Грудочку кашки, кильце ковбаски…

   а вот еще,

  Щедрый вечер, добрый вечер,

  Добрым людям, на здоровье…

   Добре, улыбается отец, – с такими колядками, все гостинцы ваши.

   Затем мы ужинаем необычайно вкусной колбасой из васьки и ватрушками с творогом, запивая их овсяным киселем.

   Через полчаса, тепло одетые, с кутьей в руках и полотняными торбочками через плечо, мы с сестричкой гордо шествуем к хате хаты нашего второго деда – маминого отца. Они с бабкой живут на другом конце улицы, и там же дом еще одного нашего дяди по линии мамы.

  Вообще-то родственников на селе у нас было как собак нерезаных, – вздохнув, сказал Хлебойко. – Родные и двоюродные деды и бабки, дяди и тети, их дети, крестные отцы и матери. Имелась даже пробабка Литвиниха, которой было под сто лет. А еще соседи. О-го-го! Так, что, развернуться было где.

   Для начала мы заходили в дом дяди. Это тактический ход. Там жили два наших брата – моих одногодков. Юрка и Сашка и нужно было сбить компанию, чтоб пацаны с "нижних" улиц не накостыляли. Не помню почему, но мы постоянно дрались, хотя и ходили в одну и ту же школу.

   Юрка и Сашка уже наготове. В одежках, с узелками и торбочками.

   Как только сестренка с порога затягивает колядку, они начинают вопить, что нужно спешить, а то другие пацаны соберут все лучшие гостинцы.

   Однако, получив по загривкам от тетки, тут же умолкают. Старшие дослушивают "щедровку" до конца, а затем, когда мы "засеваем" пол комнаты горсточкой припасенной в карманах пшеницы, пробуют и хвалят нашу кутью.

   После этого, тетка щедрой рукой опускает нам в торбочки первые гостинцы: конфеты, мандарины, орехи и пряники. А еще выделяет по серебряному рублю. Мы в восторге. Братья завистливо косятся на нас, но им дулю с маком – хозяевам не положено.

   Затем веселой гурьбой мы вываливаем из дому, заходим во двор к дедушке, стучим в резное окошко и дружно поем колядку.

   Через минуту на крыльце загорается свет и нас встречает бабушка. Она целует всех по очереди и ведет в дом.

   В жарко натопленной горнице, углубившись в газету, в деревянном кресле перед столом, восседает наш второй дед – Никита. Ростом и статью он еще больше деда Левки, с лихо закрученными усами и густым седым чубом. Он из потомственных козаков, был на двух войнах и полный георгиевский кавалер. Что такое "кавалер" я не знаю, но мне кажется, что-то почетное. Деда глубоко уважают в селе, на хуторах и часто обращаются за советом. К тому же он местный кузнец, плотник и бондарь.

   Стол перед дедушкой уставлен праздничными гостинцами для всех тех, кто зайдет с рождественскими поздравлениями. Для детей – сладости, пахучая антоновка и горка монет, для парубков и дивчат – колбасы, пироги, вяленые лещи и бумажные рубли. Ну, и конечно горилка, с наливками.

   Дед глуховат, и специально для него мы еще раз поем щедровку, да так, что в окнах звенят стекла, а во дворе испуганно взлаивает Тобик.

   Никита Панасович одобрительно кивает головой, утирает рукой повлажневшие глаза и благосклонно кивает бабушке.

   Та крестится на иконы в красном углу и, радостно причитая, пополняет наши торбочки новыми гостинцами, а затем вручает каждому из внучат по полтиннику. Дед же, дав нам знак оставаться на местах, грузно встает с кресла и уходит в боковушку.

   Оттуда он появляется со святочной звездой в руках. Она сделана из серебристой фольги и прикреплена к фигурному деревянному жезлу, увитому яркими лентами.

– Гарно спиваетэ онукы, цэ вам, – произносит дедушка и протягивает звезду мне. Раньше он давал этот святочный знак, пользующийся особым расположением у набожных хозяек только парубкам, теперь приберег для нас.

– Знать услужили, – сказал один из боевых пловцов, – старики это любят.

– Может и так, – пожал плечами кок и продолжил дальше.

– Потом, держа над собой звезду, мы направляемся вдоль заснеженной улицы к хате деда Левки, а затем к другой родне и скоро едва передвигаемся от тяжести напиханных в торбочки гостинцев.

   Договариваемся оттащить все по домам, а затем двинуть к соседям и на дальние улицы. Тем паче, что сестричка устала и ей пора спать.

   Дальнейшее путешествие продолжаем вчетвером – к нам пристает соседский Женька. Там и сям по улицам села снуют группы колядующих детей и подростков. Окна всех хат мерцают теплым светом, да и ночь на диво звездная, с ярко блестящим в небе месяцем.

– Как в том рассказе, что Гоголь написал, а Тарас Юрьевич? наклонился к мичману сидящий рядом интендант.

– Вроде того, – согласился Хлебойко и стал плести нить дальнейшего повествования.

– Мы, значится, торопимся, вот-вот по селу пойдут куролесить парубки и дивчата. Некоторые из них уже маячат в темных переулках, у сельсовета и церкви. Оттуда доносятся веселый смех, переборы гармошек и звон бубнов.

   В отличие от нас, взрослые кутью не носят. Карманы парубков и рукавички девчат доверху набиты отборным зерном. Посевают в хатах они по настоящему, так что потом хозяйским курам на день хватает. Колядки с щедровками поют тоже здорово – с разными смешными присказками. И подают им радушные хозяева не конфеты и пряники, а кольца домашних колбас, оковалки сала, а то и целую смаженую курицу или утку. Ну и по стопке наливают. Хлопцам горилки, девчатам сладкой наливки или вина.

– Да, попасть бы в такую компанию, – мечтательно переглянулись многие. – Тут тебе и девчата, и колбаса и чарка.

   Попасться такой компании на пути, себе дороже, – назидательно сказал кок. – Парни тут же поймают и, дурачась, заставят бороться и вываляют в снегу, а девчата полезут обниматься и звать в женихи. Хотя не все. Меня, к примеру, хуторская Ленка Панкова, за которой приударяли многие парубки, помнится не дала в обиду – отняла, жарко чмокнула в щеку, да еще угостила целой жменей духовитого подсолнуха.

– Ну и Юрьевич, молодца! – весело загоготали подводники. – Так ты уже в детстве приударял за прекрасным полом?

– А под утро по селу пойдут с песнями ряженые, – не обращая на них внимания, продолжил мичман. – С гармониями, бубнами, в кожухах, и свитках. Это совсем уже взрослые мужики и бабы. И обязательно с песнями. Старыми, как мир. Теми, что пели их отцы и деды.

   А потом, сделав последние визиты и проводив домой братов, мы с Женькой, сидим на лавке под старым явором. Хрустим пахнущими сеном яблоками, которыми нас щедро одарил в своей хате пасечник дед Высочин и слушаем набирающую силу рождественскую ночь. Малые, а понимаем, какая-то она особенная, не такая как все, – вскинул на слушателей глаза Хлебойко.

  Прошли годы, – снова вздохнул он. – Давно на старом кладбище за Донцом спит почти вся моя родня, которую я уж и не припомню, когда видал в последний раз.

  Но, знаете хлопцы, порою по ночам, откуда-то издалека, из светлого детства, мне чудится тоненький голосок сестрички.

 « Щедрый вечер, добрый вечер, добрым людям, на здоровье». Такие вот значит дела, – завершил свой рассказ Хлебойко, и в кают-компании наступила тягостная тишина.

– Да, Тарас Юрьевич, совсем ты ребят в уныние привел своими воспоминаниями, – сказал через минуту старший лейтенант Коньков. – А вот теперь послушайте кое-что повеселей.

– Давай старлей повеселей, – раздались сразу несколько голосов. – Это мы любим.

– Значит так, – принял глубокомысленный вид Коньков. – После окончания Калининградского высшего военно-морского училища меня, как молодого и перспективного лейтенанта, распределили на Краснознаменный Северный флот.

Флотские кадровики в Североморске усилили эту перспективу и определили место службы – гарнизон Западная Лица, 1-я флотилия ДПЛ*. Выезжать немедленно, с первой оказией. Тебя, мол, там уже командующий заждался.

– Есть! – лихо козыряю, сгребаю свои манатки и топаю в порт, ловить эту самую оказию.

   Да не тут-то было. На Кольской земле объявили штормовое предупреждение "ветер раз", и все плавающее по заливу и ползущее по серпантину сопок, попряталось в укромные места. Шторм бушевал двое суток и к месту службы я добрался на каком-то буксире поздним вечером третьего дня.

   Выяснив у бдящего на пирсе морского патруля место расположения штаба флотилии, я споро двинулся к нему и через полчаса бодро карабкался по крутому трапу на борт плавказармы финской постройки, где располагался этот самый штаб.

   Дежурный по соединению – хмурый капитан 2 ранга не особенно обрадовался появлению молодого дарования, долго изучал представленные мною документы, а потом заявил, – а вы мол, еще позже не могли явиться? Ведь уже второй час ночи, штаб отдыхает.

– Никак нет, товарищ капитан 2 ранга! – чеканю я, – залив был закрыт.

– Знаю, – бурчит тот, – значится так. Переночуете здесь, в каюте одного из офицеров, а утром, после подъема флага, представитесь адмиралу. И давит кнопку на пульте.

   Вслед за этим в дверном проеме возникает фигура сонного старшины, и капдва приказывает проводить меня в каюту к какому-то Орлову.

     Тот козыряет, берет переданный ему ключ и приглашает меня следовать за собой.

   Мы выходим из помещения дежурного, спускаемся палубой ниже и, поблуждав по бесконечным переходам и коридорам, останавливаемся у двери каюты под № 312.

   Старшина осторожно стучит в дверь и, не дождавшись ответа, открывает ее полученным у дежурного ключом.

– Прошу вас, товарищ лейтенант, отдыхайте.

   Захожу. Каюта двухместная и по сравнению с теми, в которых на курсантских практиках мне приходилось обитать – роскошная. Что-то вроде мягкого купе в поезде, но значительно просторнее, со стильным платяным шкафом, книжной полкой, шторками над койками и фаянсовым умывальником.

– Да, каюты на таких коробках шикарные, – солидно сказал штурман. – Не то, что на наших отечественных плавбазах.

– Ну и вот, – продолжил Коньков. – Я, значит, отпускаю старшину, снимаю плащ с фуражкой и открываю дверцу платяного шкафа. Там парадная форма капитана 3 ранга, а рядом потертая шинель и китель с погонами старшего лейтенанта.

   Интересно, думаю, кто же мой случайный сосед – каптри или всего лишь старлей?

   Тем более, что традиционных в таких случаях снимков хозяина и его "боевой подруги" в каюте нету.

   Да и сама она при ближайшем рассмотрении показалась нежилой: книги и журналы на полке отсутствовали, туалетные принадлежности, за исключением казенного полотенца и жалкого обмылка тоже, графин для воды пуст.

   Когда же, чтоб определить, какая койка в каюте свободна, я поочередно выдвинул находившиеся под ними рундуки, там весело заблестели десятки пустых бутылок из-под горячительных напитков, начиная от марочных коньяков и заканчивая банальным портвейном "Три семерки".

   Да, думаю, хозяин видать не подарок, с такими-то аппетитами. Затем отдраиваю иллюминатор, присаживаюсь в кресло, и, решив дождаться соседа, барабаню пальцами по столу.

   Через пару секунд, невесть откуда, на нем возникает рыжий громадный таракан и начинает неспешно дефилировать по крышке.

   Тараканов на флотских посудинах я повидал немало. Но таких, честно скажу, не доводилось.

   Понаблюдав с минуту за наглым стервецом, я отпустил ему здоровенный щелчок и когда незваный гость свалился со стола, поднял, бросил в раковину умывальника и смыл струей воды. Затем вымыл руки, снял ботинки и, не раздеваясь, прилег на одну из коек.

   Спустя некоторое время за дверью раздаются какие-то звуки – кто-то пытается открыть ее ключом и невнятно чертыхается.

   Открыто! – кричу я и принимаю вертикальное положение.

   Дверь широко распахивается и через комингс переступает здоровенный и хорошо поддатый старлей.

– Ты хто? – непонимающе пялится на меня.

– Лейтенант Коньков, – отвечаю. – Прибыл для дальнейшего прохождения службы. Определен к вам на ночь.

– Коньков говоришь? – сопит хозяин. – На ночь? Ну, добро, давай знакомиться. Я старший лейтенант Орлов Константин Иванович. А тебя как величать?

– Виталий, – отвечаю.

– Ясно, – кивает старлей. – А что заканчивал?

– КаВВМУ*.

– Добро, – ухмыляется он. – Знать однокашники. Я тоже его, десять лет назад.

У меня глаза по полтиннику – как так?! А он смеется, – ну да, а на погоны не смотри. Был старпомом на лодке, капитаном 3-его ранга, да интриганы смайнали. Теперь старлей, командую плавмастерской. Ну, да плевать. Давай отметим встречу. У меня как раз есть с собой, – и плюхается на койку.

– Однако серьезно погорел товарищ, – переглянулись слушатели. – Ну-ну, давай дальше.

– Ну а дальше, – продолжил рассказчик, – достает он из кармана плаща бутылку коньяка и ладонью вышибает из нее пробку.

– Тащи стаканы, – тычет в сторону умывальника, а сам достает из ящика стола вскрытую банку тушенки, несколько галет и раскуроченную плитку шоколада.

   Потом разливает коньяк по стаканам, мутно на меня смотрит и со словами, – ну, будем! – выплескивает свой в раскрытую пасть и с хрустом грызет галету.

   Я следую его примеру, выпиваю коньяк и закусываю шоколадом.

   Затем Орлов вспоминает курсантские годы и рассказывает мне о своей жизни.

– Вот так, Виталька и стал я через десять лет службы старлеем и командиром на долбаной "пээмке", – заканчивает он свое повествование.

– Ни семьи, ни перспектив, ни друзей. Хотя нет, друг у меня есть. Единственный. Вот смотри.

   И вытряхивает из пустой посудины каплю коньяка на крышку стола, крошит рядом кусок шоколада, а затем начинает выстукивать пальцами частую дробь.

   Проходит секунда, другая, я ничего не понимаю и с опаской пялюсь на Орлова. Может, думаю, у него крыша поехала?

   А старлей, продолжая стучать, ласково басит, – Яша, друг, ну где же ты, выходи!

   Когда его призывы остаются без внимания, мой знакомец досадливо крякает и доверительно сообщает, что Яшка это прирученный им таракан. Большой любитель сладкого и спирта.