Остановившись перед командиром, Нептун царственно вскинул вверх трезубец, наступила тишина и он вопросил, что это корабль и куда следует.

– Сие судно потаенное, – встал с разножки Туровер. – Флота русского, а идет по служебной надобности.

Этот ответ царя вполне устроил, морской владыка величаво кивнул и, приняв подношения в виде двух ящиков со сгущенкой и бананами, разрешил команде плыть дальше.

Затем начался процесс крещения, командира окропили из кружки забортной воды, а всем остальным пираты выплеснули на головы, по целому ведру. На палубе возникли хохот, свист и улюлюканье.

– Ну а теперь, ваше величество, я приглашаю всех отведать наш хлеб соль, – сказал улыбающийся Туровер Нептуну и сделал радушный жест в сторону рубки.

Однако продолжить торжество не удалось.

– Товарищ командир! – заорал с мостика вахтенный офицер. – Метристы* фиксируют приближающуюся к нам воздушную цель! Дальность двадцать, высота пять!

– Всем вниз! – приказал Туровер, и через минуту палуба опустела.

Покинув ее последним, капитан 3 ранга загремел клинкетом рубочной двери, потом раздался щелчок задраиваемого люка и « Танго» ушел под воду.

– Глубина тридцать метров, осмотреться в отсеках! – разнеслось по боевой трансляции.

– БИП*, цель удаляется к западу! – последовал доклад вахтенного радиометриста.

– Есть, – бросил Туровер, лодка подвсплыла, и наверх бесшумно скользнула штанга перископа.

– Что за черт?! – отшатнулся командир от окуляра. Сверху, в объективе перископа мигал огромный выпученный глаз.

– Твою мать, – прошипел Туровер, впечатывая лицо в пористую резину. – Боцман, срочное всплытие!

Когда старпом с помощником, отбросив тяжелую крышку люка, вломились в мокрую рубку, в шпигатах которой еще бурлила вода, там, уцепившись за палубную рыбину* лежал хрипящий кок, извергающий из глотки что-то мутное.

– Тарас Юрьевич, ты?! – обалдело переглянулись они, затем сорвали с переборки бросательный конец, засупонили мичмана подмышки и с криком,– принимайте!– быстро опустили того вниз.

Спустя полчаса, докрасна растертый спиртом, и принявший изрядную порцию внутрь, Хлебойко рассказал в изоляторе командиру с доктором, что с ним случилось.

Оказывается, приготовив для команды праздничный обед и одурев от жары на камбузе, он решил освежиться, поднялся в рубку и присел там перекурить между выдвижными устройствами.

– Ну а потом меня разморило и я того, задремал, – виновато покосился кок на Туровера. – Очнулся от звона крышки задраенного люка и тут же рванул к ней. Но не успел, лодка стала погружаться, и я сиганул через обвод мостика за борт.

– Молодец, профессиональные рефлексы в порядке, – уважительно сказал Штейн.

– Вслед за этим я, значится, отплыл в сторону, – продолжил заплетающимся языком Хлебойко, – чтоб не затянуло в воронку, а как только наверх выткнулся перископ, сразу погреб к нему и уцепился за головку.

– М-да, в рубашке ты родился, – сдерживая смех, сказал Туровер, вспомнив глаз кока в окуляре. – Ладно, давай отдыхай отец, команду накормят без тебя.

– Спасибо, товарищ командир, – пробормотал кок, и изолятор наполнился богатырским храпом.

– Вот что значит старая школа, – сказал в кают-компании Майский, когда все с аппетитом поглощали праздничный обед и обсуждали чудесное спасение кока. – Другой бы на его месте обделался, а Юрьевич шалишь, боролся за живучесть до последнего!

– Это точно, – разрезал бифштекс ножом Котов. – Дед начинал еще на «эсках»*, и у него за кормой два десятка автономок.

– Интересно, а откуда взялся этот гребаный «Орион»? – поинтересовался кто-то из офицеров и все посмотрели на штурмана.

– Не иначе с острова Вознесения, – чуть подумав, ответил Мельников. – Там американская военно – морская база Кэт Хилл.

– Натыкали курвы их по всему миру, – недовольно процедил минер, – поднять бы ее на воздух.

Глава 6. Ностальгия

С каждой новой сотней миль, в лодке становилось прохладней, команда облегченно вздохнула и переоделась в синие репсовые костюмы, а ходовая вахта на мостике неслась теперь в сапогах и канадках.

Менялся и цвет воды. Она теряла ультрамариновую синь и все более походила на ту, арктическую, где когда-то приходилось плавать североморцам.

Отойдя от непривычной жары, подводники, сменившись с вахты, часто собирались в кают-компании и смотрели захваченные с собой фильмы. На экране видеодвойки возникали шумные города и тихие местечки, живущие в них своей жизнью люди, и это навевало ностальгию.

После просмотров все долго не расходились, обсуждали увиденное и, прихлебывая непременный вечерний чай* с сушками, предавались береговым воспоминаниям.

Лучше всех это удавалось коку, и старшему из акустиков Конькову, рассказы которых слушают с большим вниманием и свойственной морякам эмоциональностью.

– Сам я родом из села Крымское, что на Северском Донце, – начинал очередной, Тарас Юрьевич. – Оно древнее, основано еще запорожцами во времена Екатерины. От старых времен остались каменная церковь, малороссийская речь и непременное колядование на рождественские святки.

Представьте себе раннее погожее утро. Пахнущий антоновкой искрящийся снег, скрип колодезных журавлей на улицах и поднимающиеся высоко в небо белесые столбы дыма над соломенными крышами хат.

То там, то здесь, во дворах слышится заполошный визг свиней или крики домашней птицы, которых хозяева режут к рождеству.

Наскоро похлебав гречневой каши с молоком, мы с мамой и пятилетней сестричкой одеваемся и идем в центр села, к дому деда, колоть кабана.

Отец ушел туда затемно – точить ножи, таскать солому и готовить кадки под сало.

Посреди обширного дедова двора толстый слой ржаной соломы и дубовая колода для разделки туши, с торчащими из нее ножами. Рядом о чем-то степенно беседуют и смалят цигарки отец с дядьком, а у конуры гремит цепью и нетерпеливо повизгивает мой друг, лохматый овчар Додик.

– Ну вот, и помощники пришли, – появляется из сада кряжистый дед Левка, с навильником золотистой соломы, – давайте пока к бабке, в хату, мы вас покличем.

 По давнишней традиции, женщинам и детворе у нас, быть при забое возбраняется, – поднял вверх палец Хлебойко. – Зато потом без пацанят не обойтись. Мы это знаем и чинно шествуем в хату.

 В сенях стоят две липовые кадки и исходят густым паром несколько чугунов и ведер с кипятком.

– А что такое чугун, а Юрьич? – поинтересовался молодой мичман.

– Не мешай, пацан, слушай, – толкнул его кто-то в бок. – Давай, батя, рассказывай.

– Ну так вот, – обвел всех глазами кок. – А с порога, значится, в нос шибает ванильной сдобой квашни, над которой колдует бабушка и запахами сушеных груш из бурлящего в печи ведерного чугуна.

Тут же, на кухне, суетятся две моих тетки, а в просторной горнице, на полу, устланному домоткаными дорожками, возятся с котенком двоюродные братик и сестренка – двойняшки.

Нас с Лорой раздевают и отправляют к ним, а мама остается на кухне.

– Ну шо, мелюзга, не побоитесь кататься на кабане? – спрашиваю у двойняшек.

– Не-е, – вертят они тонкими шейками, – мы уже большие.

– Побачим, – бросаю я, и, встав на цыпочки, подтягиваю гирьку на звонко тикающих ходиках с бегающими кошачьими глазами на циферблате.

  В прошлом году малыши разревелись, когда увидели неподвижным своего любимого Ваську и наотрез отказались сидеть на нем. Отважатся ли в этом? Я с сомнением смотрю на пацанят, мол, детвора и всего боится.

  Я, например, осенью, на спор сиганул с высоченного стога и разбил нос. И ничего, не ныл.

  Через несколько минут со двора доносится короткий визг и радостный вой Додика.

– Все, кончился ваш васька, – бросаю ребятне. Те шмыгают носами и испуганно таращат глазенки.

 Затем мы все одягаемся и выходим из хаты.

 Громадный кабан, с поникшими лопухами ушей, лежит на брюхе, утопая в соломе. А рядом невозмутимо покуривают дядя и отец, с длинным тесаком в руках.

 Дед наклоняется, чиркает спичкой и поджигает солому.

– Непоганый кабанчик случился, – говорит родне.

– Как же, хлебный, пудов на десять потянет, – смеется дядя.

– А что, разве такие бывают, а Юрьич? – снова спросил тот же мичман и тут же получил по шее.

– Тебе сказали, молчи! – зашикали на него, и тот обижено засопел носом.

– Местные дядьки, – по доброму щурил глаза кок, – часто приглашали деда на ярмарку – выбрать им поросят. И тот никогда не ошибался, из них вырастали здоровенные свиньи. К тому же дед в прошлом был цирковой борец и известный лошадник. Рассказывают, по молодости ломал подковы.

   Между тем, солома с треском разгорается, и двор наполняется душистым дымом. Он щиплет глаза, от кабана пышет жаром, и все отходят подальше.

  Только дед с сынами остаются на месте, ворочая тушу и опаливая щетину на ней свернутыми из соломы жгутами.

   Когда та исчезает, они укладывают под Ваську новый слой соломы и отходят в сторону.

  Наступает очередь женщин. Появляются чугуны и ведра с кипятком.

  Острыми ножами они тщательно скребут тушу, обильно поливая ее водой. Закопченный васька на глазах преображается, исходит паром и становится молочно-белым.

  После этого он накрывается толстым рядном, и в дело вступает детвора.

   Я самостоятельно забираюсь на тушу у головы, а братишку и сестренок усаживают сзади, друг за другом. И минут пять, визжа от восторга, мы скачем на широкой кабаньей спине. Это тоже старая украинская традиция. Чтоб сало было мягче и нежней.

– Точно, – значительно произнес, – Штейн, – я такое в одном селе под Киевом видел. И сало было смак!

– А як жэ, – улыбнулся кок и продолжил дальше.

– Затем дед отсекает у васьки одно из зарумянившихся ушей, режет его на кусочки, и раздает их нам. Они необычайно вкусны и душисты.

  Теперь наступает самый ответственный момент – разделка туши и засолка сала.

  Дед с сынами выносят из сеней кадки и остаются во дворе, а остальные, весело переговариваясь, уходят в дом.

   Спустя некоторое время, на громадной чугунной сковороде в печи, брызжет соком и исходит ароматным паром "свежина", а в горнице накрывается предпраздничный завтрак.

   На расшитой цветами барвинка полотняной скатерти, в центре, один из испеченных к рождеству пышных караваев, румяный и с ноздреватой корочкой, кочан моченой, снежно-белой капусты и издающие укропный запах пупырчатые огурцы, сметана и мед в веселых макитрах, а также чуть теплый узвар из сушеных груш и чернослива. А еще старинный штоф с домашней горилкой на чабреце и пузатый графинчик с вишневой наливкой, – победно оглядывает мичман присутствующих.

– Это ж надо! – закатил глаза майор-летчик, и все сглотнули слюнки.

– Через час все, кроме бабушки, за столом, – продолжил Хлебойко. – Раскрасневшиеся на морозе и у печи, с веселыми улыбками и добрыми очами.

   Затем появляется и она, бережно неся перед собой объемистое блюдо с золотисто поджаренной свежиной. Оно ставится рядом с караваем.

  Дедушка откашливается, берет со стола стопку и поздравляет всех со Светлым Рождеством.

   Ну, а потом опрокидывает стопку под усы, и его примеру следуют взрослые.

– Эх, словно Боженька голыми ножками по жилам пробежал, – басит, выцедив горилку дядя, и сидящие за столом смеются. Затем, на несколько минут, в доме воцаряется тишина, все степенно едят.

   Мне очень нравится духмяное мясо, которое по очереди накладывают себе взрослые и я стараюсь выбрать кусок побольше. Тут же получаю от деда деревянной ложкой по лбу.

За столом дружный смех. Я почесываю лоб, собираюсь обидеться и… тоже смеюсь, – залучился морщинами Хлебойко.

– Эх, а пироги я так и не успела вчера испечь, с хлебом долго провозилась, – вздыхает бабушка, – в самый раз были б унучкам до узвару. Та хай соби, як увечери колядовать придете, будуть готовы. Вы ж не забудете бабу с дедом?

– Не-е, бабуся, не забудем, – дружно тянем мы.

   Через час сниданок окончен. Мужчины вновь уходят во двор, заканчивать с кабаном, а женщины быстро убирают со стола, готовясь начинять мясом колбасы и непременный на Украине свиной желудок, именуемый уважительно "богом".

   Нас, сонно клюющих носом от утренних впечатлений и сытной пищи, мама ведет домой.

– А зимний день в разгаре! – заметно воодушевился рассказчик. – Ярко светит солнце, блестит голубым льдом замерзший Донец с заснеженными вербами на берегу, над селом плывет запашистый дымок из дворов и дымарей хат. Откуда-то с околицы доносится удалая песня,

  «Йихав козак за Дунай,

  Казав дивчини прощай,

Повернуся я до дому,

  Чэрэз тры добы»

низким голосом загудел кок, и у него повлажнели глаза.

– Ну а дома, – сморкнулся он в носовой платок, – мама заставляет нас умыться, и укладывают на теплую лежанку – вздремнуть. Мы с сестренкой капризничаем – боимся проспать колядки, которых ждали целый год.

– Ничего, – успокаивает мама,– мы с отцом вернемся от деда и вас разбудим. Поколядуете. Целует нас и уходит

  Потом наступает вечер и за размалеванным морозом окном загораются первые звезды.

   Мы с сестричкой, наряженные в праздничные одежки, сидим за столом на кухне и наблюдаем, как мама накладывает в прозрачные вазочки кутью. Именно так в наших местах называют то рождественское угощение, с которым ходят колядовать. Это сладкий вареный рис, с изюмом, украшенный поверху кусочками мармелада или разноцветными леденцами.

   Наполнив вазочки, мама кладет под крышку каждой по блестящей чайной ложечке и завязывает их в белые полотняные хусточки. Дымящий у печки папиросой отец, хитро поглядывает на нас и дает советы, как побольше набрать святочных гостинцев.

– Ну, а колядки вы хоть знаете? – спрашивает он, – а то ведь кроме медного пятака кугуты* ничего не дадут.

– Знаем, – хихикает сестричка, – нас мама учила, и заводит тоненьким голоском,

  Щедрык, ведрык, дайте вареник,