Столица Российской Федерации встретила капитана второго ранга Машкова мелким моросящим дождем и резким порывистым ветром, который швырял водяную пыль в лицо не хуже, чем это бывает во время шторма в открытом море. Это было дьявольски неудобно: кавторанг с большим уважением относился к военной, особенно военно-морской, форме и, сколько ни пытался, так и не смог припомнить, в какой статье устава написано, что к парадно-выходной форме офицера военно-морского флота должен прилагаться зонтик. Решив щегольнуть, он покинул гостиницу именно в этой форме и теперь был вынужден мириться с перспективой приводить ее в порядок, что в условиях дешевого гостиничного номера обещало стать делом хлопотным.

Огорчение его многократно усилилось, когда, войдя в салон ювелирных изделий «Эльдорадо», он вместо стайки миловидных продавщиц, на которых рассчитывал произвести впечатление своей блестящей черно-белой формой, обнаружил четверых мужчин, одетых примерно так же, как он, то есть в угольно-черные костюмы и белые рубашки. «Стая пингвинов», – сердито подумал кавторанг, снимая фуражку и стряхивая с нее дождевую воду. Было ясно, что хитрый военный маневр не удался: если сухопутные девицы еще могли растаять при виде военного моряка, то мужикам на его шитые золотом погоны было наплевать с высокого дерева.

Столкнувшись с этим непредвиденным препятствием, Машков был вынужден взять тайм-аут, чтобы справиться с растерянностью и привести в порядок разбежавшиеся мысли. У него наготове имелся простенький, но действенный план обольщения, а в кейсе, который он держал в руке, помимо деловых бумаг, лежало несколько плиток дорогого шоколада. Теперь план рухнул, а шоколадки предстояло либо съесть самостоятельно, либо раздарить горничным в гостинице, чего они – горничные, а не шоколадки, разумеется, – по большому счету не заслуживали.

Сердито напялив на бритую голову мокрую фуражку, кавторанг принялся рассматривать витрины с ювелирными изделиями. Украшенные драгоценными камнями, искусно разложенные на темном бархате и подсвеченные сильными бестеневыми лампами, безделушки ослепительно сверкали, а от нулей на ценниках рябило в глазах. С видом знатока и ценителя разглядывая все это великолепие, Машков лихорадочно обдумывал ситуацию.

Первая пришедшая в голову мысль показалась ему очень заманчивой. В конце концов, этот салон – не единственный, владельцем которого является дядюшка Кука, хотя и самый крупный из них. Не может же быть, чтобы во всех его магазинах работали одни мужики! Красивая барышня за прилавком – отличная приманка для клиентов мужского пола, и такой неглупый человек, каким, судя по всему, является дядюшка доктора Кукушкина Лев Георгиевич Волошин, должен это понимать. Посему ничто не мешало кавторангу Машкову прямо сию секунду покинуть этот оккупированный черно-белыми бездельниками салон и поискать другой, в котором его план будет иметь шансы на успех. Список принадлежащих господину Волошину торговых точек кавторанг получил без проблем, просто перелистав толстый, битком набитый рекламой телефонный справочник с желтыми страницами, коим за скромную мзду снабдила его дежурный администратор гостиницы.

«Сдрейфил, морячок?» – раздался у него в голове ехидный голосок. Голосок этот был кавторангу Машкову хорошо знаком: он звучал у него между ушами всякий раз, когда обстановка требовала совершать действия, к которым Юрий Машков, мягко говоря, не был готов.

На беду, в тот самый момент, когда раздражение кавторанга против собственной нерешительности достигло апогея, над самым его ухом послышалось деликатное покашливанье в кулак и вежливый до приторности мужской голос произнес:

– Я могу вам чем-то помочь?

Подняв взгляд, Машков увидел напротив себя за прилавком одного из «пингвинов» – того, что выглядел старше остальных лет на двадцать и, судя по всему, был здесь за главного. Роста и телосложения данный экземпляр был самого что ни на есть среднего; неопределенного цвета волосы были аккуратно подстрижены и уложены в прическу, к которой было невозможно придраться ввиду ее безликой стандартности. На белоснежной сорочке не усматривалось ни пятнышка, а на черном пиджаке – ни единой лишней морщинки или складочки. Холеная бледная физиономия со смазанными, невыразительными чертами была такой безликой и незапоминающейся, что оставалось только удивляться, как родные и близкие этого типа, если таковые имеются в наличии, ухитряются его узнавать, когда он приходит домой с работы.

Вопрос прозвучал, и на него нужно было как-то отвечать. У Машкова чесался язык сказать что-нибудь вроде: «Благодарю вас, я просто присматриваюсь», откланяться и уйти, но он решительно отринул то, что в данный момент представлялось ему слабостью, и, напустив на себя деловой (как ему казалось) вид, заявил:

– Полагаю, да.

– Подарок женщине? Памятный сувенир для сослуживца? – оживился продавец. Губы его раздвинулись в улыбке, обнажив ряд зубов, чересчур белых и ровных для того, чтобы быть настоящими.

– Я ищу приятеля, – сказал Машков.

Улыбка продавца сразу сделалась уже.

– Приятеля? – переспросил он таким тоном, словно впервые слышал это слово и даже не догадывался о его значении. При этом он, наклонившись, уставился в прилавок, как будто надеялся разглядеть приятеля кавторанга среди разложенных под стеклом золотых украшений.

– Совершенно верно, – кивнул Машков. – Вот этого.

Он вынул портмоне и извлек оттуда фотографию вернее, половинку фотографии, на которой был изображен смеющийся капитан Кук, снятый на краю обрыва на фоне Новороссийской бухты. На плече у Кукушкина лежала рука; это была рука самого Машкова, который предусмотрительно удалил с фотографии собственное изображение при помощи ножниц.

– Мы давно потерялись, – говорил Машков, пока продавец, задрав брови, разглядывал фотографию, – но я знаю, что он племянник Льва Волошина, и…

– Чей племянник? – переспросил продавец.

– Льва Георгиевича Волошина, – повторил кавторанг. —Вы что, не знаете, как зовут вашего работодателя?

– Ах, Льва Георгиевича! – воскликнул продавец с радостью и облегчением человека, наконец-то уловившего в произносимой собеседником тарабарщине знакомое словосочетание. – Льва Георгиевича я, разумеется, знаю.

– А его? – Палец Машкова постучал по фотографии.

– Увы…

– То есть вы не знакомы?

– То есть я его никогда не видел, – развел руками продавец, даже не заметив расставленной кавторангом ловушки – ну, или сделав вид, что не заметил.

– Странно, – в свою очередь развел руками Машков и убрал фотографию обратно в портмоне. У него вдруг появилось ощущение, что он идет по очень тонкому льду или по топкому болоту, и он заторопился, как человек, спешащий поскорее миновать опасный участок. – Очень странно. У меня сложилось совершенно определенное впечатление, что он поддерживает со своим дядюшкой очень тесные связи…

– На то они и родственники, – поспешно поддакнул продавец.

– Не только родственники, но и деловые партнеры, – с весьма значительным видом произнес Машков.

– Правда? – вежливо удивился продавец. – Весьма вероятно. Но я вряд ли смогу вам помочь.

– Похоже на то, – кивнул кавторанг. – Может быть, ваш заведующий?..

– Вряд ли, – сочувственно вздохнул продавец. – Видите ли, я и есть заведующий.

– Ах, вот как!

Машков постарался, чтобы этот возглас прозвучал радостно, но радость получилась тусклой и ненатуральной: он зашел в тупик, прекрасно это видел и, не обладая актерскими способностями, не мог убедительно изобразить радость, когда на самом деле испытывал глубокое разочарование. Ему снова захотелось поскорее закруглить разговор и уйти; поглядев на продавца, который на поверку оказался заведующим, он увидел на непримечательной физиономии выражение вежливого ожидания и готовности – не помочь в розысках, нет, а просто проводить назойливого посетителя до выхода. Даже широкий приглашающий жест в сторону двери вряд ли мог что-то добавить к этому выражению лица; стало ясно, что кавторанга вот-вот попросят вон сначала вежливо, а если будет артачиться, то и с применением силы вплоть до вызова подкрепления в лице столичной милиции.

«Цусима», – подумал Машков. Иному на его месте пришло бы в голову какое-нибудь другое словечко – «конец», «крышка», «амба», «абзац», «хана» или что-нибудь покрепче, – но, относясь к той категории людей, что сами себя именуют «морская душа», кавторанг Машков в подобных ситуациях прибегал именно к этому слову, давнымдавно ставшему символом одного из самых тяжелых поражений российского флота.

Осознав это, кавторанг стиснул зубы – разумеется, только мысленно – и повел свою эскадру на последний, решительный штурм неприступной береговой цитадели.

– Вас-то мне и надо, – сообщил он доверительно.

– Правда? – с прохладцей изумился его собеседник. – А мне показалось, что вы ищете своего приятеля.

Хорошо нацеленный выстрел береговой батареи чуть было не пробил в борту флагманского крейсера брешь ниже ватерлинии, но кавторанг успел сманеврировать, и снаряд прошел мимо цели.

– Это довольно запутанная история, – понизив голос, еще доверительнее сообщил он. – Мы можем где-нибудь поговорить?

– Но ведь мы уже… – заведующий оборвал себя, и на его бледной физиономии появилось выражение умело разыгранного понимания. – Вы имеете в виду, без свидетелей? – тоже понизив голос, уточнил он.

Машков кивнул с самым заговорщицким видом. Противник клюнул на отвлекающий маневр и открыл проход в минном поле, что преграждало вход в осажденную бухту.

– Пройдемте в мой кабинет, – сказал заведующий, оглядев пустой торговый зал с черно-белыми продавцами, такими неподвижными и подчеркнуто не обращающими внимания на беседующих, что больше походили на манекены, чем на живых людей. – Там нам никто не помешает. Валера, посмотри здесь.

Один из «пингвинов» кивнул, не поворачивая головы, и переместился таким образом, чтобы очутиться примерно посередине между своим прилавком и тем, который только что покинул заведующий.

Кабинет заведующего оказался куда более просторным, чем служебный кабинет командира спецподразделения кавторанга Машкова, и, разумеется, намного лучше обставленным. Как и торговый зал салона, он был выполнен в строгом суперсовременном, сугубо функциональном стиле с минимумом деталей, которые могли бы отвлечь внимание посетителя от дела, по которому он явился. Обстановка кабинета и в особенности большие электронные часы, висевшие на стене позади кресла хозяина, ясно намекали на то, что время – деньги и что пустопорожние разговоры здесь, мягко говоря, не приветствуются.

Сделав из всего этого правильные выводы (которые, к слову, подкреплялись слегка нетерпеливым, хотя попрежнему вежливым выражением лица собеседника), кавторанг с ходу взял быка за рога и изложил свою историю. История эта, выдуманная заранее и рассчитанная на молоденьких продавщиц, которых здесь, увы, не оказалось, была наспех подкорректирована им по дороге из торгового зала в кабинет и не блистала ни оригинальностью, ни правдоподобием, но лучшей кавторанг не располагал.

Сводилась она к тому, что бравый кавторанг как-то раз угодил в госпиталь, где познакомился и близко сошелся с доктором Кукушкиным, который приходился племянником небезызвестному Льву Георгиевичу Волошину. О своем московском дядюшке доктор якобы поведал пациенту за склянкой медицинского спирта, распитой поздно ночью в ординаторской. По его словам выходило, что Лев Георгиевич – человек не только деловой, но и в высшей степени симпатичный, душевный и всегда готовый прийти на помощь ближнему, особенно если условия оказания такой помощи окажутся взаимовыгодными.

При этих его словах заведующий кивнул с самым понимающим видом, и ободренный этим кивком Машков продолжил повествование.

С момента той памятной встречи, самозабвенно врал Машков, прошло уже почти десять лет. Военно-морская судьба далеко разнесла случайных знакомых по белу свету, и переписка, которую они поначалу поддерживали, как это часто случается, мало-помалу сошла на нет и полностью прекратилась. Машков смотрел на это философски: дело-то житейское, – но жизнь повернулась неожиданной стороной, и у него внезапно возникла нужда в докторе Кукушкине – откровенно говоря, не столько в нем самом, сколько в его московском родственнике…

– Скажите, я могу быть с вами до конца откровенным? – доверительно подавшись к собеседнику через стол, чуть ли не заискивающе произнес он.

– Разумеется, прошу вас, – сказал заведующий, довольно выразительно покосившись на часы.

– Видите ли, я чувствую себя неловко, – признался Машков, и это было чистой правдой. – Мне никогда прежде не приходилось заниматься подобными делами, и я просто не знаю, с какого конца к этому подойти. Короче, бухнул он с видом человека, решившегося на отчаянный поступок, – в моем распоряжении оказалось что-то около двух килограммов золотых побрякушек…

При слове «побрякушки» заведующий едва заметно поморщился, как истинно верующий, в присутствии которого всуе помянули имя Господа, но тут же придал лицу прежнее выражение вежливого внимания.

– Это вышло случайно, – объяснял Машков. – Просто повезло. Нести все это в скупку я не хочу…

– Там берут по цене лома, – с пониманием кивнул заведующий.

– Ну… в общем, да, – уклончиво согласился Машков, всем своим видом давая понять, что этим дело не исчерпывается. – Словом, я вспомнил про доктора с его московским дядюшкой. Попытался отыскать его по прежнему адресу глухо. Я туда, я сюда, – нет! Глухо как в танке. Дождался оказии, приехал сюда, в Москву, кинулся искать Волошина, а в справочном…

– Понимаю, – сказал заведующий. – Координаты таких людей добыть непросто. И если вы думаете, что я вам их дам…

– Не дадите? – расстроился Машков, которому координаты Льва Георгиевича были нужны, как прострел в пояснице. – Я так и думал. Потому и искал Алексея – думал, он все устроит…

– Ну, в этих розысках я вам ничем помочь не могу, развел холеными руками заведующий. – Откровенно говоря, я даже не знал, что у Волошина есть племянник. Сами посудите, кто он, а кто я. Он – хозяин, видный человек, а я – всего лишь наемный работник, менеджер. Не уверен, что он помнит мое имя… К слову, просто из любопытства – а что это за побрякушки, о которых вы говорили?

– Ну, массивные такие, золотые, довольно затейливые, с камешками… Я в этом совсем не разбираюсь, но вещицы отменные, не чета нынешним.

– А документы на них имеются? Сертификаты, чеки, таможенные декларации?..

Машков насупился.

– Шутить изволите?

– Ясно, – вздохнул заведующий. – Хотите совет? Пока не обзаведетесь какими-нибудь бумагами, хотя бы фальшивыми, никому больше про это не рассказывайте. А то моргнуть не успеете, как окажетесь за решеткой. И это в лучшем случае! Могут ведь, знаете ли, и убить.

– А…

– А в вашем деле я вам не помощник. Решать такие вопросы самостоятельно я не уполномочен и полномочия свои превышать не собираюсь, поскольку дорожу своей работой, репутацией и свободой. В наше время уголовный розыск стал работать намного отчетливее, чем раньше, так что, сами понимаете… И я не думаю, что даже Лев Георгиевич, если вам повезет вступить с ним в контакт, согласится с вами сотрудничать. У нас легальный бизнес, и мы не связываемся с… э… Ну, давайте называть вещи своими именами – с контрабандой.

Машков встал с мягкого кресла для посетителей, стараясь сделать это неторопливо, с достоинством. Чувствовал он себя при этом так, словно сел играть в подкидного дурака на щелбаны с пятилетним ребенком и проиграл.

– Простите, что отнял время, – сказал он. – Надеюсь, вы сохраните наш разговор в тайне.

– Разумеется, – просто сказал заведующий. – Скажите, если не секрет, а вы на каком флоте служите?

– На Северном, – ляпнул Машков.

Заведующий бросил быстрый невыразительный взгляд на его загорелую дочерна крючконосую физиономию и кивнул.

– Ясно. Знаете, вы оставьте на всякий случай свои координаты. Я поговорю с коллегами, может быть, свяжусь с Львом Георгиевичем… Обещать ничего не могу, сами понимаете, но как знать?.. Сделка могла бы получиться выгодная, хотя дело, повторяю, достаточно скользкое. Вы в какой гостинице остановились? Долго пробудете в Москве?

«Неужели все-таки клюнуло?» – с удивлением подумал Машков и, ответив на заданные ему вопросы, с облегчением покинул салон.

После его ухода заведующий еще какое-то время сидел неподвижно, уставившись пустым взглядом в закрытую дверь, а потом, будто проснувшись, схватился за телефонную трубку и стал набирать какой-то номер.

* * *

Внешность Льва Георгиевича Волошина давала недурное представление о том, каким может стать сын его сестры Алексей Кукушкин лет этак через двадцать – двадцать пять. Крупный череп Льва Георгиевича давно облысел и сверкал в лучах потолочных светильников, как натертый маслом бильярдный шар, но в седых кудрях, что каким-то чудом сохранились над ушами и на затылке, еще мелькали рыжеватые пряди, а в чертах широкого, слегка обрюзгшего остроносого лица без труда угадывалось что-то лисье. Широкий, так и норовящий сложиться ироническим сердечком рот был в точности такой же, как у капитана Кука, и глаза, хоть и потускневшие от времени, имели тот же глубокий ореховый цвет, что и глаза доктора Кукушкина. Лев Георгиевич понимал добрую шутку и сам любил пошутить, был неизменно галантен с дамами, предупредителен с собеседниками независимо от их пола и возраста, отменно воспитан и всегда, даже дома, где его никто не мог видеть, одевался со старомодной элегантностью. Принимая гостей, он мог сесть за рояль и, умело аккомпанируя себе, исполнить чуть надтреснутым, но весьма приятным тенорком юмористические куплеты – не матерные частушки, а именно куплеты, хотя и небезупречные с чисто литературной точки зрения, зато вполне пристойные и притом действительно смешные.

В силу вышеперечисленных качеств те, кто водил с ним лишь шапочное знакомство или имел удовольствие вступить в мимолетную беседу по какому-нибудь пустяковому поводу, считали Льва Георгиевича милейшим, интеллигентнейшим стариканом, находя даже в свойственной его гардеробу и манерам старомодности романтический налет канувшей в Лету золотой эпохи российской культуры. Глядя на него, легко было поверить, что он водил знакомство с актерами, художниками, музыкантами и литераторами старой послевоенной школы; он этого не подтверждал, но и не отрицал, в ответ на прямые вопросы и прозрачные намеки лишь растягивая до ушей свой большой рот и складывая губы ироническим сердечком. «Ах, душа моя! – восклицал он своим дребезжащим тенорком. – Стоит ли ворошить прошлое? Оно ушло и больше не вернется, а жизнь продолжается. Так давайте же вместе радоваться ей!»

Подобные восклицания обыкновенно сопровождались деликатным хлопком мастерски извлеченной из горлышка пробки и негромким шипением пузырящегося в хрустальных бокалах шампанского «Дом Периньон», что вкупе с жизнерадостной манерой поведения Льва Георгиевича действительно могло поднять настроение кому угодно.

Правда, те, кто знал его ближе и имел с ним деловые отношения, по возможности избегали обсуждения его превосходных личных качеств, а когда избежать такого разговора почему-либо не удавалось, высказывались о Льве Георгиевиче сдержанно и нейтрально. Это были люди, которые твердо знали: в людоедском оскале большой белой акулы тоже можно усмотреть сходство с широкой дружелюбной улыбкой, но расценивать эту улыбку как приглашение к фамильярности смерти подобно.

У Льва Георгиевича Волошина имелось хобби, о котором не подозревал никто из его знакомых: на старости лет он начал пописывать романы. Он издал под псевдонимом уже две книги; читатели размели их, как горячие пирожки, издатели потирали руки, подсчитывая прибыли, а Лев Георгиевич лишь молча усмехался своей лисьей улыбкой, дивясь людской глупости. О, его книги вовсе не были плохи, и глупость издателей и читателей заключалась вовсе не в том, что одни печатали, а другие покупали его опусы. Их общая ошибка была в ином: и те и другие полагали, что имеют дело с плодами фантазии вновь открытого таланта на поприще детективной литературы, в то время как книги Волошина, по сути, представляли собой лишь слегка беллетризованные, чуточку приукрашенные художественными деталями и описаниями мемуары непосредственного участника событий.

В данный момент Лев Георгиевич как раз предавался любимому занятию, которое доставляло ему несказанное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Ему нравилось выводить под вымышленными именами своих давних союзников и недругов, многих из которых давно не было в живых, а иные занимали высокие государственные посты или числились в так называемых олигархах. Ему ничего не стоило в живой, занимательной форме раскрыть шокированной публике кое-какие механизмы, приводящие в движение громоздкую и неповоротливую машину государства Российского; он точно знал, что кое-кому на самом верху эти откровения очень не понравятся, и заранее, еще до выхода в свет первой книги, позаботился о том, чтобы никакие ищейки не смогли напасть на его след. Нанятый им литературный агент пребывал в блаженном неведении по поводу того, с кем сотрудничает; гонорары от обеих изданных книг почти целиком пошли на сохранение инкогнито, но Льва Георгиевича деньги не интересовали: он развлекался, а за развлечения надо платить. И чем старше и состоятельнее ты становишься, тем дороже они тебе обходятся…

Волошин сидел в кабинете на втором этаже загородного дома, из широкого панорамного окна которого открывался вид на молодой сосновый бор. Второй этаж волошинского особняка можно было с чистой совестью именовать третьим, так как внизу разместились гараж и подсобные помещения, и редкая сосна из тех, которыми заросла большая часть его огромного участка, успела подняться достаточно высоко, чтобы испортить вид. Письменный стол был установлен таким образом, что хозяин, сидя за ним, располагался лицом к окну и мог, отдыхая от работы, насладиться пейзажем.

Купленный исключительно для литературных экзерсисов ноутбук чуть слышно шуршал вентилятором, вертикальная черточка курсора размеренно мигала в начале нового абзаца, приглашая заполнить белый лист экрана убористым пунктиром печатных строк. Волошин смотрел остановившимся взглядом поверх экрана на мокнущий под затяжным дождем сосновый лес. Сейчас, когда он не контролировал выражение лица, уголки его широкого рта опустились, нижняя губа брюзгливо оттопырилась, а брови сошлись к переносице. Глядя на это угрюмое, раздраженное лицо, уже никому не пришло бы в голову назвать его обладателя милейшим стариканом, а человек с неустойчивой психикой, пожалуй, мог бы и испугаться, ибо более всего Лев Георгиевич Волошин в данный момент смахивал на персонаж третьесортного фильма ужасов – не какими-то ярко выраженными уродствами, которых не имел, а именно выражением лица, в чертах которого, когда мимические мышцы расслабились, появилось что-то нечеловеческое.

Волошину не работалось – отвлекали посторонние мысли. Легализация и продажа контрабандного золота была лишь частью его бизнеса, и притом далеко не самой важной. Механизм поставок был отлажен, как швейцарский хронометр, и до недавнего времени действовал безупречно – как, впрочем, и все остальные составляющие того, что Лев Георгиевич порой шутливо именовал своим подсобным хозяйством. Он потратил годы на то, чтобы «подсобное хозяйство» могло успешно функционировать без его прямого вмешательства, и преуспел: дела шли как будто сами собой, а он мог с чистой совестью распевать комические куплеты, ходить под парусом в тропических широтах и писать мемуары.

И вдруг идеально отрегулированный, тщательно смазанный механизм дал странный сбой. Очередная партия контрабанды попросту не пришла, задержавшись в пути по неизвестной Льву Георгиевичу причине. Полученные им по этому поводу объяснения звучали туманно и неубедительно. Впрочем, ничего иного ждать было нельзя: переговоры велись по телефону, а новороссийский партнер Волошина, как и он сам, был не настолько глуп, чтобы доверять свои деловые секреты телефонной трубке. Новороссийск уверял, что задержка временная, что вызвана она чисто техническими причинами и что в ближайшие дни товар будет доставлен в столицу в наилучшем виде.

Лев Георгиевич прожил бурную жизнь и знал, что подобные накладки в бизнесе неизбежны, особенно если бизнес этот криминальный. У капризной Фортуны всегда наготове миллион нелепых случайностей, которые могут нарушить самые стройные планы и намертво заклинить ход событий. Однако всякий раз, когда кто-то из партнеров просил его подождать, не торопясь выполнить взятые на себя твердые обязательства, душу Льва Волошина начинали терзать сомнения самого неприятного свойства. А хуже всего было то, что в восьми из десяти случаев подозрения его оказывались небеспочвенными: ссылаясь на форс-мажорные обстоятельства, люди чаще всего попросту пытались его надуть.

В данном случае сделать это было технически несложно: достаточно найти другого партнера, который станет сбывать товар на более выгодных условиях, и дело в шляпе: доля поставщика автоматически увеличится, а Лев Волошин останется ни с чем.

Это было решительно недопустимо, тем более что в цепочке, по которой контрабандное золото текло в Москву, помимо Волошина, были задействованы и другие люди, перед которыми он тоже имел обязательства. У него хватило ума не торговать контрабандными ювелирными изделиями в своих собственных магазинах и антикварных лавках. Прибывая в Москву, тонкий ручеек новороссийского золота бесследно терялся в море ювелирных изделий, что составляли ассортимент целой сети крупных ювелирных гипермаркетов. Лев Георгиевич негласно, через цепочку подставных лиц, являлся ее совладельцем, но и только. Решающее слово, увы, было не за ним, и с этим приходилось считаться. Прибыль от реализации поступающего из Новороссийска товара, как и любая другая прибыль, была заранее подсчитана и распределена. Деньги не лежали без дела, они работали, и их несвоевременное поступление означало остановку в делах – увы, не одного только Льва Георгиевича Волошина, но и людей, от которых он во многом зависел. Волошин никогда даже не пытался узнать, насколько далеко и высоко тянутся нити деловых связей и взаиморасчетов, участником которых он являлся. Он достаточно пожил на свете, чтобы твердо усвоить: подобная информация может нанести непоправимый вред здоровью. Здоровьем же Лев Георгиевич привык дорожить, особенно теперь, когда жизнь ему улыбалась и все, чего бы он ни пожелал, было к его услугам.

Срыв очередной поставки, независимо от его причин, ставил благополучие Льва Георгиевича под угрозу. Положим, время пока терпело, но Волошин понимал: благодушествовать нельзя. Потому что неведение в такого рода делах страшнее самой грозной опасности. Ведь форс-мажор тоже бывает разный. Быть может, задержка, как и утверждает новороссийский партнер, действительно вызвана сугубо техническими причинами – например, мелкой аварией на корабле, поломкой радиобуя или не ко времени начавшимися в бухте военными учениями. Быть может, там, в Новороссийске, просто крутят динамо, пытаясь сбыть золотишко в обход Льва Георгиевича и его московских коллег. Но не исключен и третий вариант, согласно которому новороссийский партнер говорил с Волошиным по телефону под диктовку оперуполномоченного службы таможенного контроля, а то и ФСБ. Тогда наступившее затишье объясняется просто: Лев Георгиевич под колпаком, и не взяли его до сих пор только потому, что ищейки пытаются полнее установить его связи и круг лиц, принимающих участие в сделке. В этом случае дело не ограничится одними финансовыми потерями. За решетку Волошину не хотелось; кроме того, он не без оснований предполагал, что, угодив на нары следственного изолятора, не доживет не только до суда, но даже и до первого допроса: заинтересованные лица позаботятся о том, чтобы он ушел из жизни, не успев открыть рот. Смерть его будет болезненной, быстрой и грязной, как у раздавленного подошвой таракана, и все из-за того, что поверил человеку на слово – по телефону, даже не видя глаз собеседника и не имея возможности проверить, говорит он правду или беззастенчиво лжет…

Невеселые мысли хороводом вертелись в голове, и было совершенно ясно, что за компьютер он уселся зря: ни о каком вдохновении при таких условиях не стоило даже мечтать. Мерцание курсора напоминало издевательское подмигивание и вызывало глухое раздражение, которое только усиливалось при виде царившей снаружи, за окном, дурной погоды. По стеклу лениво сползали, оставляя за собой извилистые мокрые дорожки, капли набирающего силу дождя, мокрые кроны сосен глухо шумели под порывами ветра, что гнал по низкому серому небу рваные клочья дождевых туч. Закрывая файл, над которым работал, Лев Георгиевич уже не впервые за последнюю неделю подумал, что рано засел писать мемуары: оказывается, период его активности еще далеко не кончился, события опять, как встарь, требовали его личного вмешательства.

Прервав манипуляции с сенсорной панелью ноутбука, он выдвинул средний ящик письменного стола и заглянул внутрь. Вычищенный, смазанный, заряженный и готовый к бою пистолет лежал на виду, прямо поверх бумаг, тускло поблескивая воронеными плоскостями. В рукоятку была врезана золотая пластинка с дарственной надписью. Лев Георгиевич дотронулся до нее и тихо, без стука задвинул ящик. Стрелять было не в кого – по крайней мере, пока, – но вид оружия успокаивал. Эта металлическая штуковина по-прежнему могла решить массу проблем. Волошин не стрелял в людей уже давненько, и окружающие постепенно утвердились во мнении, что он стал для этого слишком стар и солиден. В этом была доля истины, но только Лев Георгиевич знал, насколько она мала. Он по-прежнему был готов поднести маловерам девятимиллиметровый сюрприз со стальным сердечником, и, похоже, миг, когда ему придется это сделать, был уже недалек.

Он вернулся к нехитрой процедуре выключения компьютера, и тут на столе зазвонил телефон. Волошин взглянул на озарившийся голубым светом дисплей беспроводной трубки и удивленно задрал мохнатую бровь: звонили из «Эльдорадо», что случалось нечасто, поскольку все, кто на него работал, знали: хозяин не любит, когда его беспокоят по пустякам. Следовательно, причина звонка была далеко не пустячной, и Льву Георгиевичу опять пришла на ум поговорка, гласящая, что лучшая новость – это отсутствие новостей.

– Ну, что там у вас опять стряслось? – недовольно проворчал он и нажал клавишу соединения.

Звонил управляющий салоном «Эльдорадо». Фамилия его была Коновалов, а звали его Фидель – если быть точным, Фидель Аркадьевич. Надо полагать, родители Фиделя Аркадьевича Коновалова были без ума от товарища Кастро, раз наградили своего отпрыска имечком, при одном воспоминании о котором Волошин с трудом сдерживал смех. При этом человеком Фидель Коновалов был полезным, а порой и просто незаменимым. Оценив его деловые качества, Волошин приблизил его к себе и, накопив на него компромат в количестве, достаточном для того, чтобы упечь за решетку лет на двадцать (о чем Коновалов был своевременно поставлен в известность), ввел в круг доверенных лиц. Этот тип, физиономия которого по своей невыразительности могла соперничать с придорожным камнем, был полностью в курсе того, каким путем контрабандное турецкое золото попадает на прилавки столичных магазинов, и служил хозяину верой и правдой, как цепной пес.

– Что у тебя, Фидель? – спросил Лев Георгиевич, с удовольствием ощущая всегдашний прилив веселого, юмористического расположения духа, неизменно наступавший, стоило ему произнести или хотя бы просто вспомнить это имя – Фидель Коновалов.

Впрочем, уже после нескольких произнесенных Коноваловым фраз лисья улыбка Льва Георгиевича погасла, уступив место выражению угрюмой сосредоточенности. Завмаг был тертый калач и, как всякий разумный человек, не доверял телефону, поэтому его сообщение звучало, как рассказ о забавном недоразумении. Повествование о визите загорелого дочерна кавторанга, имевшего наглость утверждать, что он прибыл прямиком из Мурманска, действительно смахивало на анекдот, но и рассказчик, и слушатель прекрасно понимали, что никаким анекдотом тут и не пахнет.

Теоретически кавторанг мог говорить правду. Военные корабли сплошь и рядом уходят очень далеко от родного причала, и стоянки в иностранных портах для них не такая уж редкость. Приобрести в той же Турции, Сирии или Египте килограмм-другой золотых украшений и протащить этот груз в Россию на борту какого-нибудь ракетного крейсера или эсминца для морского офицера в чине капитана второго ранга – плевое дело. Ну, подвернулся человеку случай заработать лишнюю копейку – почему бы и нет? Кто его за это осудит? И способ превратить золото в деньги кавторанг избрал правильный. А что повел дело глупо, как последний дилетант, так это вполне объяснимо: кто, в конце концов, его учил торговать контрабандой? То, с какой детской непосредственностью он выложил все о себе и своих планах первому попавшемуся хлыщу за прилавком ювелирного салона, как раз говорило в его пользу – в том случае, разумеется, если он не лгал.

Но он, вероятнее всего, врал напропалую. Сочетание слов «военный моряк» и «золото» автоматически вызывало у Волошина (и у Фиделя Коновалова тоже) ассоциацию с Новороссийском, а шоколадный южный загар визитера прямо указывал вовсе не на Белое, а как раз таки на Черное море. А раз так, этот незнакомый морячок, скорее всего, имел прямое отношение к задержке груза, которого здесь, в Москве, давно заждались.

Оставалось только понять, что это за отношение. Кавторанг предположительно служил в Новороссийске, как и племянник Льва Георгиевича, Алексей. Поэтому, если бы он действительно хотел реализовать случайно попавшее к нему в руки золото через родственника своего сослуживца, у него не было бы никакой нужды делать вид, что ищет следы потерявшегося приятеля в Москве. Он бы просто обратился к Алексею, и все. Правда, тогда Лешку пришлось бы взять в долю. Может быть, дело в этом? Но вдруг это никакой не моряк, а переодетый моряком оперативник?

Поразмыслив с минуту, он приказал Коновалову пока ничего не предпринимать и ждать звонка. Прервав соединение, Лев Георгиевич позвонил в Новороссийск.

Ему ответили сразу, как будто собеседник давно ждал звонка. Со своей всегдашней обходительностью поинтересовавшись его здоровьем, погодой и всем прочим, Волошин перешел к делу.

– Душа моя, – сказал он, – у нас тут случилось довольно странное происшествие. Приехал какой-то морячок – говорит, что с Северного флота, но, судя по загару, от вас – и, если я все правильно понял, пытается продать мне мой же товар. Ты не знаешь, в чем тут дело?

– Думаю, что знаю, – вопреки ожиданиям Льва Георгиевича, совершенно спокойно и даже как будто с улыбкой ответил собеседник. – Морячок, да? Кавторанг, нос крючком, голова бритая?

– Он самый, – осторожно подтвердил Волошин, не понимая причин этой веселости.

– Наплевать и растереть, – решительно произнес голос в трубке. – Он просто дурак. Товар уже у меня, доставлю буквально на днях.

– Это правда? – усомнился Волошин.

– А зачем мне врать? От добра добра не ищут, Лев Георгиевич.

– Что ж, это хорошая новость. Первая хорошая новость за целую неделю. А с этим кавторангом что прикажешь делать?

– В землю закопать и надпись написать, – предложил собеседник и сразу же жизнерадостно захохотал, давая понять, что это была всего лишь шутка. – Гоните вы его к чертям собачьим! И что за человек такой, прости господи! В любую щель без мыла влезет, всюду нос свой сунет, как будто своих дел нет…

– Все понятно, – сказал Волошин.

Ему действительно было все понятно. Новороссийский партнер, как и Коновалов, был не склонен к пустой болтовне, и его шутливый тон мог обмануть кого угодно, но только не Льва Георгиевича. То, что для постороннего слушателя звучало как набор шуток и бессмысленных сетований, на самом деле являлось конкретной информацией и не менее конкретным советом: этот человек опасен, поскольку пытается узнать то, что ему знать не положено, и его лучше всего тихо убрать.

Распрощавшись с партнером, который только что в очередной раз доказал свою состоятельность и надежность, Лев Георгиевич набрал другой номер и, дождавшись ответа, сказал:

– Послушай, Володя, подъехал бы ты к Фиделю. У него там мусор скопился, надо убрать. Он покажет где. Давай прямо сейчас, душа моя, людям же работать неудобно.

Закончив короткий разговор, он откинулся на спинку кресла. Губы его опять сами собой сложились сердечком, уголки их приподнялись кверху, свидетельствуя о прекрасном расположении духа. Лев Георгиевич чувствовал, как к нему мало-помалу возвращается вдохновение. Глядя на мокнущие под дождем сосновые кроны, он представлял, как опишет сцену убийства в третьеразрядной подмосковной гостинице – сцену, которой он, конечно, не увидит, но может вообразить себе до мельчайших подробностей и описать так, что даже у человека с очень крепкими нервами побегут по телу мурашки и зашевелятся волосы на голове. Со временем эта сцена займет достойное место в одной из его новых книг, которая будет называться… ну, скажем, «Золотой капкан».