную плешь, и с какой-то, как показалось Машкову, поганенькой, кривой улыбочкой на бледных губах. На обладателе этой неприятной физиономии были светлые спортивные брюки, бежевые плетеные туфли и просторная летняя рубашка с коротким рукавом, белая в крупную темную клетку. В левой руке этот полузнакомый тип держал дерматиновую папку на «молнии», а правую в пародии на приветственный жест поднял над головой. В этой руке у него белела какая-то бумага; прошло некоторое время, прежде чем Машков понял, что тип с одутловатой жабьей мордой улыбается и машет своей бумажкой именно ему, и только потом виденное где-то лицо совместилось в сознании с оливково-зеленой армейской формой, и кавторанг вспомнил наконец кто перед ним: следователь военной прокуратуры капитан Жигалов собственной персоной.

Жигалов встретил его у прохода в переносном металлическом барьере и вместо приветствия сунул в лицо свою бумажку. Бумажка была украшена печатями и неразборчивыми подписями; сверху виднелось набранное крупными буквами слово «ОРДЕР».

– Вот ордер на арест и обыск, – сообщил кавторангу следователь. – Прошу вас, ознакомьтесь.

Справа и слева вдруг обнаружились мускулистые ребята в штатском; покосившись назад через плечо, Машков обнаружил за спиной еще двоих. «Дурачье, – подумал он. – Ведь в одном гарнизоне служим, могли бы хоть из спортивного интереса поинтересоваться, с кем придется иметь дело…»

Впрочем, устраивать мясорубку в пассажирском терминале аэропорта он не собирался. Пускай они хоть трижды дураки, но это – сотрудники военной прокуратуры, выполняющие свой служебный долг, и затевать с ними драку значит открыто выступить против государства, которому кавторанг Машков присягал на верность. Кроме того, он был твердо убежден, что происходит какое-то недоразумение, которое разрешится буквально в считаные минуты. В голове у него образовалась какая-то неопределенная каша из мыслей и впечатлений последних полутора суток; визит в столичный ювелирный салон, драка в ресторанном туалете, чужой пистолет с глушителем, прыжки из машины в машину, командировка, завод, стюардесса с лошадиными зубами и торчащими коленными чашечками – все это смешалось в дикую кашу и вспоминалось урывками не как реальные события, имевшие место в действительности, а как фрагменты путаного, тревожного сна. Существовал только один способ проснуться, и кавторанг немедля к нему прибег.

– В чем дело, капитан? – спросил он. – Я что, арестован? И по какому же, позволь узнать, обвинению?

– По подозрению в убийстве вашего приемного сына Виктора Машкова, – сообщил Жигалов, и в его бесцветных поросячьих глазках Машков, как в книге, моментально прочел свою дальнейшую судьбу.

Но это мгновенно забылось, когда до него наконец дошел смысл произнесенной Жигаловым фразы.

– Что?! – задохнулся он. – Ты что…

На него навалились со всех сторон одновременно; он, кажется, успел сломать кому-то челюсть, но их было слишком много, и весили они все вместе, казалось, целую тонну. После короткой борьбы на запястьях Машкова защелкнулись вороненые браслеты наручников; он успел еще дважды ударить ногой и боднуть кого-то в лицо, а потом кто-то пустил в ход электрошокер, и стало темно и тихо.

* * *

Сидя на веранде у отставного кавторанга Зимина, Иван Одинцов пил чай с абрикосовым вареньем и слушал байки, которыми охотно и весьма умело потчевал его Павел Андреевич. Рассказчиком он был отменным, и даже самые простые житейские коллизии в его пересказе приобретали чеканный, законченный вид художественного произведения – иногда драмы, но чаще всего комедии. Сегодня Павел Андреевич превзошел самого себя. Он буквально разливался соловьем, и было ясно, что он изо всех сил старается отвлечь Ивана от мрачных мыслей. Собственно, каких-то особенных мыслей в голове у Одинцова не было. При отсутствии свежей, достоверной информации ничего нового он придумать не мог, и мысли его, устав бегать по кругу, как собака за собственным хвостом, отправились на отдых, уступив место мрачным предчувствиям, неприятным переживаниям и нарастающей тревоге.

Виктор до сих пор не вернулся и не дал о себе знать, а его телефон по-прежнему оставался отключенным. Единственный звонок Машкова из Москвы был такого свойства, что мог лишить покоя даже кусок стального рельса; сказав, что его пытаются убить, Машка обещал перезвонить позже, но так и не перезвонил, и его номер тоже перестал отвечать на вызовы. Было очень похоже на то, что там, в Москве, кавторанг ухитрился-таки сунуть палку в осиное гнездо, и это дорого ему обошлось.

Посему старания Павла Андреевича Зимина развеселить нового соседа не приносили желаемого результата, да, наверное, и не могли принести. Прихлебывая отменно заваренный чай, Иван мрачно думал, что скажет жене Машкова, когда та вместе с дочерью вернется из Новосибирска, от матери. Нет, в самом деле, хорошенькая ситуация: возвращается она домой, уставшая после дальней дороги, а дома вместо мужа и приемного сына сидит какой-то хмырь в тельняшке и разводит руками – дескать, черт их знает, куда твои мужики подевались… Как это Зимин говорил? Пердюмонокль, вот.

– А то еще был случай, – ставя на стол накрытый вафельным полотенцем пузатый чайник со свежей заваркой, говорил Зимин. – Отправили меня как-то в Брест, на западный рубеж нашей великой Родины, встречать закупленное за бугром – в ГДР, что ли, – оборудование. Ну, моя командировка к делу не относится, просто как раз в это время у них там случился казус. Солдатик из железнодорожных войск проверял, хорошо ли закреплены на платформах танки, которые везли в Германию. Ну, и ты же знаешь, как оно с солдатиками срочной службы бывает: где сел, там и лег, а где лег, там и уснул. Так вот, уснул он как раз на железнодорожной платформе, под танком. Выспался хорошенько, продрал глаза, вылез из-под танка. Видит – вокзал незнакомый, и название станции не по-нашему написано…

– Польша? – слегка оживившись, вяло заинтересовался Одинцов.

– Бери выше – Германия! А он в рабочем комбинезоне, весь в грязище, в масле да ржавчине, и из имущества в кармане только полпачки «Примы». Хорошо, хоть документы при себе были. Слез с поезда и пошел комендатуру искать.

– Нашел?

– Как не найти. Чтоб на вокзале да патруля не оказалось! Проверили документы, посмеялись и с первым же эшелоном отправили к месту службы. Получил десять суток губы, зато воспоминаний на всю жизнь хватит…

Иван тяжело вздохнул. Мораль сей басни была ему ясна. Вот только к исчезновению Виктора Машкова она была неприменима, так что старания Павла Андреевича успокоить его и развеселить опять пропали втуне.

– Сдается мне, – сказал он, – что мы с этим золотом влезли не в свое дело и только все испортили. Похоже, надо нести его в прокуратуру. Рассказать все как было, и пускай с этим специалисты разбираются, пока не стало совсем поздно. А может, уже и стало.

– Думаешь, их обоих убрали? – высказал вслух его опасения Зимин.

– Варианты могут быть разные, – сказал Иван, – но этот, по-моему, самый правдоподобный. Юрка разворошил гадючник, и ничего удивительного, если его захотели ликвидировать. И Виктор им мешал, и я мешаю… Хотя, судя по всему, я-то как раз никому не мешаю. Ничего не знаю, ничего не понимаю – сижу тут, как растение в кадке, чаек пью. С абрикосовым, мать его, вареньем.

– Как это – ничего не знаешь? – усомнился Зимин. —Знаешь ты много. И темнишь тоже. То – надо, мол, золото в прокуратуру нести, то – ничего не знаю…

Иван мысленно проклял свой длинный язык. Надо же было так проговориться! Нет, Зимин, конечно, мужик свой, но все равно…

– Золото в прокуратуру нести надо, – сказал он, – в этом я твердо убежден. Знал бы, где Юрий его спрятал, я бы с вами тут не сидел. Давно бы уже в прокуратуре был…

– И хорошо, что не знаешь, – сказал Зимин. – Эх, молодо-зелено! Вечно вы горячку порете. Куда вы все время торопитесь? Ну, отволок бы ты эту сумку военному прокурору, бухнул на стол, и начались бы у тебя самые большие неприятности… С чего ты взял, что тебе вот так, на слово, поверят? У них же принцип такой: подозревать каждого встречного и поперечного во всех смертных грехах и никому не верить. Это у них в крови, в генах, в печенках и селезенках. Они же из тебя не только кровь – костный мозг высосут! А там, глядишь, Юрок из Москвы вернется целый и невредимый. И что тогда? Начнут вас двоих крутить – зачем золото утаили? Нет, Ваня, золотишко это сдать, конечно, нужно, но только вместе с тем, кто его на «Резвом» схоронил. Вот тогда будет вам честь и хвала…

– Так что же мне – сидеть сложа руки и ждать у моря погоды? – сердито спросил Одинцов.

– Сиди и жди, – неожиданно спокойно ответил Павел Андреевич. – Тем более что ждать тебе уж недолго осталось – секунд двадцать, от силы полминуты.

– Что? – удивился Иван. – Как это?

– Да вон, – Зимин кивнул через перила веранды на улицу, по которой, вздымая клубы желтоватой пыли и крякая рессорами на многочисленных ухабах, катилась «ГАЗель» баклажанного цвета, – знакомое транспортное средство пылит. Колдун ты, что ли? Правильно в народе говорят: не поминай черта…

– В чем дело? – окончательно растерялся Одинцов. —Вы это о чем?

– Военная прокуратура пожаловала, – объяснил Павел Андреевич. – Видишь, и ходить никуда не надо – сами пришли. Только ты язык пока попридержи, давай сперва узнаем, какого лешего им тут надо.

Скрипнув тормозами, запыленный микроавтобус остановился у ворот дачи Машкова. Первым из кабины молодцевато выпрыгнул человек в штатском, с одутловатой неприятной физиономией и с дерматиновой папкой под мышкой. Очутившись на улице, он первым делом закурил, да так жадно, словно сигарет ему не давали самое меньшее неделю, а то и две.

– Следователь Жигалов, – с неприязнью сообщил Зимин. Он с силой провел ладонью по короткой седоватой щетине, что заменяла ему прическу. – Тот самый, что ведет дело твоего бойца, как его… Кокорина?

Иван кивнул, с высоты веранды разглядывая следователя. Следователь ему не понравился.

– Та еще сволочь, – подтверждая его мнение о Жигалове, сказал Зимин. – Карьерист до мозга костей. Интересно, что ему тут надо?

Ответ на его вопрос поступил немедленно и был такого свойства, что у Одинцова отвалилась челюсть. Боковая дверь микроавтобуса отъехала в сторону, из нее выпрыгнул мускулистый субъект в штатском, но с наплечной кобурой под мышкой, рыжие ремни которой контрастно выделялись на фоне белой рубашки. Следом за первым субъектом из машины вылез второй – чуть постарше, тоже в штатском и при оружии. А за ними, неловко держа перед собой скованные наручниками запястья, из автобуса выбрался Машков – с фонарем под левым глазом, с разбитой губой и в разодранной до пупа рубашке.

Громадное облегчение, которое Одинцов испытал при виде живого и в целом невредимого кавторанга, немедленно сменилось тревогой. Машка был арестован и явно оказал сопротивление при аресте. Зная, каков он в рукопашной, можно было лишь посочувствовать тем, кто с этим сопротивлением столкнулся. Это было скверно: нанесение тяжких телесных повреждений сотрудникам военной прокуратуры при исполнении ими служебных обязанностей штука уже сама по себе уголовно наказуемая, и притом наказуемая строго…

– Сидеть, – негромко скомандовал Зимин, и Одинцов послушно сел. – Не дергайся, сами позовут и все объяснят. Думаю, им все равно понадобятся понятые, а мы – вот они.

Следом за Машковым из автобуса вылезли еще двое оперативников в штатском. Один из них, повозившись с наручниками, снял браслет с левого запястья кавторанга и защелкнул его на своей правой руке.

Машков оглядел пыльную улицу дачного поселка. На мгновение его взгляд задержался на Одинцове, который так и подался вперед, ожидая какого-нибудь знака. Кавторанг едва заметно отрицательно покачал головой: не суйся – и отвернулся.

– Гражданин следователь! – окликнул с веранды Зимин. – Василий Степанович! День добрый. Что это вы соседа моего тираните?

– Здравствуйте, – хмуро откликнулся Жигалов. —Спускайтесь, Павел Андреевич. И гостя своего прихватите, если он не возражает. Нам нужны понятые при обыске.

– Обыск? – удивился Зимин, поперхнулся и запил это слово чаем, словно оно было горькой таблеткой. – У кого?

– Спускайтесь, – все так же хмуро повторил следователь. – Или мы с вами так и будем орать на всю улицу?

– Это верно, – вполголоса согласился Павел Андреевич, адресуясь скорее к Одинцову, чем к нему. – Пойдем, Ваня, надо разобраться, в чем тут соль.

Когда они вошли в дом Машкова, там уже вовсю орудовали оперативники – выворачивали бельевые ящики, перетряхивали книги на полках, двигали мебель и прочими способами превращали царивший на даче флотский порядок в полнейший кавардак.

Первым делом следователь потребовал у них документы. Зимин протянул ему свой паспорт и незаметно толкнул Ивана локтем. Одинцов так же незаметно кивнул: до него дошло, что афишировать факт своего проживания на даче кавторанга, пожалуй, пока не стоит. Ситуация складывалась достаточно скользкая: с одной стороны, его было очень легко проверить и уличить во лжи, а с другой, ему было просто необходимо сохранить свободу действий, чтобы попытаться вытащить Машку из переплета, в который тот, похоже, угодил.

– Документы у меня дома, – сказал он и похолодел: документы лежали здесь, на даче, в гостевой спальне на втором этаже. А что, если их найдут во время обыска?

– Где проживаете? – отрывисто спросил Жигалов, не поднимая головы от бланка протокола обыска, в который торопливым почерком вносил паспортные данные понятых.

– В офицерском общежитии он проживает, – вместо Ивана ответил Зимин. – Где ему еще проживать? А в данный момент гостит у меня на даче – кислород нюхает, проходит акклиматизацию.

– Недавно у нас? – на секунду подняв взгляд, поинтересовался у Ивана следователь.

– Прибыл для дальнейшего прохождения, – кивнул Одинцов.

– Задержанного знаете?

– Он командир отряда, в котором я теперь служу.

– Был командир, – снова принимаясь писать, с косой ухмылкой сообщил Жигалов, – да весь вышел. Можете считать это место вакантным…

Зимин неожиданно шагнул к столу и положил на протокол широкую мосластую ладонь.

– Поаккуратнее с выражениями, капитан, – сказал он мрачно. – Не ты его на эту должность назначал, не тебе и снимать, понял?

– Понял, – спокойно откликнулся Жигалов и деликатно потянул на себя придавленный ладонью Зимина протокол. Павел Андреевич убрал руку, и следователь немедленно возобновил процесс заполнения документа. Сейчас он напоминал машину, которая вернулась к нормальной работе после того, как из ее шестеренок удалили случайно угодивший туда посторонний предмет. – Приказ о его освобождении от должности, разумеется, подпишу не я. Но… – Он поставил точку, закрыл паспорт Зимина и протянул его владельцу. – Но можете не сомневаться, что такой приказ в ближайшее время поступит.

– В чем вы его обвиняете? – спросил Зимин.

Жигалов с неудовольствием покосился на Одинцова, давая понять, что сомневается в его умении хранить чужие секреты, и вздохнул.

– Это тайна следствия, – сказал он. – Слыхали про такого зверя?

– Да ладно, тайна, – пренебрежительно отмахнулся Павел Андреевич. – Все равно об этой вашей тайне уже к вечеру будут болтать на каждом углу. Шила в мешке не утаишь, Василий Степанович, ты это не хуже меня знаешь.

– Любопытство кошку сгубило, – нейтральным тоном заметил Жигалов. – Вряд ли вы обрадуетесь, когда узнаете. Но вы правы: это все равно вскоре станет известно всем и каждому… А скажите, – вдруг перебил он сам себя, – вы, случайно, не в курсе, где он был позавчера?

– Это что, допрос? – набычился Зимин.

– Это вопрос, – уточнил Жигалов. – Допросы еще впереди. Вы спрашивали, в чем его обвиняют. Так вот, он задержан по подозрению в убийстве своего приемного сына, Виктора Машкова. Поэтому повторяю вопрос: где капитан второго ранга Машков находился позавчера вечером, около двадцати двух часов?

У Одинцова зашумело в ушах, мир на какое-то мгновение утратил четкость очертаний. Если человека берут под арест с санкции прокурора по подозрению в убийстве, значит, убийство действительно произошло, труп налицо и личность убитого установлена. Кроме того, следствие, должно быть, располагает вескими уликами против Машкова, иначе, будь Жигалов хоть трижды карьерист и прохвост, санкцию прокурора он бы не получил.

Он постарался отбросить мысли об уликах, доказательствах, санкциях и прочей тоскливой чепухе, о которой знал только понаслышке и в которой разбирался очень слабо, как любой человек, не получивший юридического образования и ни разу не побывавший в лапах российского правосудия. Машка был жив и, разумеется, невиновен, а раз так, оставалась надежда как-нибудь вытащить его из упомянутых лап. Но вот Виктор… Черт подери, как же так?!

Зимин сделал незаметное со стороны движение локтем, и Одинцов опустился на табурет, подавившись готовым сорваться с губ возгласом. При всей своей незаметности удар получился весьма чувствительным и пришелся аккурат в солнечное сплетение, так что теперь Иван не смог бы произнести ни звука, даже если бы очень захотел что-нибудь сказать. Зато у него появилось время поразмыслить, и, поразмыслив, он пришел к выводу, что сказать ему нечего, если только он не намерен афишировать факт близкого знакомства с Машковым. Машков ясно дал ему понять, что это нежелательно; такого же мнения придерживался и Зимин. Обижаться на отставного кавторанга за тычок под ложечку тоже не стоило: пожалуй, окажись Иван на его месте, он поступил бы точно так же. В конце концов, у Павла Андреевича хватало дел, куда более важных и насущных, чем постоянно одергивать не в меру порывистого кап-три Одинцова.

Устыдившись своей несдержанности и заново обретя способность дышать, которой его на некоторое время лишил жесткий локоть отставного кавторанга, Иван стал прислушиваться к довольно бойкой беседе, происходившей между Зиминым и следователем. Павел Андреевич, как человек военный и, следовательно, прямой, не скрывал своего неприязненного отношения к Жигалову, как и того, что считает обвинение в адрес Машкова высосанным из пальца. В то время, когда, по словам товарища капитана, был убит Виктор, его приемный отец Юрий Машков уже находился на борту самолета, а то и вовсе в Москве, куда данный самолет направлялся, то есть имел стопроцентное, железобетонное, пуленепробиваемое, водо- и огнеупорное, сейсмоустойчивое, несокрушимое алиби.

– У него же командировочное удостоверение, – говорил Зимин, – билеты в оба конца… Вы что, белены объелись в этой своей прокуратуре?! Трудно проверить в аэропорту, регистрировался пассажир на рейс или не регистрировался?

– Зарегистрировался не значит улетел, – возражал ему Жигалов. – Для такого ловкача, каким, без сомнения, является наш «морской дьявол», исчезнуть где-то между стойкой регистрации и трапом самолета – пара пустяков. Вернулся, убил и улетел другим рейсом.

– Да чушь же собачья! – горячился отставник. – Я вообще не понимаю, как тебе, Василий Степанович, удалось на основании домыслов получить ордер на арест?! Ведь прокурор – неглупый мужик. Да и ты вроде не дурак. Неужто вы не видите, что это притянуто за уши? Ну на кой ляд, спрашивается, Юрке приемыша своего убивать? Он же ему как родной был, вот с таких пор, – он показал ладонью примерно на метр от пола, – воспитывал, как собственного сына.

– Можно подумать, отцы никогда не убивали сыновей, – пренебрежительно скривился Жигалов. – И наоборот.

– По пьянке, в угаре – сколько угодно, – сказал Зимин. – Но чтобы так…

– Как? – быстро спросил Жигалов.

– Ну-ну, – снисходительно усмехнулся Павел Андреевич, – экий ты быстрый. Меня на твои подходцы не поймаешь, даже и пытаться не стоит. Ясно же, что убийство не бытовое, а обдуманное. Труп ведь не здесь нашли?

– За городом, – согласился Жигалов.

– Ну вот! Так с чего вы взяли, что Витьку убил отец? Как будто в городе отморозков мало!

– И все они ходят с пистолетами, – насмешливо подхватил Жигалов, – и все эти пистолеты зарегистрированы на имя капитана второго ранга Юрия Машкова… Машков! – позвал он, обернувшись через плечо. – Где вы храните оружие?

– В сейфе, – безжизненным голосом откликнулся кавторанг. Он стоял у двери, по-прежнему скованный наручниками с оперативником.

Одинцов подумал, что Машке ничего не стоило бы вырубить своего охранника и бежать, забросив его на плечо, как мешок с картошкой. Физическая подготовка ему это позволяла, только вот охоты бежать и вообще предпринимать какие-то активные действия у него, похоже, не было. Иван попытался представить, каково ему сейчас, и его передернуло. Разумеется, Машков не убивал своего приемного сына, а значит, о смерти Виктора узнал только от следователя. Эта новость сама по себе должна была стать для него страшным ударом, а тут еще это нелепое обвинение в убийстве… Немудрено, что он полез в драку, о которой наверняка еще очень долго будут рассказывать все, кому довелось стать свидетелями этого ареста.

– Где сейф?

– В подвале.

– Покажите. – Жигалов встал. – Кто еще, кроме вас, имел доступ к сейфу?

Машков посмотрел на Одинцова.

– Никто.

– Тогда ведите. Ключ при вас?

– Да, при мне.

– Понятые, пройдемте, – сказал Жигалов.

Всей компании в подвале было тесно. Одинцов оказался зажатым в угол и отгороженным широкими спинами оперативников, от которых исходил тяжкий запах пота пополам со смешанным ароматом разных одеколонов и дезодорантов, которыми пользовались господа офицеры. Выполняя инструкции Машкова, один из них вынул из старого шкафа фальшивую стенку, набрал код и открыл дверь.

– Понятые, подойдите, – распорядился Жигалов. —Задержанный, вы тоже. Это ваше оружие?

Машков не отвечал, и, заглянув в сейф, Иван понял почему: матерчатый баул с тридцатью килограммами золота исчез без следа, поверх ящика с патронами лежала только резная шкатулка химловушки.

– Это ваше оружие? – повторил вопрос Жигалов.

– Да, – сказал Машков, – мое.

Повернув голову, он посмотрел на Ивана и сейчас же отвел взгляд. Одинцову этот взгляд не понравился: в нем чудилось что-то, чему там было не место.

– Оно зарегистрировано?

– Так точно. Документы в городской квартире.

– Все на месте?

Машков посмотрел в сейф, потом снова на Ивана.

– Не хватает пистолета Макарова, – сказал он. —Именного, от командующего Балтийским флотом.

– За успешное выполнение ответственного боевого задания, – добавил Жигалов и, когда кавторанг удивленно вздернул брови, пояснил: – Он у меня в сейфе, в прокуратуре. Вещественное доказательство!

– Какое еще доказательство? – не понял Машков.

– Орудие убийства, – сообщил Жигалов. – Еще чтонибудь из сейфа пропало?

– Нет, – сказал Машков.

Теперь он смотрел на Одинцова не отрываясь, и тот наконец понял, что было в его взгляде: изумление, а еще боль и ярость человека, которого подло, предательски ударили ножом в спину.