Летом 1906 года, находясь в плавании в Средиземном море на канонерской лодке «Кубанец», я встретился в Пирее с транспортом «Лена», возвращавшимся после войны, с Востока в Россию.
«Лена» шла исключительно с вольнонаемной командой (если не считать 98 человек военнослужащих), которую, по приказанию министра, должна была рассчитать в Пирее. В числе вольнонаемных находился уволенный в запас рулевой Федор Соколов[231], с броненосца «Орел», сделавший на этом корабле поход кругом мыса Доброй Надежды.
Узнав случайно от офицеров «Лены», что Соколов вел во время плавания на «Орле» дневник, я попросил дать его мне для прочтения. Соколов изъявил согласие, но дал лишь последнюю тетрадь дневника, начавшуюся днем 18 марта 1905 года; начала записок, несмотря на все мои просьбы, он дать отказался. Но и полученную тетрадь я обязался возвратить хозяину через 3 часа, так как Соколов, получивший расчет на «Лене», торопился сесть на пароход Русского общества[232], для возвращения в Россию.
Из прочитанной тетрадки, – около 200 страниц, я выписал наиболее интересные места, насколько можно было это сделать за 3 часа времени; настоящие записки и представляют собой эти «места».
Дневник Соколова имеет для меня ценность потому, что он служит как бы продолжением имеющегося дневника мичмана [О.А.] Щербачева, кончающегося днем 28 марта 1905 года.
Будучи веден изо дня в день, он должен быть, по всей вероятности, верен в смысле хронологии событий; угол же зрения и тенденциозность Соколова соответствует, конечно, интеллектуальному развитию автора и той враждебности, которая существовала у команды по отношению к офицерскому составу.
Нужно заметить, что Соколов окончил 3 класса гимназии и Таганрогский мореходный класс и имеет звание штурмана дальнего плавания.
В настоящих записках мною исправлена лишь орфография.
Л. Салом[233]. Фунчал. 4 февраля 1909 г.
1905 год
Индейский океан. 18 марта
Малая зыбь от NW-a с 8 часов утра стала усиливаться. С 12 часов дня до полночи находили шквалы с дождем. Зыбь перешла в среднюю. Температура воздуха + 18° R.
Индейский океан. 20 марта, воскресенье
Полуденная обсервация φ – 2°50′ N, λ – 88°53′ Ost.[234] Сегодня воскресенье и в такие дни, более свободные от работы, г. лейтенант Гирш продолжал пропаганду под полубаком, как более скрытое место от офицеров, так как г. Гирш получал уже выражение неудовольствий от командира за таковые рассказы[235]; сегодня он рассказывал нам о поводах войны, о прошлом Японии, о наших возмутительных делах, о их войне 1896 года и организации нами флота для Японии(?)[236]. Рассказ был прерван тревогой минной атаки, которую ежедневно бьют на ночь. О нашем движении Гирш откровенно сказал, что ничего не знает, так как адмирал очень скрытен.
Жаль, что мы не на якоре, а то бы сплетница «Камчатка» сообщила бы нам что-нибудь. Это адмирал так назвал «Камчатку», потому что на ней встречаются, для починок повреждений, люди со всех судов и в том числе с «Суворова», от которых можно узнать что-нибудь.
Индейский океан. 22 марта
Шли тем же ходом. В 3 часа дня построились в боевую колонну. На вспомогательном крейсере «Терек» ночью был бунт команды, что сообщалось адмиралу; причины неизвестны; ответа на телеграмму от адмирала не последовало. <…>
Малаккский пролив. 23 марта
<… > В 6 часов утра влево, почти по носу открылись Никобарские острова. Легли на Ost. Полуденная обсервация: φ – 6° 37 N, λ – 95°8′ Ost.
В 4 часа дня убавили ход; миноносцы отдали буксиры, и мы начали входить в Малаккский пролив. Полагали встретиться с неприятелем.
Малаккский пролив. 24 марта
Полуденная обсервация: φ – 5° 17 N, λ – 98°00′ Ost. Ночью и днем встречали множество коммерческих пароходов. Транспорты по-прежнему отставали, адмирал выражал неудовольствие то одному, то другому, а транспорту «Князь Горчаков», за отставание и несохранение своего места, поднял сигнал: «Горчаков лишается 6-ой части морского довольствия».
В 8 часов вечера у нас лопнула главная труба от котлов, в кочегарном отделении; пар «сошел», при этом издавал сильный оглушительный рев на большое расстояние. Но вскоре развели пары в других котлах, – всех у нас 20, и в 10 часов вечера дали ход и пошли догонять своих. При подходе к своему месту, от большой инерции судна, чуть было не ударили тараном «Бородино».
Днем адмирал сигналом спросил командиров: «Не применяли ли способ огнетушения, изобретения Новосильского». Ответа не последовало, следовательно, командиры и старшие офицеры о подобных вещах мало думали. У нас, при этом, забегали, засуетились, и по второму сигналу сейчас же смазали сей жидкостью все деревянные части, палубу, шлюпки, предварительно очистив их от грязи.
Малаккский пролив. 26 марта. Суббота
В 2 часа дня прошли траверз Сингапура. К адмиралу Рождественскому[237] выехал на паровом катере русский консул[238] и на ходу передал пакет адмиралу; кроме того, сказал еще что-то и отошел. Через четверть часа «Суворов» прошел близко от нас и командир прокричал нам следующее: «Японский флот стоит в северной части Формозы». То же прокричал и другим судам. В 9 часов вечера прошел с «Суворова» на «Ослябя» семафор следующего содержания: «Лично для адмирала. Японская эскадра – у островов Борнео и Лабуан; у ближайших – миноносцы. Крейсера – у острова Натуна, – могли узнать вчерась о нашем движении».
Южно-Китайское море. 27 марта
Полуденная обсервация: φ – 2°48′ N, λ – 105°15′ Ost. В 2 часа остановили ход всей эскадры; миноносцы грузились углем. «Горчакову», в наказание за отставание, не позволили остановиться и послали вперед. Жутковато было ему идти одному, ведь впереди неприятель; а мы, шутя, называли его разведочным крейсером с шестиузловым ходом. Из Малаккского пролива мы теперь уже вышли, обогнув мыс Буру. В 9 часов вечера с «Олега», идущего сзади всех, передали по семафору: «Весь Японский флот у северных берегов Борнео. Пять подводных лодок ждали нас у маяка Малакка. [Н.И.] Небогатов 22 марта по старому стилю прошел Джибутти <Так!>. Армия отступила на Телин. Главнокомандующий – Линевич; Куропаткин – первым отрядом[239]».
Откуда «Олег» взял эти сведения? Говорят, что от какого-то транспорта; другие – от катера консула, которого адмирал Рождественский не хотел принять. В общем, – не разбери-бери <Так!>. Уголь у нас тает, и теперь ют и батарейная палуба очищена от него, а вместе с тем орудия стали свободны и приводились в порядок.
Южно-Китайское море. 28 марта
<…> Около 8 часов вечера, в продолжение получаса, получались непонятные фразы на всех судах.
<…> В продолжение всего пути от Мадагаскара производились занятия наводкой орудий, определение расстояний, пожарные и водяные тревоги. В первых двух принимали участие лишь специалисты комендоры, а прислуга орудий, из строевых, занималась угольком. Сжигаемый уголь из ближайших угольных ям, днем и ночью пополнялся руками одних строевых, из батарейной палубы, юта и других запасных мест. Эти же строевые стояли вахту с кочегарами, по причине того, что последние не могли управляться вследствие жары. При таковых обстоятельствах строевым приходилось отдыху иногда около четырех часов в сутки, а иногда и совсем ничего, получая при этом прискорбную пишу. Почему водяные тревоги, требующие участия всех, считались уже отдыхами; но ведь это дело получасовое.
Платье на них было всегда рваное, угляное[240]; вот где, я думаю, человек вполне искупил свои грехи. Несмотря на тяжелую лямку строевого, за малейшую его вину он шел под арест, а подчас и в тюрьму, которую заменял при нашей эскадре специальный транспорт «Ярославль», и как говорят, грозные каморки его были давно переполнены. Их можно вполне назвать грозными: при малейшем всеобщем аврале, т. е. бунте, сидящие рискуют быть ошпаренными из торчащих в стенах труб, вместо всякого наказания.
Южно-Китайское море. 29 марта.
В 6 часов утра, по правую сторону от нас, в расстоянии около 11/2 миль, прошел четырехтрубный английский крейсер и сделал пушечный салют адмиралу. «Олег» приблизился к нему, после чего «Суворов» ответил тем же салютом. В 8 часов утра, по левую сторону, в таком же расстоянии, прошел другой двухтрубный крейсер и поднял сигнал: «Не делаю салюта, ибо не вижу адмиральского флага». К нему подошел «Изумруд»; с целью узнать название, но опоздал и прошел далеко под кормой, а в ответ на его сигнал, по ошибке, поднял: «Ножи, вилки»; это было комично, а адмирал выразил по этому поводу «Изумруду» неудовольствие. Можно полагать, что английский крейсер ответ «Изумруда» принял за чистую монету и понял как мифический ответ, так как сам, видимо, сделал сигнал с политикой выведать местонахождение Рожественского, ибо у нас три адмирала, а издали отличить вице-адмиральский флаг от контр-адмиральского трудно.
В 10 часов утра остановили ход; белый «Орел» принял через шлюпки больных с броненосца «Александр»[241] и офицера с «Суворова», а в 11 часов белый «Орел» отошел от нас в порт Сайгон, для сдачи больных на берег и отправления в Россию. <…>
Южно-Китайское море. 30 марта
<…> В 41/2 часов вечера с броненосца «Ослябя» был спущен за борт труп умершего матроса. Все мы удивляемся частой смертности на сем броненосце, как в пути, так и стоянках, и причины не знаем.
Полуденная обсервация: φ – 11°10′ N, λ – 109°00′ Ost. Параллель Сайгона. Температура воздуха + 19 °R. Барометр 20 м. 84.
Южно-Китайское море. 31 марта
<…> Стали подходить к бухте Камран. При подходе, близь берегов, заметили какое-то судно, стоявшее на якоре, которое, открыв нас, тотчас же снялось с якоря и полным ходом пошло от нас в сторону островов глубокого фарватера. В погоню за ним послали «Жемчуг» и оба скрылись за островами, почему пошли еще «Светлана» и «Изумруд». В 9 часов вечера крейсера вернулись; транспорт был пойман, досмотрен и отпущен, не находя его подозрительным; между тем, транспорт держал германский флаг, по допросам же оказался английский. Мне кажется, достаточно этого, чтобы иметь на него подозрение, не взирая на то, что он снялся с якоря в то время, как заметил нас и пошел по нефарватерному курсу, не останавливаясь при преследовании. Что за гуманное отношение командиров к таковому явлению – не понять, и при размышлении невольно приходишь к заключению, что здесь ничем иным пахнет, как…
Бухта Камран. 1 апреля
С рассветом курс взяли к бухте и к 12 часам дня взошли в бухту и встали на якорья <Так!>. Всего от Мадагаскара прошли 3938 миль.
Бухта Камран. 2 апреля
В 7 часов утра к нашему борту подошел транспорт «Князь Горчаков», и начали грузить уголь, В 6 часов вечера погрузку прекратили. Все суда поставили минное заграждение. <…>
В 2 часа дня вывезен в океан труп умершего боцмана с транспорта «Иртыш». Несчастный был убит стрелой. От нас ездил священник и певчие. Поп не захотел лезть на «Иртыш» по штормтрапу, потому что было жарко, он поехал в одной рясе на голое тело и потому стеснялся лезть. Кончилось тем, что его подняли чуть ли не стрелой.
Бухта Камран. 3 апреля
Утром снова подошел «Горчаков» и грузили уголь в батарейную палубу, не заваливая орудий; все же рельсы тележек были завалены. Погрузили также в кают-компанию офицеров и в буфет. Нами погружено 769 тонн. Всего стало 1500 тонн. А у «Александра» оказался недочет угля; недоставало около 600 тонн, и адмирал приказал догружать. Только теперь для всех стала ясна, к стыду «Александра», причина его призовой погрузки угля. При всех бывших погрузках «Александр» грузил уголь в короткое время и больше всех других, за что получал первый приз, и мы относили его крослоте[242] команды броненосца и говорили, что за ними не угнаться, там лошади, а не люди, и довольствовались вторым и третьим призом. Но денег еще не получали, ожидаем Владивостока.
Пришел из Сайгона белый «Орел»; новостей никаких; говорит, что минер, упавший с «Нахимова», поправляя отличительный фонарь, падение которого никто не заметил, проплавал в воде 9 часов и был извлечен французским крейсером. Сего чудесно спасшегося «Орлу» не дали, а отправили в Россию, как героя. <…>
Бухта Камран. 4 апреля
<… > Командиры съезжались к адмиралу, после чего я слышал рассказ командира, что один из них спросил адмирала: «Когда пойдем отсюда»? Адмирал ответил: «Лучше одному знать, чем всем». Я думаю, что мы ждем третью эскадру. <…>
Бухта Камран. 6 апреля
<…> Некоторые транспорты разгружались, например, «Китай», «Юпитер», для отправления их в Сайгон. Температура воздуха + 23° R.
Камран. 6 апреля
<…> В 8 часов утра снялись с якоря и пошли в море для проверки компасов.
Транспорты «Китай», «Юпитер», «Киев» и «Князь Горчаков» пошли порожние в Сайгон, в сопровождение разведочных крейсеров «Урал», «Кубань» и «Терек».
Сайгон отстоит от нас в 800 милях. В 2 часа дня мы возвратились в Бухту и стали на якорь. <…>
Камран. 7 апреля
<…> В 9–10 часов в бухте всем судам произвели практическую стрельбу по щитам, ружейными пулями; стреляли из всех орудий, причем, напугали бедных малайцев, на их плетеных коробочках, с бананами и другими фруктами.
Камран. 8 апреля
<…> «Урал», «Кубань» и «Терек», сопровождавшие транспорты, возвратились. <…>
Камран. 11 апреля
За молитвой был прочитан приказ адмирала об «экстре». Говорится, что если будет от адмирала телеграмма, с заголовком «экстра», то телеграфист должен крикнуть из телеграфной рубки это слово; услышавшие из команды должны повторять возможно сильнее и т. д., чтобы это слово дошло до администрации, наипаче до командира и старшего офицера, прежде чем прибежит рассыльный с экстренной телеграммой, который, полупив такую телеграмму, должен бежать на мостик и кричать слово «экстра»; встречные должны давать ему беспрекословно дорогу и расчищать ее. Между прочим, сказано, чтобы этим словом не эксплоатировали[243].
Камран. 12 апреля
<… > Пришел французский транспорт с мукой. Со всех судов спустили шлюпки, для приемки муки, которой у нас давно не было, и мы питались сухарями.
Южно-Китайское море. 13 апреля
<…> Ушли из Камрана. Говорят, из этой бухты, как и из Носси-бе, нас попросили удалиться. <…>
Ван-фонг. 14 апреля
Вчера в 5 часов дня пришли в бухту Ван-Фонг. Сегодня шла служба: читали двенадцать евангелий.
Ван-фонг. 17 апреля
Светлое Воскресенье. <…> Командир с нами не христосовался, а только поздравил. В 11 часов «вино и обед». Но тут вышел скандал. Супа никто не хотел брать, а требовали кашу. Вахтенный начальник спросил, отчего не берут суп, ему ответили, что суп из дохлой коровы. В это время подъехал малаец с разными съестными припасами. Минер стал покупать, но вахтенный начальник запретил. Поднялся крик: «Сами жрут яйца, а нам, на собственные деньги, нельзя покупать»! Минер обругал вахтенного начальника матерным словом, тот пошел к старшему офицеру и минера посадили в карцер. Тогда команда стала во фронт. Вышел старший офицер. Мы стали кричать, чтобы выпустили минера из карцера, иначе не будем больше работать, слова его справедливые, только горячие. Старший офицер доложил командиру, но тот не вышел; тогда пришел старший офицер с минером и стал водить его по фронту, говоря: «Вот он, не посажен, смотрите»! Тут мы загалдели и о супе. Старший офицер пошел к командиру, но тот не вышел, после чего старший офицер объявил, что сварят макароны и мы разошлись, чувствуя все-таки обиду и условившись отплатить, когда будем в бою. Кроме нашего бунта, было еще на четырех судах.
Ван-Фонг. 19 апреля
<…> Только что приготовились к погрузке угля, как неожиданно приехал адмирал, которого команда ожидала, чтобы высказать правду, как справедливому отцу, и тотчас же начала о сем говорить с ним. Со вступлением на шканцы он закричал: «Бараны, овцы, во фронт по отделениям», и прибавил русское крепкое словечко.
Потом он взял в работу офицеров; подошел к третьему отделению и стал спрашивать офицеров отделенных фамилии, матросов, с какого года и проч[ее] и увидел, что они этого не знают, так что стал сердиться и кричать на них, что они своей команды не знают. Оно и немудрено, ибо, несмотря на приказ адмирала, никогда нас по отделениям не ставили и сегодня все метались, суетились, не знали куда становиться и, по счастью, адмирал не заметил этого переполоха. Адмирал потребовал и попробовал обед, а затем ему выставили несколько человек, как виновников бунта и по другим делам; над этими он потешался вдоволь, гладил по щекам и закричал: «Отдать под суд». Вот тебе и благодетель! Где же правда? Однако команда притихла, очень уж он страшен и шутить не будет.
Южно-Китайское море. 20 апреля
<…> Снялись с якоря и пошли в океан. <…>
21 апреля
<…> Стали на якорь вблизи бухты Ван-Фонг.
Южно-Китайское море. 26 апреля
<…> Ночью получали какие-то непонятные знаки на всех судах; к утру знаки усилились. Снялись на всякий случай с якоря и вышли в океан. В 9 часов утра получили телеграмму: «Владимир Мономах». Мы начали кричать «ура», значит, третья эскадра идет к нам! Адмирал ответил: «Князь Суворов». Все суда застопорили машины и стали ждать.
В 121/2 часов дня на горизонте показалась третья эскадра, а в 21/2 часа дня к нам присоединились броненосцы «Император Николай», «Адмирал Сенявин», «Адмирал Ушакова» и «Генерал-адмирал Апраксин», крейсер «Владимир Мономах», транспорт-мастерская «Ксения», буксир «Свирь», госпитальный пароход «Кострома» и транспорты: «Курония», «Ливония» и «Граф Строганов».
Контр-адмирал Небогатов приехал к адмиралу Рожественскому. Третья эскадра привезла нам газеты и письма, вот уж счастливый день!
Вечером стали на якорь вблизи бухты Ван-Фонг.
Ван-Фонг. 28 апреля
Вернулись в бухту Ван-Фонг для погрузки угля на третью эскадру. «Кострома» не так красива, как белый «Орел», почему мы определили ее для себя, а «Орла» с ангелами, которые кости ломают, для офицеров.
Южно-Китайское море. 1 мая. Воскресенье
<… > Утром вышли в море и пошли во Владивосток, по курсу NO 61°.
Южно-Китайское море. 5 мая
<…> Застопорили машины и стали грузить уголь катерами. Опорожненные транспорты «Тамбов» и «Меркурий» пошли в Сайгон.
Южно-Китайское море. 5 мая
<…> С рассветом открылись Филиппинские острова. <…>
Тихий океан. 7 мая
<…> Утром прошли пролив Баши <…>
Тихий океан. 8 мая
Вот уже четвертый или шестой день, как наш любимец, лейтенант Гирш, рассказывает нам под баком кое что. Между прочим он говорил, что адмирал хочет идти в Корейский пролив. Перед нами висит большая карта всего света (длина 3 арш. 2 вершка, ширина 2 аршина) и я наношу на ней все наши пути, а также якорные стоянки, и очень хорошо, как говорит г. Гирш. Многие же, не зная моего звания и не видя, когда я наношу, не верят и говорят, что это офицеры делают.
Восточно-Китайское море. 9 мая
Штиль. Транспорты подошли к броненосцам, и ошвартовившись к борту, стали грузить на ходу уголь.
Счислимое место φ – 25°9′ N, λ – 126°13′ Ost. Курс NW 21°.
Желтое море. 13 мая
<…> Вчера и сегодня получаем какие-то знаки, непонятные нам. Стали разбирать и даже телеграфисты составили фразы, но все чепуха получилась. Неприятель, наверное, близко где-нибудь. <…> Всю ночь шли 2–4 мили в час. Туман, мгла.
Корейский пролив. 14 мая
<…> Около 3 часов дня в боевой рубке ранило командира и старший офицер, капитан 2 ранга Шведе, заменил его[244]. <…>
Японское море. 15 мая
Продолжали идти тем же курсом и ходом. Ночью присоединился «Изумруд». С рассветом 16 мая стали приводить в порядок броненосец. В 10 часов утра нам дали консервы, но аппетита ни у кого не было. Скоро увидели мы массу дымов, а затем и самого неприятеля. <…>
На «Николае» подняли сигнал: «Приготовиться к бою». Семь дымков с левой стороны оказались также неприятельскими. Кроме этих 16 больших судов, появилось еще 10, и грозная сила стала надвигаться. Все стали ожидать «открыть огонь» и верной гибели. Казалось, наступил момент открыть огонь, как «Николай» поднял сигнал «сдаюсь» и по линии прошел семафор: «Николай сдается».
В это время из нашей башни разделся выстрел и в ответ – полетели ядра неприятеля, направленные, впрочем, на «Николай». Наша команда бросилась вниз, но я решился остаться наверху, для наблюдения. В это время горнист играл «отбой» и по всему кораблю прошло известие, что и мы сдаемся. Я немедленно побежал на мостик, где старательно разыскивался японский флаг. Я ничего не понимал и смотрел на все виденное с большим недоумением. На «Николае» уже развевался японский флаг, на остальных судах – сигнал «сдаюсь». «Изумруд» бросился бежать. За ним погналось четыре крейсера, а я вслед слал искренно пожелание «Изумруду» благополучного побега во Владивосток. Остальные суда, с множеством миноносцев, подходили медленно, как бы не доверяя, ближе к нам и со всех сторон и, таким образом, мы оказались в середине неприятеля. Замечательно, что все неприятельские суда, по наружному виду, были чистенькие, даже без царапинок; почему мы все решили, что это английские суда; а если это японские, то вчера мы дрались с английскими. Скоро с японского судна пошла шлюпка на «Николай», куда скоро был потребован и наш старший офицер, заменявший раненого командира.
При сдаче впечатления получались разные; одни плакали притворно или натурально, а других совсем нельзя было разобрать, как, например, слезы старшего офицера, который говорил: «Лучше было, если меня вчера убило, чем видеть такой позор». Некоторые матросы говорили: «Так и нужно; это для России наука, учили бы лучше стрелять»!
После поднятия сигнала о сдаче, принялись уничтожать более ценные вещи, как то: замки от орудий, ружья, порча беспроволочного телеграфа, дальномеры и сигнальные книги. Из ружей успели выбросить около 100 штук. В уничтожении сигнальных книг и штурманских принадлежностей я принимал горячее участие, с помощью кондуктора Сергея Николаевича Мапулевича, в уничтожении чего мне пришлось напомнить штурману. В то же время лейтенант Бурнашев, как ревизор, разделывался с судовой кассой; как я сам слышал от него же, он получил приказание командира выбросить деньги за борт, но он выбросил лишь медяшку, а золото выдал бывшим при нем шести матросам, а кредитки забрал себе (они в кармане не гремят! Ха, ха, ха!). Причем просил, чтобы получившие хорошенько хранили и никому не говорили.
Жалко было смотреть и уничтожать разные вещи, записи, особенно исторический журнал плавания эскадры, где пропала моя грандиозная работа по черчению карты. Я нарисовал две большие карты всего нашего плавания: одну для журнала, а другую лично для штурмана, очень уж он просил. Я очень настаивал в неистреблении, но был бессилен против большинства противоположного мнения офицеров, и мне пришлось уничтожить ее на глазах штурмана.
Во время этих уничтожений большая часть команды бросилась заниматься ревизией офицерских кают; ломали шкафы, сундуки, столы, шкатулки: выбирали деньги и разные ценные вещи. У старшего офицера, как он говорил, несмотря на записку с просьбой, если его убьют, отправить все вещи жене по прилагаемому описку, украли все дочиста. Я сам слышал жалобы раненого старшего артиллерийского офицера, лежавшего неподвижно на койке, как на его глазах прибежали Федоров, Мартынов и Чушук и стали грабить его каюту, несмотря на его жалобы, чтобы они не делали его нищим; забрали у него платье, деньги, золотые, серебряные вещи и очень хорошую часовую цепь, говоря: «Теперь мы здесь господа». В это время мой голос услышал второй артиллерийский офицер[245] из противоположной каюты и позвал. Бедный человек, он лежал весь обнаженный и перевязанный и всеми забытый, и просил меня послать вестового.
Я давно уже рвался на перевязочный пункт к своему дорогому товарищу Валовскому и другим пострадавшим сослуживцам, но разные требования офицеров, вернее, просьбы, – дисциплина сразу исчезла и офицерам приходилось заискивать перед нами, – мешали мне.
Многие матросы на приказание офицеров прямо говорили, что они не начальство, а русские изменники, и хотя были рады несостоявшемуся бою, но дело доходило до кулаков, и немного осталось дворянской спеси.
Было уже около 1 часу дня, когда 1/3 нашей команды была собрана к переходу на японские суда. Все успели уже обогатиться к этому времени, но я ничего подобного не делал. Я очень боялся, что и меня заберут, поэтому я наверх не показывался и, по счастью, меня не тронули.
Наконец, я пошел к раненым, но почти никого не было возможности узнать, настолько они были искалечены; многие при моем приходе завопили; одни опрашивали, что делается наверху, другие убедительно просили принести их платье и дорогие для них вещи, третьи позвать кого-нибудь, четвертые, и очень многие, просили дать пить, и много было других требований, и я был очень рад, что могу хоть чем-нибудь помочь полезным для этих исстрадавшихся и невинно гибнущих товарищей, о которых так плачут бедные наши русские деревни. Одному из таковых, обмотанному с головы до ног ватой и чуть выговаривающему каким-то детским голосом: «Дайте пить, ради Бога», я отказался, так как пришел в затруднение исполнения этого и попросил это сделать санитара. Он оказался командиром броненосца, Виктором Николаевичем Юнгом[246], бывшим первым человеком на броненосце; теперь он лежал на палубе вместе с последним матросом, да еще на самом последнем месте, у входного трапа, и не говорил уже, что «я с вами, мерзавцами, разговаривать не буду», а лишь чуть-чуть слышно, протяжно, завязанным ртом молил «пить». Ага! Так вот где братство, где объединение и равенство! Я около двух часов возился с вещами раненых; найти что-либо было довольно-таки трудно, японские птицы[247] все преобразовали по-своему.
В это же время японцы приказали переносить раненых в адмиральское помещение, куда их складывали с таким же беспорядком. Пришлось мне столкнуться с старшим доктором[248], который вообразил, что он имеет право распоряжаться мной как рабом, которого заставило малодушие офицеров перенести этот удручавший позор русского человека. Офицеров уложили в кают-компанию, а командира – в отдельную каюту. Каков был уход за г. Гиршем, уж не знаю, но манкерство врачей не может говорить в пользу их. Японцы заняли посты у всех входных и светлых люков и принимали машину, причем, долго спорили со старшим механиком о чем-то и грозили, как я понял, взорвать броненосец. Тут один машинист вступил в разговор с японским офицером, но механик не давал ему говорить, так что он вынужден был напомнить ему их способ разговора с нами, после чего японец был очень доволен.
Затем, вместе с 1/3 команды был свезен на японский крейсер старший офицер и все механики. Остальную команду и офицеров поставили на ют, а при попытке пробраться куда-нибудь, винтовка неприятеля, с зловещим штыком и сильным блеском, шла на руку. Но и здесь, тесно сплотившись, ребятишки занялись делом; бутылочки с разными спиртными напитками появились одна за другой у всех, и мы запивали, кто горе, кто радость, что остался жив, а иной – просто-таки что хотелось выпить; ведь давно уже не вкушали сего плода, с самого Кронштадта, и посему пили с особенной жадностью, и хватало на всех[249]. Приходилось удивляться такому запасу алкоголя и верить еще кронштадтским слухам, что офицерами разных спиртных напитков взято на две тысячи рублей. Так вот что нам мешало во многом! Консервов также хватало на всех, и напрасно офицеры плакали в пути, что у них провизии не хватит до Владивостока, и не сегодня, завтра придется кушать дворянским рылом с нами тухлую солонину. Все это говорилось с известной политикой.
Команда до того набросилась на выпивку, что вышло смех и горе: один заснул под краном систерны с ромом для нас; другого, чуть живого, вытащили из систерны, где он ладонью собирал остатки рома, выпущенного кем-то догадливым на палубу. Я тоже пил, но пил насильно, дабы успокоить расходившееся нервы; меня возмущало поведение наших и саркастические улыбки на рожах неприятеля. Многие из них говорили по-русски и понимали все, что говорилось.
Я с нетерпением ожидал ночи, чтобы закрыть глаза и не видеть всего безобразия, когда дело дошло до драк между собой. Друг друга хотели за борт бросать, и безумства доходили до максимального напряжения, только японцы стали усмирять, почему никто не оказался в воде. Такой аврал длился до 12 часов ночи.
В 51/2 часов утра 16 мая, в стороне острова послышался гул канонады, все неприятельские суда выстроились в кильватер и пошли туда.
«Николай», «Апраксин» и «Сенявин», как совершенно целые броненосцы, пошли тоже, но куда – не знаю. С нами остался лишь один миноносец.
У нас на гафеле подняли два флага: японский, а под ним наш, а на фок-мачте тоже японский, но не совсем подходящий.
Перед вечером я заходил к раненым, где поп сумел насмешить меня до слез. Уж этакий Трофим!
В полночь я заснул, несмотря на голую палубу и некоторый холод.