Рюмин Георгий Митрофанович. Родился 2 апреля 1878 г. Окончил Морской кадетский корпус с чином мичмана 15 сентября 1897 г. В 1899–1900 гг. совершил заграничное плавание на канонерской лодке Черноморского флота «Черноморец». В 1900–1901 гг. плавал на пароходе Добровольного флота «Москва», участвовал в подавлении «боксерского» восстания в Китае. В 1901–1902 гг. в заграничном плавании на крейсере I ранга «Владимир Мономах». 19 октября 1902 г. произведен в лейтенанты. К началу войны с Японией учился в Артиллерийском офицерском классе. Назначен на эскадренный броненосец «Орел» младшим артиллерийским офицером. В Цусимском бою командовал левой кормовой 6-дюймовой башней, получил контузию. После войны служил на Балтике. В 1908–1909 гг. был старшим офицером учебного судна «Рында», с декабря 1909 по 1914 г. командовал миноносцем «Боевой». 8 сентября 1914 г. назначен командиром транспорта «Рига» и оставался в этой должности на протяжении Первой мировой войны.

Публикуемые показания были даны лейтенантом Г.М. Рюминым «Следственной комиссии по делу о сдаче 15 мая 1905 года неприятелю эскадренных броненосцев “Орел ” и “Император Николай I” и броненосцев береговой обороны “Генерал-Адмирал Апраксин” и “Адмирал Сенявин ” под общей командой бывшего контр-адмирала Небогатова», под председательством вице-адмирала Я.А. Гильтебрандта, 9 февраля 1906 года в зале Адмиралтейств-совета в Главном Адмиралтействе.

На эскадренный броненосец «Орел» был назначен в конце июля месяца 1904 года на должность младшего артиллерийского офицера и на этом броненосце участвовал в Цусимском бою. Первую часть боя находился в пристрелочной левой кормовой 6 [-дюймовой] башне, в которой, около 3 часов дня, был ранен и контужен газами, пробившими крышу рубки башенного командира, в спину, шею и голову. С этого времени у меня все перепуталось, и я чувствовал только сильную боль в спине и страшное желание заснуть. Кроме меня были ранены в башне и остались в строю комендоры: Реутович – в руку, Литвинюк – в губы и ногу и Пирожков получил контузию головы и совершенно оглох. Сделав сами себе перевязку, они вступили на прежние места.

Одно время чуть было не открыли огня по «Суворову», когда он очутился между нами и японской эскадрой, но осмотревшись хорошенько, узнали его и открыли огонь по японским судам, показавшимся из-за него, а немного погодя, нам передали из боевой рубки, что горящий, без труб, корабль – «Суворов».

Когда кончили бой левым бортом, я пошел в боевую рубку узнать о повреждениях и куда мне идти. Застал там старшего офицера, с перевязанной головой, и мичмана [Н.А.] Саккелари[330] и лейтенанта [Ф.П.] Шамшева, которого и подсменил для перевязки.

Японский флот, имея броненосец «Миказа» головным и крейсера «Ниссин» и «Кассуга» концевыми, был у нас с правого борта. Впереди нас шел один «Бородино». Расстояние менялось от 30 до 40 и более кабельтовов, причем мною было замечено, что с увеличением расстояния очень сильно уменьшалось попадание в нас японских снарядов. За время моего управления огнем, мы стреляли очень редко: действовали только две 12 [-дюймовых] башни и правая носовая 6 [-дюймовая], в которой до этого была выведена два раза вся прислуга, и она была на ручном действии. На «Бородино» несколько раз начинался пожар на заднем мостике, и стрелял он также очень редко. Пристрелка очень затруднялась еще тем, что снаряды наши подымали небольшие столбы воды, и трудно было различать свои всплески от чужих. Вскоре передали в рубку, что в 12 [-дюймовой] носовой башне у одного орудия оторвало дуло. Японский флот несколько раз обгонял нас и затем расходился с нами контркурсами, имея «Ниссин» и «Кассугу» головными. Справа по носу на нас несколько раз шли в атаку миноносцы, и мы вызывали прислугу мелких орудий из-за прикрытия. Ближе 15–20 кабельтовов они не подходили. Во время моего пребывания в боевой рубке, газами разорвавшегося снаряда меня ударило в лицо, отбросило в сторону и унесло фуражку.

Вернувшись с перевязки, лейтенант [Ф.П.] Шамшев послал меня тушить пожар в адмиральском помещении. Здесь вскоре у меня совершенно помутилось в голове, и я чуть не полетел с обломков трапа, на которых сидел рядом с боцманом Воеводиным, в люк, но в это время пришел мичман [Д.Р.] Карпов, собиравший людей: я передал ему шланг, а сам пошел приготовлять другие шланги. После этого я ничего не помню. Пришел в себя в батарейной палубе; было отражение минной атаки; прислуга мелких орудий выбегала наверх и открывала порта в батарее. Кто-то из матросов сказал мне, что только что перевернулся «Бородино». С правого борта шел японский флот, «Миказа» головным, и стрелял в нас, а справа по носу шли в атаку миноносцы. Через открытые два порта вода хлынула в батарею, и волна покрывала орудия. Я приказал их задраить и вышел на верхнюю палубу осмотреть артиллерию. По всем вероятиям, «Бородино» перевернулся от портов или от того, что положил много руля, уклоняясь от миноносцев. Японцы вскоре прекратили огонь и начались минные атаки с правого борта, главным образом, на концевые корабли. В отражении их мы вначале не принимали участия, так как, хотя и видели их совершенно ясно, но наши 47-мм орудия не хватали до них, а орудия крупного калибра были повреждены.

С окончанием боя, приступили немедленно к осмотру и исправлению всех повреждений. Производить исправление башен снаружи мы не могли, так как ночь была темная, а светом мы привлекли бы японские миноносцы. Минные атаки продолжались до двух часов ночи. На некоторые из них я не выходил, так как не в состоянии был иногда подняться. Комендоры открывали огонь, большею частью, после того, как миноносцы выпускали мины, по вспышкам, производимым ими при этом. Отражали атаки 2–6 [-дюймовыми] орудиями, бывшими на ручном действии, и 47-мм. Некоторые комендоры говорили, что они видели, как одна мина шла прямо в борт и около него затонула, а другая – прошла под носом. Всю ночь комендоры и прислуга стояли у орудий, и когда я приказывал им спать у орудий по очереди, говоря, что завтра с утра начнется опять бой, они отказывались, говоря: «Ничего, ночь не поспим». Артиллерию исправляли исключительно артиллерийские кондукторы: Торчков, Панцырев и Расторгуев, раненый в шею, квартирмейстеры и комендоры, так как лейтенант [Ф.П.] Шамшев, хотя и оставался в строю, но был тяжело ранен; лейтенант [А.В.] Гире лежал без памяти, а я не в состоянии был сосчитать исправленных 47 – мм орудий на переднем мостике и ничего не понимал, когда мне докладывали о повреждениях и только ходил и приказывал исправлять их скорей.

На горизонте, временами, видны были лучи прожекторов; ночь была очень темная; мы не несли никаких огней и только на «Николае I» был виден яркий кормовой огонь и чернел с левого борта «Изумруд». Дальномеров у нас было 2 – Барра и Струда. Один помещался в боевой рубке, другой – на кормовом мостике. Во время похода крейсера каждый день выходили из строя и шли на флангах эскадры, меняя все время расстояние, и мы учились определять по ним расстояние и наводили в них из орудий. Учение это производилось два раза в день. В Китайском же море мы производили поверку дальномеров всей эскадрой совместно, причем, один из крейсеров уходил от нас и, по условному сигналу с «Суворова», все одновременно измеряли расстояние, после чего каждое судно показывало свое расстояние. На больших расстояниях, около 100 кабельтовов и больше, разницы в показаниях были значительны. Кроме дальномеров Барра и Струда у нас были Люжоли[331]. Оптические прицелы капитана Перепелкина у нас были у всех крупных орудий, включая 75 мм. Устанавливали их в Ревеле и Либаве. Большой недостаток их был тот, что они были страшно чувствительны и от малейших колебаний изменяли прицельную линию, так что постоянно приходилось их выверять и исправлять. Исправление затруднялось тем, что нам не было отпущено прокладок и нам приходилось их делать самим, причем у нас не было материала для того, чтобы сделать достаточно тонкие прокладки. На крейсере 1 ранга «Дмитрий Донской» еще явилось затруднение в том, что его часто качало и прицельная линия иногда оставалась без проверки более двух недель, между тем как был приказ проверять их, по крайней мере, раз в неделю. Во время боя все время поднимались столбы воды от взрыва снарядов о подводную часть броненосца, которыми заливало стекла прицелов, а также стекла затемняло сильно от дыма пожаров, так что они стали мутными, и комендоры жаловались, что в них стало плохо видно. Во время практической стрельбы прицельные линии изменялись иногда на три деления; во время же боя они должны были разойтись очень значительно от беспрерывной стрельбы боевыми патронами и от сильных сотрясений башен, от взрыва об них и кругом снарядов. С одной и той же установкой прицела, стреляя почти что одновременно, случалось, что одно орудие давало большой недолет, а другое – большой перелет, так что, управляя огнем броненосца, я приказал каждому орудию определять самостоятельно расстояние. Проверить прицелы и определить ошибку после боя не было времени, так как были все время заняты исправлением артиллерии. На практических стрельбах достоинство прицелов было то, что мы могли стрелять по щитам на большие расстояния, когда щиты можно было уловить только в бинокль. Неудобство же их заключается еще в том, что таблицы стрельбы гораздо сложнее и в них приходится брать поправку на свой ход. К 47-мм орудиям собственными средствами мы устроили, как на «Орле», так и на «Донском», светящиеся мушки, хотя и на учебно-артиллерийском отряде есть у этих орудий и светящиеся мушки и целик, но нам этого не было отпущено, а в темную ночь очень трудно стрелять без них.

Дальномеры в бою у нас действовали недолго, и менее чем через час я получил приказание определять расстояние самостоятельно на глаз. Орудий у нас было 4–12 [-дюймовых] в 40 калибров, 12–6 [-дюймовых] в 45 калибров системы Канэ и 20–75-мм в 50 калибров системы Канэ. Двенадцати- и шестидюймовые орудия были в башнях по 2 орудия в каждой, установки электрические, а 75-мм – на станках капитана Меллера. 6 [-дюймовые] орудия стреляли на 58 кабельтовов. Угол возвышения как у 12 [-дюймовых], так и у 6 [-дюймовых] был 15°. Самое близкое расстояние, на которое мы сходились в бою, было около 20 кабельтовов, когда бой шел левым бортом, и мы расходились в первый раз контркурсами с японской эскадрой, имевшей головным “Ниссина” и “Кассугу”. Перед этим лейтенант Шамшев передал мне из боевой рубки: «Сейчас пройдут по вашему борту близко «Ниссин» и «Кассуга». Я дал до головного корабля расстояние 18 кабельтовов и получил небольшой недолет, после чего расстояние стало быстро увеличиваться. Стрельба с японских судов в то время производила впечатление, как будто они стреляли в упор и в это время мы понесли самые сильные повреждения левым бортом, который пострадал больше правого. В это время кругом башни все время рвались снаряды: мы задыхались от газов, башня вся дрожала, а в амбразуру все время летели осколки. Под конец боя японцы стреляли хуже и реже, и, вообще, с расстояния 40 кабельтовов и больше, процент попадания у них сильно падает. Запас боевых снарядов у нас был взят, кроме 12 [-дюймовых], на 20 % больше, чем полагается, но, при отпуске снарядов, нам не додали 6 [-дюймовых] фугасных и сегментных, так как их не имелось и дополнили их бронебойными, так что бронебойных снарядов у нас было немногим менее, чем фугасных. Были у нас также и новые 6 [-дюймовые] бронебойные с наконечниками. В Ревеле мы приняли еще 75-мм шрапнели. Места в погребах для снарядов у нас не хватало; в кормовых 12 [-дюймовых] погребах у нас были в ящиках 75-мм снаряды, лежавшие на палубе и под стеллажами. В носовом малом 12 [-дюймовом] зарядном погребе мы уложили их без ящиков в пустые стеллажи и, кроме того, еще в носовом 75-мм погребе, под беседками для снарядов, они были также уложены, а в кормовом 75-мм погребе они лежали в проходе, так как места в беседках для них не хватало. Практические 6 [-дюймовые] снаряды у нас находились в особых стеллажах, сделанных нами под 12 [-дюймовой] носовой башней между бомбовыми погребами; в носовых 6 [-дюймовых] башнях – в отсеках и в подбашенных отделениях других башен – в матах. Кроме того, мы держали несколько снарядов в башнях в кранцах для пристрелочных выстрелов. Салютные патроны, фалынфеера, ракеты, порох и т. д., бывшие в салютных погребах, расположенных в подбашенном отделении 6 [-дюймовых] кормовых башен, ввиду крайне высокой их температуры, мы перенесли в переполненные и без того 47-мм носовые погреба. Все эти ящики, заполнявшие проходы, были крепко пронайтовлены, как в проходах, так и под стеллажами. Погреба были все переполнены снарядами; для подачи снарядов вручную из 6 [-дюймовых] башен, в случае повреждения норий[332], вместо требовавшего много времени и людей штатного способа, по которому снаряды поднимались наверх в батарейную палубу, а затем, на руках, относились в башни, кондуктором Панцыревым был предложен способ подавать снаряды и патроны на талях через горловины внутри башни, благодаря чему выигрывалось время, и люди не подвергались опасности, а ручные лебедки, служившие для этого, а одновременно также и для 75-мм погребов на случай порчи их лебедок, стали обслуживать только 75-мм погреба. Во время похода температура в погребах стояла очень высокая, особенно в ружейных в которых она доходила до 40° и 41°, и большею частью была 38–39°, а также и в кормовых, и средних погребах, в которых она колебалась от 33° до 38°. Стенки погребов, в особенности прилегавшие к машине, были горячи, так что от них приходилось перекладывать снаряды. Спускаясь в подбашенные отделения кормовых и средних 6 [-дюймовых] башен, было больно держаться за скобы: так они были горячи. Если бы погреба были обшиты деревянной обшивкой, то температура была бы в них меньше. Электрические постоянные вентиляторы, а также и переносные, почти что целый день и ночь работали, ввиду чего приходилось держать некоторые погреба открытыми, чтобы пропустить вдувной шланг, а затем дверь прикрывали и завешивали брезентом, чтобы не шел горячий воздух из подбашенного отделения. Все время ставили виндзейли, открывали двери на марсах, освежали погреба через элеваторы, вешали мокрые брезенты на наружные стенки некоторых погребов. От вентиляции погребов много отнимали помещения, в которых находились рефрижераторы, так как около них в нагнетательных трубах имелось несколько пробок, а так как в этих помещениях, по большей части, не было вентиляции, то люди, находившиеся в них, открывали пробки и отнимали этим много воздуха от погребов. Приходилось постоянно следить, чтобы не открывали пробок или в тех местах, где без этого людям было бы очень тяжело, чтобы не открывали бы более одной пробки. Система затопления погребов также была неудобна, потому что, затопляя один погреб, сразу затоплялась целая группа, хотя у нас и были в погребах заткнуты в трубы затопления особо сделанные нами клинья, но погреба все равно бы затопляло через вентиляцию, так как она была тоже групповая. На водонепроницаемость погреба у нас не испытывались за недостатком времени, и я убежден, что переборки во многих местах бы потекли, если бы погреба наполнили водою, так как в Кронштадте все время то в одном, то в другом погребе приходилось чеканить.

В бою 14 мая снаряды наши не рвались, между тем, как на Доггер-банке я сам видел, как они разрывались, и в пароходе, который был с правого борта у нас, все время вспыхивали огни от их разрыва. Причиною неразрыва их в бою, возможно, что была высокая температура почти что в течение 7-ми месяцев в погребах. Во время стрельбы на Доггер-банке у 75-мм орудия № 1, в батарейной палубе оторвало орудию дуло до кожуха и оно легло прямо на полупортик. Комендор не заметил этого и хотел произвести уже второй выстрел, но его остановил один из [номеров] прислуги. Причиною этого, по всей вероятности, было то, что орудие это ударило пароходом или баржею при погрузке угля, или же вода попала в канал орудия, так как погода была довольно бурная, и левый борт батареи совсем не мог действовать. Орудие это было заменено другим орудием, взятым нами с одного из транспортов. На Доггер-банке нами было израсходовано: патронов боевых 6 [-дюймовых] – 13, снарядов 6 [-дюймовых] – фугасных 10, сегментных – 2 и чугунных – 1, 75-мм бронебойных – 176,47-мм стальных – 356 и пулеметных патронов – 1880. Кроме этого, 22 сентября 1904 года в Ревеле, при ночной стрельбе по щитам, изображавшим миноносцы, причем прожектор «Суворова» попеременно переходил с одного щита на другой, было израсходовано: 75-мм практических – 3; 47-мм с ядрами[333] и капсюлями – 86 и 47-мм стальных – 3. 23 сентября, при стрельбе из учебных стволов, израсходовано патронов Бердана – 1386 штук[334]. В Камранге мы израсходовали 1 ящик Бердановских патронов. На практическую стрельбу мы расходовали практические снаряды, а из 75-мм орудий стреляли еще для практики и пробы и шрапнелями. В Ревеле эскадренный броненосец «Орел» не участвовал в стрельбе, так как пришел туда позже других судов эскадры, а стрелял только в Носси-бе три раза, причем в третий раз стрельбу не окончил. Кроме того, было несколько стрельб из учебных стволов патронами Бердана.

Во время практической стрельбы находился на крейсере 1-го ранга «Дмитрий Донской», куда был переведен старшим артиллерийским офицером в Либервилле в день ухода оттуда, вместо лейтенанта [Н.Н.] Веселаго, а обратно на «Орел» был переведен недели за две до ухода из Носси-бе. Стрельб у нас было три, причем, третья – не была докончена, но, насколько мне помнится, 6 [-дюймовых] и 120-мм снарядов у нас уже не было и не достреляли мы только мелкими снарядами. Крупных орудий на «Дмитрии Донском» было: 6 – 6 [-дюймовых], 4 – 120-мм и 6 – 75-мм, причем, 75-мм были поставлены вместо шести 120-мм по возвращении «Донского» из Тихого океана в 1902 году, когда «Донской» готовился стать учебным кораблем; так что на войну в 1904 году «Донской» был отправлен с более слабой артиллерией, чем та, с которой он плавал на Востоке. Орудия были системы Канэ, 47-мм – были Готчкиса: одноствольные и пятиствольные, и кроме того были 37-мм одноствольные, 2 пулемета и 2 орудия Барановского. Для производства практической стрельбы мы выходили три раза в Носси-бе в море.

Стрельба производилась по пирамидальным щитам. Расстояние, на которое мы стреляли, точно не помню. Щитов же временами совсем не было видно и только можно было их уловить в бинокль и оптические приделы. Щиты были для всей эскадры общие; бросало щиты назначенное судно. При достаточном приближении к щитам, мы били отражение минной атаки и открывали огонь из мелких орудий и пулеметов. Во время стрельбы производились и эволюции. Стреляли мы из орудий по порядку номеров. Во время производства одной из стрельб, в «Донского» попал с правого борта в кормовой мостик 6 [-дюймовый] снаряд с одного из броненосцев, но никого не ранил, а пробив палубу мостика и кожух стойки, вылетел на противоположный борт в море. Стрельба была неважная, хотя «Донской» стрелял довольно удовлетворительно, так как на нем была большею частью старая команда, плававшая на нем раньше в Тихом океане. Из мелких орудий, для которых расстояние не корректировалось, стрельба была хуже, чем из крупных. Артиллерийские учения производились иногда по заранее составленному расписанию боя, причем все повреждения и пожары были записаны заранее с точностью до минуты и затем в соответственное время передавались куда следует, причем, замечалось по часам время, употребляемое на исправление; попытки заменять поврежденные замки одних орудий замками от других – не увенчались успехом, так как по большей части они не подходили. Отчеты об этих учениях с планом боя представлялись в штаб Начальника эскадры. Температура в погребах на «Донском» была много ниже, чем на «Орле», и только в одном из 47-мм погребов температура была очень высокая, около 40°, так что ящики со снарядами были перенесены во флаг-капитанскую каюту на время пребывания в тропиках.

Опыт Порт-Артурской эскадры у нас не сообщался; была только страничка с отряда Владивостокских крейсеров, но нового она нам ничего не дала. В Носси-бе раз в неделю были совещания старших артиллерийских офицеров на одном из вспомогательных крейсеров, типа «Урал». На них обыкновенно говорили о практической стрельбе и ее недостатках и о случаях, происшедших на ней. Просили флагманского артиллериста пойти на «Донском» или «Авроре» всем артиллерийским офицерам, но это так и не удалось, потому что у нас не было практических снарядов, и даже на те стрельбы, которые у нас были, мы передавали недостающие снаряды с одного судна на другое. Между прочим решили, в случае отражения минной атаки, действовать орудиям самостоятельно. Большой недостаток, что мы не умели исправлять дальномер Барра и Струда, и даже по инструкции нам запрещалось его разбирать. На крейсере «Жемчуг» он испортился, и я не знаю, удалось ли его исправить; по крайней мере, это нам не удалось на одном из совещаний.

Во время боя 14 мая числа израсходованных снарядов не помню; 6 [-дюймовых] снарядов осталось, по-моему, более половины, так как башни скоро были выведены из строя; 75-мм должно быть еще больше, так как носовой и кормовой казематы были выбиты очень скоро, а батарея почти что не действовала, так как ее заливало водою. Повреждений по артиллерийской части всех не знаю, так как их было очень много и некоторые из них исправлялись во время боя и снова повреждались. Носовой и кормовой 75-мм казематы, в которых было 8 орудий, были выбиты. У большинства орудий были разбиты компрессора, а некоторые были сорваны с вертлюгов и лежали на палубе. В батарейной палубе было 12 орудий; из них выбито с левого борта – 2 и с правого – одно орудие. В носовой 12 [-дюймовой] башне дуло у одного орудия было отбито, в кормовой 12 [-дюймовой] башне сбита броня сверху амбразуры, которая, согнувшись, ограничивала угол обстрела одного орудия. В правых 6 [-дюймовых] башнях: в носовой – была 2 раза выбита вся прислуга взрывом патронов от осколков, попавших в башню. Электрические проводы в ней перегорели, прицелы закоптило. Средняя башни была заклинена в мамеринце[335], нории были перебиты, и там также была выведена вся прислуга от взрыва патронов от попавших осколков. Кормовая башня была заклинена.

В левых 6 [-дюймовых] башнях: в носовой была сбита вертикальная броня, башню заклинило, перекосило на катках и она села. К исправлению ее и не приступали: в нее, кажется, попало одновременно два снаряда. В средней башне заклинило дверь, борт около нее выгнуло, чем ограничился угол вращения башни.

В кормовой башне: правое орудие заклинило в первый час боя осколком, попавшим в канал через дуло. Электрическое вертикальное наведение скоро было выведено из строя и перешло на ручное. Крыша рубки башенного командира пробита сверху в двух местах. Из 20-ти 47-мм орудий удалось исправить к отражению минных атак – 9: 4 – на переднем мостике и 5 – на заднем. От осколков и снарядов башни были совершенно пестрые. Орудия были сплошь покрыты выбоинами и дульные утолщения сорваны. Особенно сильно пострадали орудия левой кормовой 6 [-дюймовой] башни? и то, что их не разорвало, показывает, что они были выделаны из очень хорошей стали. 12 [-дюймовое] носовое орудие, я предполагаю, разорвалось само, так как заметили это после выстрела, когда открыли замок и, кроме того, очень большой кусок от дула (больше аршина длиною) был найден на верхнем переднем мостике. Оторвано дуло было до кожуха. Элеваторы для подачи снарядов 75-мм и 47-мм были разбиты и подачу 47-мм снарядов для отражения минной атаки производили вручную при помощи талей.

Приборы для управления огнем были выведены из строя, а также и телефоны в самом начале боя; их так и не удалось исправить. В бою люди сильно страдали от жажды, так как трубы, проводящие пресную воду, были перебиты. Слышал в плену от офицеров, что у некоторых орудий были повреждены нарезы. В батарейной палубе у нас не было поперечных траверзов, благодаря чему вода распространялась по всей палубе. Вставлялись только траверзы около аршина вышиною из кормового каземата в кают-компанию.

Из Ревеля в Либаву мы ушли с рабочими, которые продолжали регулировать башни и электрические лебедки, но так и не урегулировали их, так что в походе нам пришлось это делать самим. Нам также не были отпущены запасные щетки для реле, и бывали случаи, что они перегорали, и нам приходилось делать их своими средствами. В кормовой 12 [-дюймовой] башне за несколько дней до боя перегорели щетки у реле подъемного механизма, и только за два дня до боя реле было исправлено.

Большой недостаток башен был тот, что мамеринцы не были защищены броней, благодаря чему 3 башни были заклинены. Кроме того, башни были близко расположены от борта, и одна из башен, хотя не была заклинена, но угол вращения ее ограничился, благодаря тому, что борт рядом с нею выгнуло. Большое неудобство представляет сетка кругом крыши башни для того, чтобы стреляные гильзы, выбрасываемые на верх башни, не рассыпались. Помимо того, что она мешает смотреть, но и гильзы, накопляющиеся на крыше башни, мешают окончательно видеть башенному командиру, рубка которого расположена сзади, и, кроме того, они часто летят обратно в башню, пока неприятельский снаряд не снесет их вместе с сеткой.

Слаба также крыша рубки башенного командира, всего ¹/₂ [дюйма], а комендорская рубка – 2 [дюйма][336], благодаря чему несколько рубок башенных командиров были пробиты.

В боевой рубке был очень широкий просвет, благодаря чему там несколько раз были убитые и раненые.

Лейтенант Рюмин.