– Видать не проспался после вчерашнего, стервец, – умильно сокрушается старлей и опять начинает выстукивать на столе частую дробь.

   Ну, я молчал, молчал, а потом ляпнул, что пришиб на столе какого-то таракана.

    После этих слов в каюте воцарилась почти осязаемая тишина, а еще через секунду она взорвалась плачущим басом Орлова. – С-суки! Последнего друга и того пришибли!!

– Ха-ха-ха! го-го-го! – схватились за животы подводники, и кто-то с грохотом упал со скамейки. – Что, так и сказал?!

– Ага, – невозмутимо кивнул головой Коньков, – именно.

– Ну а потом? – утер выступившие слезы минер. – Что потом?

Ту ночь я спал в рубке дежурного, – пожал плечами Коньков. – И снились мне тараканы.

Впрочем, байками увлекались не все. В команде обнаружились несколько поэтических дарований и их почитателей, которые в свободное время собирались у майора Штейна в изоляторе, устраивая там что-то вроде литературных чтений.

Первый и общепризнанный, был сам доктор, который пописывал еще с лейтенантских времен, не раз публиковался во флотской «На страже Заполярья» и мечтал издать свой сборник. Все стихи у него получались лирическими и посвящялись морю.

В отличие от Штейна, второе местное «светило» – старший лейтенант Хорунжий, он же командир дивизиона живучести, писал только юмористические пасквили, которые очень веселили команду и на пару лет задержали его продвижение в звании.

Ну, а третьим оказался полковник авиации Георгий Иванович Буев, большой поклонник Гете, и других зарубежных классиков.

Собравшись в очередной раз у «дока», так заглазно называли Яков Палыча, вся тройка удобно расположилась на клеенчатой кушетке и двух разножках у штатного столика, с парящими на нем стаканами изготовленного по северной рецептуре пунша, включающего в себя крепко заваренный чай, с небольшим количеством сахара и ректификата.

Для начала все отхлебнули по глотку, настроились на лирику и выслушали очередной перл Хорунжего, который он не так давно накропал в своей каюте.

– Называется «Знай и умей», – обвел он всех глазами, откашлялся и начал читать, подчеркивая ритм взмахами волосатого кулака.

«Гальюн на лодке это дело,

Он хитро сделан и умело,

А чтобы вам туда сходить,

Все нужно толком изучить.

Как действует система слива,

Что так опасно говорлива,

И для чего в ней клапана,

Манометр, датчик и фильтра.

Когда и как педаль нажать,

Чтоб к подволоку не попасть,

В момент интимный некрасиво,

И выглядеть потом плаксиво.

Любой моряк, придя на лодку,

Обязан сразу, за два дня,

Знать все устройство гальюна,

И лишь потом ходить в моря.

Ну, а не знаешь, будет плохо,

Тебе все это выйдет боком,

На первом выходе твоем,

Ты попадешь впросак на нем!»

– Ну, как для начала? – отхлебнув глоток из стакана, вопросил пиит.

– Да вроде ничего старшой, давайте дальше, – благодушно кивнул летчик.

– Даю, – набрал тот в грудь воздуха

«Однажды к нам с Москвы, из штаба,

Один начальник прибыл рьяный,

Второго ранга капитан,

А в поведении болван.

Молол какую-то он лажу,

Спесив был и не в меру важен,

Всем офицерам стал хамить,

Решили гостя проучить.

Хоть был москвич в высоком чине,

Не знал он свойств всех субмарины,

Ел, пил, в каюте много спал,

И в нарды с доктором играл».

хитро посмотрел Хорунжий на Штейна.

– Не отрицаю, было, – улыбнулся майор, – а почему нет? Продолжай.

Хорунжий кивнул и стал декламировать дальше.

«Но рано утром, ровно в семь,

Он нужный посещал отсек,

Где в командирском гальюне,

Сидел подолгу в тишине.

Вот и решили мореманы,

Устроить с ним одну забаву,

Чтоб лучше службу понимал,

И их «салагами» не звал.

Баллон наддули в гальюне,

На два десятка атмосфер,

А все приборы «загрубили»,

И вентиляцию закрыли.

Вот снова утро и на «вахту»,

Идет неспешно наш герой,

Вошел в гальюн и дверь задраил,

Стальную, плотно за собой.

Затих. Вдруг раздалось шипенье,

И в гальюне все загремело,

Затем раздался дикий крик,

И мы в отсеке в тот же миг.

Открыли дверь, там на «толчке»,

Лежит москвич, ни «бе» ни «ме»,

Весь мокрый, чем-то он воняет,

И лишь тихонечко икает.

Часа два в душе его мыли,

И уважительны с ним были,

Чтоб понял этот идиот,

Здесь не Москва – подводный флот!»

с чувством закончил старший лейтенант и впечатал кулак в крышку стола. Стаканы с пуншем чуть звякнули, и он гордо оглядел слушателей.

– Что, тут сказать, – помешал ложечкой в своем полковник. – Мне лично понравилось. Вполне здоровый военный юмор. И рифма вроде ничего.

– Слыхал свежее мнение? – толкнул Хорунжий в бок доктора. – Ну, а ты что скажешь?

– Да то же что и раньше, – саркастически улыбнулся Штейн. – Кончай продергивать начальство, для тебя это однажды уже хреново кончилось.

– А мне пофиг, – обиделся комдив, – я теперь вольная птица и буду продергивать, кого хочу, хотя бы того же Ельцина со всей его бандой.

– Да-а, боец, – восхищенно протянул доктор. – Кстати, Георгий Иванович, обратился он к летчику, – желаешь узнать, почему этот тридцатилетний вюношь так и застрял в старших лейтенантах?

– Можно, если не секрет, – благодушно сказал полковник.

– Да, ладно, Палыч, чего старое вспоминать, – прихлебнул пунша Хорунжий.

– Он имел несчастье подшутить над адмиралом, – сделал круглые глаза доктор. – А ну-ка, барзописец, тисни это творенье!

– Отчего же, можно, – с готовностью ответил комдив и решительно пошевелил плечами. – А называется оно «Смерть шпионам».

– Одно название чего стоит! – поднял вверх палец доктор.

«Стоит у трапа с автоматом,

Матрос в канадке, вахту бдит,

Вдруг видит, «волга» подъезжает,

В ней хмурый адмирал сидит»

выдал первый куплет Хорунжий, и у полковника в глазах возникла смешинка.

«Выходит важно из машины,

Перчаткой утирает нос,

– Ну что, ракеты погрузили?

Матросу задает вопрос.

Так точно, все давно уж в шахтах,

В ответ ему матрос сказал,

Как доложить о Вас по вахте?

Товарищ вице-адмирал.

Что ж ты дурак, мне открываешь,

Тот государственный секрет,

Вдруг я шпион, а ты болтаешь!

Промолвил адмирал в ответ.

ГромЫхнул выстрел автоматный,

Матрос наш сплюнул и сказал,

– Ты посмотри, какая сволочь,

А видом, вроде адмирал»

завершил стихотворение старший лейтенант и победно оглядел слушателей.

– Однако, – сдерживая улыбку, хмыкнул Буев. – Случай прямо скажу, из рук вон выходящий.

– Вот-вот, – заерзал на кушетке доктор. – То же подумали и в особом отделе, когда кто-то притащил чекистам экземпляр этого творения, его, кстати, многие переписали. Вьюношу, – кивнул он на Хорунжего, – взяли за попу и туда. Это, мол, идеологическая диверсия! Потом подключился политотдел и доложили командующему. Он, кстати, был вице-адмирал. Ну и зарубили шутнику очередное воинское звание. Что б служба раем не казалась.

– Даже не знаю, что и сказать, – развел руками летчик. – Хотя написано забавно и чем-то походит на стихотворный анекдот. Я думаю, Евгений, вам надо больше читать классиков, ну там Пушкина, Блока.

– Читал, – кивнул Хорунжий. – Пушкин он и есть Пушкин, а вот Блок мне не понравился. Написал на его вещи пару пародий.

«В соседнем доме окна жолты,

Видать не моют их жильцы,

Скрипят задумчивые бОлты,

А с ними гайки и шплинты»

гнусаво провыл старший лейтенант и хитро поглядел на соседей.

– Или вот, – вскочил он с разножки

«Ночь, улица,

Фонарь, аптека,

Таблетка -

Нету человека!»

и поочередно ткнул пальцем в подволочный плафон, шкафчик с лекарствами и почему-то доктора.

– М-да, – переглянулись майор с полковником. – Талант, несомненный талант.

– А вы думали? – солидно изрек комдив и уселся на скрипнувшую под ним разножку.

– Ну а теперь, Яков Павлович, давайте немного лирики, – сказал мечтательно Буев и подлил себе пунша.

–Хорошо, – прищурил выпуклые глаза Штейн, – слушайте.

«Где-то в Южных морях,

Каравеллы Колумба,

Синь морскую пронзая,

К горизонту летят.

И поет в парусах,

Свежий бриз, налетая,

Волны плещут за бортом,

Ванты тихо  звенят.

Хорошо  кораблям,

На бескрайнем просторе,

Уноситься вперед,

За своею мечтой.

Горизонт убегающий,

Ветер и море,

И в кильватере сзади,

Пенный след за кормой»

закончил он, и все некоторое время молчали.

– Да, красиво, – нарушил первым тишину Хорунжий. – При бризе под парусом всегда здорово, одно слово, романтика. Не то, что у нас, сирых, плывем словно в валенке. А ну, давай, тисни еще

– Можно, – улыбнулся доктор. – Теперь про нас, – и стал читать дальше.

«Бескрайняя Атлантика, ночь, океан.

На небе мириады звезд мерцают,

Под ними лунная дорога,

Блестит, у горизонта тая.

А посреди дороги, той,

Стуча чуть слышно дизелями,

Крадется лодка, словно тень,

Покой вселенский нарушая.

Давно видать в морях она,

Покрыта рубка ржи налетом,

Погнуты стойки лееров –

Пучин таинственных работа.

В надстройке мрак и тишина,

На мостике ночная вахта,

Команда изредка слышна,

С центрального, и вниз, обратно.

Стоим у выдвижных, молчим,

Озоном дышим, жадно курим,

Как мало нужно для души,

Подводным людям»

– Хорошо, очень хорошо, – проникновенно посмотрел на майора летчик. – Чем-то напоминает морские стихи Байрона.

– Да ладно вам, Георгий Иванович, – смутился Штейн. – Куда мне до него. Почитайте нам лучше что-нибудь из Гейне.

– С удовольствием, – ответил полковник, на минуту задумался и негромким голосом продекламировал

«Горные вершины

Спят во тьме ночной,

Тихие долины

Полны свежей мглой;

Не пылит дорога,

Не дрожат листы…

Подожди немного -

Отдохнешь и ты»

– Здорово, всего несколько строк и наяву картина, – почему-то шепотом сказал Хорунжий. – Георгий Иванович, а можно еще?

– Отчего же, можно, – ответил Буев, и в тиши изолятора снова зазвучали вечные стихи Гейне, Байрона и Петрарки.

Часть 5. Танцуют все

Глава 1. В Южном океане

Следуя вдоль десятого меридиана*, «Танго» оставил позади остров Святой Елены, где в свое время томился в заключении низложенный Наполеон Бонапарт, миновал затерянный в океане архипелаг Тристан-да-Кунья, с резвящимися у берегов стадами тюленей и попал в полосу влажных муссонов, дующих со стороны Африки.

Они принесли шквальный ветер, ливневые дожди и густые туманы, что значительно замедлило продвижение корабля к югу.

Затем погода еще больше ухудшилась, туманы сменились холодом, и глубокой ночью, в районе пятидесятой параллели*, субмарина вошла в воды Южного океана.

Во мраке рубки призрачно светился репитер гирокомпаса, его градуированная картушка рыскала у неподвижного острия контрольной стрелки, застывшей на отметке генерального курса, лодку валило с борта на борт.

– Ну, прямо парадокс! – преодолевая вой ветра, проорал Туроверу, пристегнутый к металлической скобе короткой цепью с карабином, стоящий вахтенным офицером Майский.

– Океан Южный, а холод собачий! Да и волны, будь здоров, как при восьмибальном шторме!

– Точно! – цепляясь за поручень, отплевывался от соленой воды тот. – Неласково встречает Антарктида!

Внизу было тоже не легче. Через открытый рубочный люк центральный пост периодически орошался холодным душем, палуба уходила из-под ног, в отсеках царили сырость и запах перегоревшего соляра.

– Твою мать! – ловил кок выскакивающие из гнезд на электропечи горячие кастрюли, а в кают-компании, готовясь к обеду, вестовые крепили на столах предохранительные решетки.

Но наиболее тяжело было в дизельном.

В жарком тумане монотонно стучащих дизелей, одурев от качки, духоты и выхлопов, тенями мелькали полуголые мотористы, колдующие над своим хозяйством, дрожали под шкалами стрелки многочисленных манометров, и в трюме плескалась вода.

Шторм длился почти сутки, потом небо очистилось от клубящихся туч и в нем проглянуло солнце.

– Центральный, – впереди по курсу наблюдаю цели. Пеленг девять, дистанция пять, – доложил из рубки вахтенный радиометрист, и все командование полезло наверх.

– Ты смотри, айсберги! – вскинул бинокль к глазам Котов, и еще два уставились в ту сторону.

На покойно дышащей глади океана, розовато отсвечивая в солнечных лучах, вдали появились два белоснежных айсберга, медленно растущие в размерах.

– Принять два влево, – бросил вахтенному офицеру Туровер, и боцман чуть переложил руль.

– Да, солидные горки, – уважительно протянул Майский. – Может подойдем ближе?

– «Титаник», Саня подошел, – хмыкнул старпом. – Ну, и где он теперь?

– Разрешите? – появилась снизу голова в малахае, Туровер сделал приглашающий жест рукой, и на мостик вскарабкался обутый в унты Лисицын.

– Утеплился, а, Клавдий Павлович? – кивнул на них помощник.

– Вроде того, – с наслаждением втянул носом морозный воздух полярник. – А вот и первые гости, – прищурился он на дрейфующие вдалеке ледяные горы. – Пирамидальные айсберги.

– А почему именно пирамидальные? – опустил свой бинокль Котов. – Разве встречаются и другие?

– Естественно, – улыбнулся ученый. – Обломки материковых ледников бывают в Антарктике двух типов – столовые и пирамидальные.

Столообразные достигают огромной площади и сравнительно небольшой высоты надводной части – всего несколько десятков метров. А вот эти красавцы, которых мы наблюдаем, – показал Лисицын вдаль, – зовутся именно пирамидальными и достигают высоты до четырехсот и более метров, при значительно меньших линейных размерах.