Когда Виктор не вернулся и утром, Одинцов принял волевое решение: будь что будет, а сеть-ловушку из трюма «Резвого» надо убирать. Не хватало еще, чтобы в ней действительно кто-нибудь запутался и умер от удушья, пока он будет отсыпаться!

Судя по тому, что до сих пор никто не попытался проникнуть в трюм буксира, отставной кавторанг Зимин был прав: их засаду засекли и рассекретили, а стало быть, она и впрямь бесполезна. Теперь куда важнее не дать преступникам проникнуть на дачу Машкова и обчистить сейф. Хорош он будет, если золото уведут у него из-под носа, пока он караулит под водой груду ржавого железа!

Разобравшись с приоритетами, Иван сплавал к буксиру, обезвредил свою ловушку, забрал брошенные накануне дыхательные аппараты и вернулся на берег. Когда он, увешанный снаряжением, как новогодняя елка игрушками, появился из воды, его взору предстала знакомая картина: примостившись среди камней на краю пляжа, следил сразу за тремя поплавками, покуривал и дружески улыбался ему сосед Машкова по даче, отставной кавторанг Павел Андреевич Зимин. Иван снова подумал, что Машка был прав, посвятив соседа в их общую тайну: мужиком Павел Андреевич оказался неглупым и правильным, советы подавал дельные, да и скрыть от него возню вокруг «Резвого» все равно бы не удалось, коль скоро он чуть ли не круглые сутки торчит с удочками на пляже, который служит отправной точкой их подводных вылазок.

– Что, решил смотать удочки? – спросил Зимин, заметив торчащую под мышкой у Одинцова свернутую сеть.

– Витька куда-то запропастился, – сообщил Иван. —Не могу же я круглые сутки за этой хреновиной следить! А оставить все как есть – это же готовый покойник!

– Это правильно, – согласился Зимин. Он вынул из воды одну из удочек, придирчиво осмотрел наживку, поплевал на нее и снова забросил в воду. – Так, говоришь, Витька у тебя потерялся? Вот ведь орангутанг! Здоровенный же лоб, а ответственности ни на грош! Так это, значит, он вчера вечером на отцовской машине укатил. А я думал, Юрка…

– Юрка в Москве, – просветил его Иван. – В командировке.

– А, – протянул Зимин, – тогда понятно, с чего это вдруг нашего мичмана с якоря сорвало. Юрка его еще както в узде держит, а без него это не мужик, а дитя малое – что хочу, то и ворочу. Да и то, чуть что не по нему, сразу претензии: я-де тебе не родной, вот и обращаешься со мной, как с приблудным псом…

Одинцов удивленно хмыкнул, опуская на гальку тяжелые дыхательные аппараты.

– Я думал, он шутит…

– Это он теперь шутит, – вздохнул Зимин. – Вернее, делает вид, что шутит. А вообще у него эта присказка с детства – с тех пор, как ему в детском саду какая-то сволочь объяснила, что он у Машковых не родной сын, а приемный. Юрка, конечно, жаловаться не станет, но горя они с этим пацаненком хлебнули. И еще хлебнут, помяни мое слово.

– Да ладно вам, Павел Андреевич, – сказал Одинцов. – Мне он показался нормальным парнем. Дело молодое. Перебесится, и будет полный порядок.

– Может, ты и прав, – с сомнением в голосе согласился Зимин. – Я уж давно примечаю, что молодежь от поколения к поколению все позже взрослеет. На иного посмотришь – тридцать лет мужику, а он пацан пацаном, ни солидности в нем, ни надежности, хоть ты с ложечки его корми!

– Плохи те родители, которые ребенка до пенсии прокормить не могут, – чтобы не спорить, ввернул Одинцов слышанную где-то присказку.

– Хорошо тебе смеяться, холостому да бездетному, проворчал Зимин. – Хочешь добрый совет? Не женись ты, Ваня, не надевай на шею хомут! Я вот про свою покойницу слова худого не скажу. А все-таки, бывает, вспомнишь, как жили, и диву даешься: на кой ляд мне это было надо? Кругом жизнь кипит, девчата по улицам ходят, ножки – так бы и съел! А ты, как лошадь в шорах, идешь мимо и смотришь прямо по курсу. Шаг вправо, шаг влево – побег, прыжок на месте – попытка улететь… Детей бог не дал, и на том спасибо. Вот, говорят, дети, мол, – божий дар, без них-де никак невозможно. А по мне, так это с ними невозможно, а без них очень даже хорошо. Ведь что родители от них, кроме нервотрепки, имеют? Да ничего! Стакан воды в старости подадут? Во-первых, это еще как повезет, а во-вторых, не нужен он мне, стакан этот, такой ценой! Короче, цени свободу, Ваня, дороже ее у тебя, сокол, ничего нет.

– Спасибо за совет, – улыбнулся Одинцов, – приму к сведению.

– Прими лучше к исполнению, – сказал Зимин.

– Там видно будет. Да у меня и на примете пока никого нет. А вы, часом, не знаете, где может быть Виктор?

– Даже предположить не могу, – решительно заявил Павел Андреевич. – Баров да дискотек в городе навалом, а уж о бабах я и не говорю. Ищи ветра в поле!

– А какие-нибудь телефоны? Друзей, сослуживцев, знакомых… баб?..

– Откуда? – пожал плечами отставник. – Не думаю, что эти номера даже у Юрки имеются. А ты ему самому-то звонил?

– Юрке?

– Юрку раньше времени беспокоить незачем, да и чем он тебе, в Москве сидя, поможет? Витьке!

– Витьке звонил. Вчера звонил, сегодня утром звонил – не отвечает.

– Точно, с бабой, – авторитетно заявил Зимин. – Это его манера: как с бабой в самоволку, так мобильник выключает. Чтобы, стало быть, не беспокоили.

– Я примерно так и понял, – кивнул Иван. – Только беспокоюсь, как бы чего не вышло. Что я тогда Юрке скажу?

– А ты не беспокойся. Мужик взрослый, ты ему не нянька. Да и что с ним может случиться? Его тут каждая собака знает. А если встрял во что-то, какой с тебя-то спрос? Где тебе за всем сразу уследить?

– Ну да, конечно, – без энтузиазма согласился Одинцов и, подхватив поклажу, полез в гору.

Поднявшись наверх, он обернулся. Внизу, как обычно, синела бухта, маяк на дальнем мысу отчетливо белел на фоне голубого безоблачного неба. На горизонте маячили затянутые сизым маревом силуэты стоящих на внешнем рейде военных кораблей. Одинцов вздохнул: его тянуло поскорее приступить к своим служебным обязанностям, которые казались простыми и милыми сердцу по сравнению с тем, чем приходилось заниматься во время так называемого отпуска, устроенного ему Машковым.

Вернувшись в дом, он свалил в кладовку снаряжение, переоделся в сухие шорты, закурил, нашел мобильник и снова набрал номер Виктора. Прослушав надоевшую сказочку про недоступного или отключенного абонента, раздраженно швырнул трубку на диван и повалился следом, дымя, как паровоз, и мысленно обещая устроить юному шалопаю веселую жизнь – пусть только вернется, ему небо с овчинку покажется! И ссылки на то, что Иван Одинцов ему не родной, уже не помогут – он ему действительно не родной и даже, черт возьми, не приемный, а просто старший по званию. Ишь ты, сиротка!

В холодильнике было хоть шаром покати – за своими заботами и хлопотами Иван совершенно забыл о необходимости совершить очередную фуражную экспедицию.

– А, чтоб тебя! – сказал он пустому холодильнику. —Что мне теперь – разорваться?

Вспомнив о своих обязанностях, выполнение которых действительно требовало его одновременного присутствия в разных местах, Одинцов с ворчанием откинул половик и полез в подвал. Сейф, как и накануне вечером, выглядел нетронутым и был надежно заперт. Подергав ручку, Иван привел в порядок шкаф, снял с полки литровую банку с какимто консервированным салатом и поднялся наверх.

Салат оказался по-настоящему вкусным, хотя к нему явно не хватало хлеба, а в идеале еще и чего-нибудь мясного хотя бы магазинных пельменей, если не найдется чего-то более удобоваримого. Вяло подумав о том, что надо бы все-таки прогуляться до магазина, Одинцов повалился на диван. Он устал, не выспался, а первый голод был уже утолен, так что магазин мог и подождать. Докурив сигарету, он тщательно погасил окурок в пепельнице и закрыл глаза.

Проснулся он от умопомрачительного запаха жареной рыбы. На сковороде скворчало масло, деликатно побрякивала кухонная утварь, и кто-то осторожно, стараясь не разбудить спящего, передвигался по кухне. Одинцов сел на диване, протер кулаками заспанные глаза и посмотрел в окно. За окном уже начало смеркаться, в небе горела узкая полоска заката, из чего следовало, что он проспал весь день. Только осознав этот факт, Иван понял, насколько вымотался за прошедшую неделю.

Челюсти раздирала свирепая зевота. Сейчас было бы очень неплохо выпить чашечку горячего крепкого кофе без сахара, но кофе, как и все остальное, кончился еще утром. Зато сигареты были под рукой, и Одинцов закурил, мимоходом отметив про себя, что стал слишком часто баловаться дымком.

Сигаретный дым подействовал на него, как на любого другого не злоупотребляющего никотином, только что проснувшегося человека – то есть лучше любого кофе. Он ударил по легким и в мгновение ока прочистил мозги. Мир обрел ясность и четкость очертаний, и Одинцов двинулся на кухню, чтобы посмотреть, кто это там хозяйничает – уж не вернувшийся ли с повинной Виктор? Рыба пахла так, что у Ивана текли слюнки, но он твердо решил устроить юному шалопаю хорошую выволочку. Машкову он, конечно, жаловаться не станет, но господину мичману знать об этом вовсе не обязательно – пусть потрясется, предвкушая будущий разнос. А уж потом можно будет и поесть, и даже, может быть, принять сто граммов под хорошую закуску…

Выйдя на кухню, он первым делом увидел те самые сто граммов, о которых только что подумал, точнее, целых поллитра в запотевшей, со льда, узкогорлой бутылке. Конденсат извилистыми струйками сбегал по стеклу, и на столе вокруг бутылки уже собралась небольшая лужица. Лампа под желтым, с тяжелой бахромой абажуром была включена, и под ней клубился сизый кухонный чад, что поднимался над вместительной сковородой. У плиты, конечно же, орудовал вовсе не Виктор, а Павел Андреевич Зимин. С бутылкой на столе соседствовали буханка хлеба, блюдечко с нарезанной колбасой, несколько крупных спелых помидоров и влажный пучок зеленого лука.

– Проснулся? – не оборачиваясь, спросил от плиты Зимин. – Мой руки и за стол.

– Витьки нет? – зевая, спросил Иван.

– Не появлялся, – коротко и исчерпывающе, по-военному, откликнулся бывший кавторанг.

– Черт, – проворчал Одинцов и взял с подоконника мобильник.

Телефон Виктора по-прежнему находился вне зоны действия сети. «Сколько можно трахаться?» – с недоумением и тревогой подумал Иван. Остатки сна незаметно улетучились. Он рассеянно сунул телефон в карман шортов и стал умываться над старой жестяной раковиной, по ходу дела думая, как быть дальше.

Зимин брякнул на стол керамическую подставку и водрузил сверху шипящую, скворчащую и плюющуюся брызгами кипящего масла сковороду с рыбой. Иван уселся за стол; Павел Андреевич налил ему водки и подвинул вилку.

– Что делать думаешь, кап-три? – спросил он, глядя, как Одинцов ест.

– В магазин сходить надо, – ответил тот с набитым ртом.

– Во-первых, пока ты дрых, магазин уже закрылся, —проинформировал его Зимин. – А во-вторых, я тебя не о том спрашиваю.

Иван криво пожал одним плечом, отправил в рот очередной кусок рыбы и неопределенно покрутил вилкой.

– Честно говоря, не представляю. Машков вернется послезавтра, а где искать Витьку, ума не приложу. Полагаю, придется все-таки ему позвонить. Ведь уже, считай, сутки, как парня нет. Хорошо, если просто загулял. А если мы с вами ошиблись в расчетах и нас начинают по одному убирать? А если его захватили в заложники и сейчас пытают, стараясь узнать, где золото? А он, между прочим, об этом чертовом золоте даже не слышал.

– Да, дела невеселые, – вздохнул Павел Андреевич. —Даже и не знаю, что тебе посоветовать. С одной стороны, как я уже говорил, – ну, чем тебе Юрик из Москвы поможет? Только разволнуется понапрасну, а у него там дела, переговоры… А с другой, если Витька не найдется, он нам обоим головы оторвет за то, что не предупредили, и будет прав. А ты говоришь – дети… Маленькие детки – маленькие бедки, большие детки – сам видишь… Честно говоря, не хотел бы я с Юриком местами поменяться. Он и моложе, и жена у него красавица, и карьера на взлете, а – нет, не хотел бы. Сын шалопай, на службе неприятности…

Он выпил водки и с задумчивым видом захрустел зеленым луком. Одинцов немного помедлил, пытаясь понять, что же конкретно посоветовал ему отставной кавторанг, ничего не понял и решил действовать по своему усмотрению. Отложив вилку, он достал из кармана телефон и набрал номер Машкова. В трубке запели электронные трели соединения, потом потянулись длинные гудки – телефон кавторанга, по крайней мере, был включен и находился в зоне доступа.

Потом Машков ответил, но разговора не получилось: не дав приятелю открыть рта, кавторанг произнес пару коротких фраз и прервал соединение.

Одинцов медленно опустил замолчавшую трубку на стол и усилием воли заставил себя разжать закаменевшую, будто сведенную судорогой ладонь. Телефон негромко стукнул, коснувшись застиранной скатерти. Вид у Ивана, наверное, был достаточно красноречивый, потому что Зимин перестал жевать и, подавшись вперед, спросил:

– Что?..

– Сказал, что перезвонит, – деревянным голосом отозвался Иван. – Сказал, ему сейчас некогда – его мочить пришли.

– Может, это шутка? – предположил Павел Андреевич.

– Ничего себе шуточки. Да и голос у него…

– М-да, – сказал Зимин. – Да ты сядь, Ваня. Пешком к нему в Москву все равно не поспеешь – далековато.

Только теперь обнаружив, что стоит во весь рост и, кажется, действительно собрался куда-то бежать и что-то такое делать, Иван Одинцов медленно опустился на табурет. Аппетит у него пропал начисто, а перспектива провести в бездействии бог знает сколько времени приводила его в отчаяние.

В сгустившихся сумерках за окном раздался тоскливый и протяжный вопль корабельной сирены, заставив мужчин непроизвольно вздрогнуть.

* * *

Добившись в ювелирном салоне того, что казалось ему успехом, кавторанг Машков вернулся на электричке в подмосковный городок, где у него были дела на местном радиозаводе, и посвятил остаток дня решению вопросов, в которых хоть что-то смыслил. Это оказалось достаточно хлопотным занятием, и связанные с расследованием проблемы вылетели у кавторанга из головы.

Когда заводское начальство, окончив рабочий день, радостно разлетелось по домам, брызнув во все стороны, как высыпавшаяся из охотничьего патрона утиная дробь, Машков оказался предоставленным самому себе. Вернувшись в холодный, сырой и прокуренный гостиничный номер, он кое-как развесил на просушку свое пострадавшее от столичной погоды военно-морское облачение, натянул сухие джинсы и майку и попытался предаться заслуженному отдыху, то есть повалился в продавленное кресло, закурил и включил телевизор.

Немедленно выяснилось, что из сиденья выпирает пружина, что телевизор с грехом пополам показывает три программы, что смотреть по всем трем решительно нечего, а если бы и было, кавторанг все равно ничего не понял бы из увиденного – сосредоточиться на экранном действе мешали мысли, которые, будто проснувшись, так и лезли в голову, казалось, со всех сторон, как пираты, берущие на абордаж груженный золотом галион. Да, вот именно золотом; стоило на минутку закрыть глаза, как перед мысленным взором начинали мельтешить золотые финтифлюшки, вспыхивающие острым бриллиантовым блеском, словно голова кавторанга и впрямь превратилась в набитую чужими драгоценностями шкатулку. Кроме того, кавторангу хотелось есть, и с каждой минутой чувство голода усиливалось.

В чемодане у него все еще лежали остатки взятой в дорогу снеди – пара бутербродов с сухой колбасой и одно раздавленное почти в лепешку крутое яйцо. Машков представил себе эту убогую трапезу на расстеленном поверх гостиничной салфетки газетном листе, и его перекосило от омерзения. В конце концов, он не какой-нибудь бомж, а военно-морской офицер! Стоило ехать в Москву, чтобы просиживать вечера в отсыревшем, провонявшем табачным перегаром номере! Тут, конечно, не Москва, а Подмосковье, но это даже к лучшему: рестораны водятся и здесь, а цены в них, надо думать, как-нибудь пониже, чем на Арбате. И потом, что такое два бутерброда и одно яйцо для здорового мужика в расцвете сил?

Машков сунул ноги в сырые туфли, набросил легкую спортивную куртку, рассовал по карманам деньги, документы и мобильный телефон и покинул номер, заперев хлипкую дверь двумя оборотами ключа. Настроение у него поднялось; немного огорчало, что роскошная черная форма осталась висеть на спинках гостиничных стульев, но, с другой стороны, это тоже неплохо: гражданская одежда, как представлялось кавторангу, шла ему как корове седло, а это исключало соблазн завести знакомство с какой-нибудь симпатичной дамочкой. Не то чтобы кавторанг Машков был ловеласом, но ему нравилось производить на женщин впечатление, а это, в свою очередь, не могло понравиться жене, которую он горячо и искренне любил, а главное, уважал.

На улице по-настоящему лило. Ввиду неблагоприятных погодных условий Машков решил, что от добра добра не ищут, и направил стопы в гостиничный ресторан, куда можно было попасть, не выходя под дождь.

Ресторан оказался не ахти каким. У Машкова сложилось впечатление, что царивший в обеденном зале тусклый рассеянный полусвет призван не столько создать интимную обстановку, сколько скрыть затаившуюся по углам грязь. Музыка, как водится в подобных местах, играла чересчур громко; на танцполе неуклюже топтались две пары того сорта, что можно встретить только в гостиничном ресторане да еще, быть может, на деревенской дискотеке, – пьяные парни в тренировочных костюмах и размалеванные, как индейцы на тропе войны, дурно одетые девицы с плохими фигурами и одинаково тупым выражением лица. Больше половины столиков пустовало, но официантку при этом пришлось ждать минут пять, и Машков опять пожалел, что на нем нет блестящего мундира, который если и не располагал к нему людей, то, по крайней мере, привлекал внимание.

Наконец ему удалось сделать заказ. Немолодая и отчегото очень сердитая официантка, независимо покачивая костлявыми бедрами, удалилась в сторону кухни. Одинцов закурил и откинулся было на спинку стула, но тут ему пришло в голову, что было бы неплохо помыть перед едой руки.

Дверь, что вела в туалет, располагалась в вестибюле. Здесь было светло, сильно накурено и пахло дождем. На ковровой дорожке виднелись мокрые отпечатки подошв, снаружи по огромному, от пола до потолка, оконному стеклу ползли, сверкая в свете уличных фонарей, дождевые капли. На диванчике с потрепанной матерчатой обивкой, что стоял напротив зеркальной стены, сидели, развалившись в привольных позах, четверо молодых, спортивного телосложения людей в темных брюках и одинаковых кожаных куртках. Они курили и о чем-то разговаривали, время от времени принимаясь громко, на весь вестибюль, хохотать. На плечах кожаных курток поблескивали мелкие капельки воды, коротко остриженные волосы на макушках слиплись мокрыми сосульками, издалека напоминая ежовые иголки. Словом, ребятки были еще те, и Машков, открывая дверь туалета, мимоходом подивился этому зрелищу: подобных компаний он не видел уже давненько – если хорошенько все припомнить, то лет десять, а может, и все пятнадцать. Нынче таких красавцев увидишь разве что по телевизору, в уже успевшем устареть сериале про братву середины девяностых годов прошлого века…

Машков как раз прикидывал, сможет ли открыть кран и пустить воду в раковину, не подцепив при этом какую-нибудь инфекцию, когда у него за спиной открылась дверь. Зеркало над раковиной было разбито, от него остался лишь прямоугольник грязноватой фанеры с металлическими язычками креплений по краям. Кавторангу отчего-то вспомнились четверо крепышей в вестибюле, где по странному стечению обстоятельств не было ни швейцара, ни охранника, ни хотя бы спасающегося от дождя милицейского патруля. Воспоминание было не то чтобы пугающее, но достаточно неприятное; Машкову захотелось обернуться, но он вместо этого стал смотреть на никелированную головку водопроводного крана, в которой, как в кривом зеркале, отражались изломанные, трудно поддающиеся идентификации цветные пятна. Одно из этих пятен имело знакомый тускло-черный цвет и двигалось. Направление и в особенности скорость этого движения Машкову не понравились; к тому же, хотя вошедший и пытался ступать бесшумно, тренированное ухо кавторанга без труда уловило шорох стремительно приближающихся шагов.

В самый последний миг он уклонился от удара, поймал вынырнувшую из-под локтя руку с ножом за запястье и сильно дернул вперед, продолжая и ускоряя ее движение. Нож с лязгом воткнулся в кафельную стену и забренчал, свалившись в раковину; нападавший заорал от боли в вывихнутой кисти, но тут же замолчал, получив страшный удар локтем в лицо, и отлетел назад, к дверям.

Теперь Машков обернулся. Вся компания уже была в сборе – те самые четверо в кожаных куртках, что курили в пустом вестибюле. Судя по тому, что первый из них попытался, не вступая в переговоры, ударить Машкова ножом в спину, намерения у ребят были самые серьезные, и их буквально распирало от решимости претворить эти намерения в жизнь. Машков мельком разглядел кастет и еще один нож – серьезный, охотничий, а не китайскую поделку из стали, выплавленной где-нибудь на заднем дворе. Камикадзе, совершивший попытку проткнуть у него в спине дырку, лежал на полу и не подавал признаков жизни. Ребят осталось трое; это было смешно, но они этого не знали и чувствовали себя хозяевами положения.

Машков развеял это заблуждение, без затей ударив переднего кулаком в нос. В его боевом арсенале имелись куда более тонкие, сложные и изящные способы нанесения увечий голыми руками и ногами, но он решил не мудрить. В данном случае ему приходилось иметь дело с обыкновенными быками, которым вполне хватало самых примитивных ударов – правда, нанесенных с такой силой и скоростью, что глазу неподготовленного человека было нелегко за ними уследить.

Крепыш в черной кожанке подтвердил его догадку, мирно улегшись на пол рядом со своим товарищем. Затылок его при этом с отчетливым и очень неприятным треском ударился о кафельную плитку. Это напоминало хлесткий звук удачного бильярдного клапштоса и наводило на мысль о сотрясении мозга – естественно, если таковой имелся внутри данной черепной коробки.

Перед глазами с тихим шелестом мелькнуло широкое, любовно отполированное лезвие. Машков небрежно отдернул голову, спасая глаза, и провел прием. Нож описал в воздухе дугу и со звоном упал в угол, а его владелец, описав дугу в противоположном направлении, с грохотом вышиб дверь кабинки и уснул в обнимку с унитазом.

– Советую подумать, стоит ли делать следующий шаг, – дружелюбно сказал Машков последнему оставшемуся на ногах налетчику, который нерешительно замер на полпути от входной двери. – И не надо ничего оттуда вынимать, – добавил он, заметив, что бритоголовый крепыш очень характерным жестом запустил правую руку за отворот кожанки. – Игрушка может сломаться, да и рука, не ровен час, тоже…

В это время у него в кармане вдруг ожил мобильный телефон.

– Минуточку, – попросил Машков, вынимая аппарат. – Я отвечу. Вдруг что-то важное? А ты пока подумай.

Он взглянул на дисплей и усмехнулся: звонил Одинцов. «Видно, новости не терпится узнать», – подумал кавторанг и нажал клавишу соединения.

– Привет, – не дав Ивану открыть рот, сказал он. —Прости, я сейчас немного занят…

Крепыш в черной кожанке вынул из-за пазухи руку. В руке был ТТ с длинным глушителем.

– Меня тут мочить пришли, – закончил Машков, – так что я тебе потом перезвоню.

– С того света, – передергивая затвор, уточнил крепыш. До него было добрых четыре метра, и Машков понял, что не допрыгнет.

– Я не верю в загробную жизнь, – сообщил ему кавторанг, – и всегда выполняю обещания.

С этими словами он бросил в противника мобильный телефон. Крепыш начал поднимать свободную от пистолета руку, чтобы прикрыть лицо, но реакция у него была средненькая, и со стороны все это напоминало попытку фанерной мишени увернуться от винтовочной пули. Телефон ударил его точно в середину лба и развалился на куски. Удар был слишком слабым, чтобы свалить с ног накачанного московского быка, но он сделал свое дело: боец на долю секунды потерял Машкова из вида, и этого хватило. В следующее мгновение кавторанг очутился рядом с ним; рефлекторное сокращение мышц заставило согнуться лежавший на спусковом крючке ТТ палец, и пуля отколола кусок кафеля со стены над умывальником. Машков аккуратно вынул пистолет из ослабевшей ладони и спрятал за пояс, имея в виду как можно скорее выкинуть его на помойку, а еще лучше – в какой-нибудь водоем. После этого он выпустил своего противника, и тот безвольно повалился на пол.

Телефон пострадал не так сильно, как можно было ожидать. У него отлетела задняя крышка и выпал аккумулятор. Все это было собрано в два счета, визуально обследовано и признано исправным. Не хватало только SIM-карты; поискав глазами, Машков обнаружил искомое в полутора метрах от себя, на решетке сливного отверстия в полу. Карточка лежала поперек горизонтального железного прута и, похоже, ждала только подходящего момента, чтобы провалиться в щель. Этот миг настал, когда Машков за ней потянулся: «симка» качнулась, будто в нерешительности, и беззвучно канула в темноту.

Кавторанг нагнулся над забранной чугунной решеткой прямоугольной дырой в полу. Решетку можно было без труда удалить, но между прутьями поблескивала темная мутная вода. Оттуда разило какой-то дрянью; Машков поморщился и спрятал бесполезный телефон в карман, подумав, что выполнить данное Одинцову обещание будет не так просто.

– Ничего, – сказал он вслух, обращаясь к лежащим в живописных позах недвижимым телам, – «потом» – понятие растяжимое. Перезвоню позже, ничего ему там не сделается.

Приняв решение, он все-таки вымыл руки – тщательно, с мылом, и притом трижды – и, насвистывая сквозь зубы какой-то жалобный мотивчик, покинул туалет. В вестибюле по-прежнему было пусто, под потолком стыло облако табачного дыма. Удовлетворенно кивнув, Машков вернулся в обеденный зал и с некоторым удивлением обнаружил, что заказанный стейк уже дожидается его на столе.

– Приятный вечерок, – сообщил кавторанг отбивной, выпил рюмку водки, вооружился ножом и вилкой и набросился на еду, при каждом движении ощущая, как упирается в живот твердая рукоять пистолета.