Ларионов Леонид Васильевич (1882–1942). Родился 10 июля 1882 г. Окончил Морской кадетский корпус с чином мичмана 6 мая 1901 г. В 1902–1904 гг. совершил заграничное плавание на минном крейсере «Абрек». Младший штурманский офицер «Орла». 17 апреля 1905 г. произведен в лейтенанты. В Цусимском бою получил тяжелое ранение. По окончании войны длительное время лечился от ран, служил в Ученом отделе Главного морского штаба, разбирая документы Русско-японской войны. С 10 апреля 1911 г. старший лейтенант. 6 декабря 1913 г. за отличие произведен в капитаны 2 ранга. С 1913 г. старший офицер на яхте морского министра «Нева», с 1914 г. командовал яхтой и состоял при министре, адмирале И.К. Григоровиче для особых поручений. 5 декабря 1916 г. произведен в капитаны 1 ранга. После революции остался в Советской России. В 1921 г. уволен с военной службы, трудился в различных гражданских учреждениях. В середине 1930-х гг., как бывший офицер, лишился работы, с трудом находил средства к существованию. В 1937 г. принят на службу научным сотрудником в Центральный военно-морской музей, с 1939 г. – ученый секретарь музея. В 1942 г. скончался от истощения в блокадном Ленинграде.

14 мая.

С 8 час. вечера до 10 час. вечера 13 мая и с 11 час. 13 мая до 4 час. ночи 14 мая я стоял штурманскую вахту на верхнем переднем мостики и за это время никто на броненосце не видел на горизонте ничего подозрительного. Всю эту ночь, кроме прислуги у дежурных орудий, увеличенного числа сигнальщиков, людей на салингах, наблюдали за горизонтом: на переднем мостике – вахтенный начальник, вахтенный мичман, старший или младший штурман; командир всю ночь простоял на мостике, не заходя в рубку; на заднем мостике дежурили два офицера; старший минный офицер бывал то на переднем мостике, то на заднем; старший офицер обходил все время броненосец, и кроме того, еще один офицер проверял все время прислугу у орудий.

В 4 час. ночи меня сменил старший штурман, и я лег спать в штурманской рубке; офицеры наши спали всю ночь эту одетыми.

В 7 час. утра я вышел на мостик. Погода была пасмурная, в воздухе было масса влаги, температура стояла низкая. Состояние моря было свежее.

Как только я вышел на верх, мне было указано на неизвестное военное судно, крейсерского образования, которое, идя нашим курсом, то скрывалось в тумане, но неясно в нем вырисовывалось чего оно достигало благодаря своей окраске и легкости мачт. Я тотчас же постарался смерить до него расстояние по Барр-Струду[311], оно колебалось от 55 до 65 кабельтовых, точно не помню, но когда я об измеренном расстоянии доложил старшему артиллерийскому офицеру, то он сказал, что крейсер вне выстрелов. Конечно, общее мнение было, что это неприятельский разведчик (по рапорту Того «Идзуми») и все высказывали удивление его нахальству и крайнему равнодушию со стороны нашей эскадры.

Сдавая, затем, вахту, старший штурман передал мне, что утром на рассвете, около 5 час., он видел какой-то пароход (по рапорту Того «Shinano Маш», а разведчик появился только что, и все время телеграфирует. Между 8 и 9 час. утра «Урал» сигналом просил разрешения у адмирала[312] помешать неприятелю телеграфировать, на что получил ответ: «Не мешать». В 8 час. разведочный отряд был послан в арьергард.

Около 10 час. утра эскадра стала перестраиваться в одну кильватерную колонну, транспорты и разведчики сзади, «Жемчуг», «Изумруд» и миноносцы справа. Около 10 час. появились слева «Чин-Иен», «Матсушима», «Ицукушима», «Хашидате», но тотчас повернули влево и быстро скрылись в тумане. С появлением их пробили боевую тревогу и, как только они скрылись, пробили отбой.

В 10 час. 20 мин. появились слева, позади траверза, [румба] на 3–4, в расстоянии около 50 каб. «Читозе», «Касаги», «Нитика» и «Чушима»[313].

Была вторично пробита боевая тревога и произошел нечаянный выстрел из средней левой 6-[дюймовой] башни, это был первый выстрел с эскадры, о чем и было сообщено адмиралу семафором. Больше выстрелов от нас не было, но вслед за нами открыли огонь сзади идущие суда, и особенную интенсивность огня развели «Апраксин», «Сенявин» и «Ушаков».

Японские крейсера ответили несколькими выстрелами, причем, один снаряд упал впереди носа броненосца, а два или три разорвались об воду, против батареи. Адмирал [З.П.] Рожественский тотчас же поднял сигнал: «[Не] бросайте даром снаряды». Между тем, в 10 час. 30 мин. неприятельские крейсера повернули влево и скрылись в тумане.

В 12 час. показан курс NO 23° истинный. В 12 час. 30 мин. был сигнал адмирала Рожественского: «Первому отряду броненосцев повернуть вправо на 8 [румбов] последовательно»[314]. Ход был 9 узлов. «Ослябя» с своей колонной продолжал идти по курсу.

Когда эта эволюция была исполнена, был сигнал адмирала Рожественского: «Первому отряду броненосцев повернуть влево на 8 [румбов] последовательно». По исполнении получился строй двух кильватерных колонн, причем «Орел» приходился почти на траверзе «Нахимова». Тотчас уже был сигнал первому отряду броненосцев иметь 11 узлов ходу, а «Ослябя» продолжать вести свою колонну 9-узловым ходом.

Когда «Орел» подходил к траверзу «Ослябя», у него слева под кормой прошла парусная джонка. На траверз «Ослябя», «Орел» пришел в 1 час. 18 мин, в тот момент показались главные неприятельские силы, которые как бы резали курс нашей эскадры под углом в 2 или 3 [румба]. С разрешения командира я послал марсовых прибить стеньговые флаги. Об исполнении они мне доложили.

Увидя неприятеля, адмирал [З.П.] Рожественский на «Суворове», без сигнала, стал склоняться влево и за ним последовательно делали то же броненосцы 1 отряда, чтобы вступить в одну колонну с «Ослябя». А «Ослябя» для ускорения маневра повернул слегка вправо, причем уменьшил ход, так что судам его колонны пришлось стопорить машины. Получилась дуга вогнутостью к неприятелю, который в это время поворачивал последовательно на 12 [румбов], ложась на непараллельный курс со 2-й эскадрой флота Тихого океана. Главные силы Того состояли из 4-х броненосцев «Микаса», «Асахи», «Шикисима», «Фудзи»; к броненосцам же были прикомандированы броненосные крейсера «Ниссин» и «Касуга», затем шел отряд броненосных крейсеров «Асамо», «Идзумо», «Такива», «Ивате», «Адзумо», «Якумо».

Когда первые шесть кораблей адмирала Того уже легли на курс, параллельный нашей эскадры, то первые два корабля, держась немного впереди «Суворова», открыли по последнему огонь, а 4 остальные и следующие, оканчивавшие циркуляцию, сосредоточивали огонь по «Ослябя», как по ближайшему из 5 лучших судов [З.П.] Рожественского. В частности же японцы, отдельными кораблями, стреляли по «Александру III», «Бородино» и «Орлу».

С момента появления неприятеля, я находился в боевой рубке, при исполнении обязанностей младшего штурмана и дальномерного офицера. «Суворов» открыл огонь первым, за ним «Александр» и «Бородино», но «Орел» не стрелял ввиду дальности расстояния. В 1 час 40 мин. дня «Орел» открыл огонь, начав с пристрелки из левой 6-[дюймовой] башни чугунными снарядами по головному, флагманскому кораблю японцев «Миказа», согласно приказанию адмирала Рожественского, выраженному тем, что на передней мачте «Суворова» была поднята цифра «1 «, как ранее по приказу адмирала было условлено.

Из 6-[дюймовой] башни было сделано 3 пристрелочных выстрела, но корректование стрельбы, по словам старшего артиллерийского офицера, было невозможно, вследствие того, что падение своих снарядов в массе всплесков нельзя было различить. Но надо отметить тот факт, что среди всплесков группировавшихся около «Миказа», во время пристрелочных выстрелов, не было замечено уклонных всплесков вправо или влево от «Миказа», почему можно заключить о приблизительной правильности целика. Видя тщетность корректирования, артиллерийский офицер, давая расстояние по Б-С[315], перешел на групповый огонь по «Миказа», мотивом к этому еще то, что «Миказа» находился в обстреле не всех орудий «Орла», как по углу, так и по расстоянию. Расстояния менее 50 кабельтовых не было.

Эта стрельба продолжалась до 2-х час. 30 мин. приблизительно, а затем, с разрешения командира, старший артиллерийский офицер перевел огонь по ближайшему кораблю – броненосному крейсеру «Идзумо», расстояние до которого колебалось от 29 до 31-го кабельтова. Но, опять, предварительно была произведена пристрелка из левой 6-[дюймовой] носовой башни, затем открыт групповой огонь, и тотчас же из боевой рубки «Орла» заметили два или три попадания; один снаряд, по всей видимости, попал около труб и произвел пожар.

Временами «Идузмо» отходил, тогда стреляли по ближайшему. В 2 час. 30 мин, по-видимому, от порчи рулевого привода, вышел из строя «Бородино», вправо, но скоро оправился, и описав циркуляцию влево, вошел на свое место. Почти одновременно вышел из строя вправо и «Ослябя». У «Ослябя» была совершенно разворочена носовая часть, 10-[дюймовая] башня, мостики и носовые казематы, причем, у него был большой дифферент на нос. Погружаться носом он начал с начала боя и все время наседал на корму «Орла», временами расстояние до него доходило до ¹/₄ и ¹/₂ кабельтова.[316] Перед самым выходом «Ослябя» из строя, мне удалось в бинокль через прорезь в боевой рубке его хорошо рассмотреть: крен и дифферент его на нос были так велики, что был виден полуют, смотря через мостики.

Вообще, японцы начинали стрельбу по каждому из кораблей нашей эскадры с пристрелки; 3-й выстрел из направленных в «Орел» было попадание в носовой каземат, и оттуда передали в боевую рубку, что командир носового каземата мичман [А.П.] Шупинский убит и несколько нижних чинов ранено.

С начала боя до 3 час. дня из боевой рубки были видны нисколько попаданий в броненосец; в шлюпки на рострах, которые совершенно разворотило, и в самую рубку было уже три попадания, но все в броню, и внутрь рубки осколки не залетали; попаданий в верхний мостик было много, и вниз валилась масса обломков. Около 2 час. 30 мин. начался небольшой пожар около боевой рубки, горели койки и остатки дерева в штурманской рубке (стол, стулья). Пожар был быстро прекращен.

В 3 часа снаряд большого калибра, на излете, ударил боком в прорезь боевой рубки и разорвался: осколками совершенно разбило Бар и Струд, и я видел, как упал раненный им, стоявший недалеко от меня, старший минный офицер лейтенант И. [В.] Никанов. Сам я, чувствуя сильную боль в голове, упал без сознания. Придя в себя, я хотел встать на свое место, но кровотечение из раны на лбу мешало мне видеть, тогда я самостоятельно пошел на перевязку в операционный пункт. Там доктор Авроров вынул мне осколок верхней лобной кости и сделал перевязку, при помощи обер-аудитора [В.Э.] Добровольского, причем, мне был забинтован и левый глаз, который затек и закрылся. Обессиленный, я был положен на палубу в помещении около операционного пункта.

Тут же оказался лежащим мичман князь [Я.К.] Туманов, тяжело раненный в спину. В это время в операционном посту было еще мало раненых, но вскоре стали приносить одного за другим, в том числе принесли и смертельно раненого командира, капитана 1 ранга [Н.В.] Юнг, которого положили около меня, он был без сознания и сильно стонал. Вид его придал мне силы, я встал и пошел в боевую рубку.

Пробираясь между ранеными, я видел лежащих между ними мичмана [А.Д.] Бубнова и старшего штурманского офицера [В.А.] Саткевича, последний был без сознания и повторял одну фразу: «2¹/₄ держится» (расстояние в кабельтовых до впереди идущего мателота). Выйдя на палубу из батареи, через носовой трап, я хотел подняться на передний мостик, но оба трапа туда были снесены, а подняться по штормтрапу у меня не хватило сил. Тогда я пошел на шканцы, чтобы подняться на средний мостик, тут я видел пожар, горели койки со смрадным дымом, при тушении находилось несколько нижних чинов. Кругом на палубе повсеместно было видно много разрушений, но отчета о них дать не могу. Поднявшись на средний мостик, я пошел через ростры к боевой рубки, с трудом пробираясь между обломками.

За моей спиной раздался взрыв снаряда и я, контуженный газами в спину и левую руку, полетел. Встав, я пошел дальше, потеряв способность владеть рукой левой. На переднем мостике я встретил лейтенанта [К.П.] Славинского, с забинтованной головой, шедшего тушить пожар, по приказанию старшего офицера, так как его башня была выведена из строя. Придя в рубку, я застал там, с лицом в крови, капитана 2 ранга [К.Л.] Шведе, мичмана [Н.А.] Сакеллари и старшего артиллерийского офицера лейтенанта [Ф.П.] Шамшева, который, бледный, держась руками за живот, ждал, чтобы его сменил кто-либо из младших артиллерийских офицеров, так как он начинал терять сознание от потери крови.

Кроме вышеупомянутых офицеров, в рубке было человека 4 нижних чина и несколько трупов.

Артиллерийские приборы были все сбиты, и в рубке было много обломков. В прорезь боевой рубки с левого борта я увидел один из наших броненосцев («Суворов»), пылающий по всей своей длине.

Я хотел тотчас же приступить к исправлению Бар-Струда, но принужден был оставить работу, чтобы заставить силой идти в операционный пункт второго артиллерийского офицера лейтенанта А. [В.] Гире: он пришел сменить старшего артиллерийского офицера, войдя в рубку он сказал: «Есть лейтенант Гирс»; на звук его голоса я обернулся и то, что увидел, было ужасно; лицо его было сожжено, с рук висела кусками кожа, платье на нем горело. Нижние чины потушили на нем огонь, и я вместе с ними вывел его из рубки, несмотря на его желание остаться.

Когда я возвращался в боевую рубку, на мостике разорвался снаряд, и я, получив нисколько ран на темени, затылке и лице, потерял сознание и был доставлен в операционный пункт. Это было около 4 часов дня.

После перевязки, сделанной доктором [Г.А.] Макаровым я пришел в себя и был посажен к борту в самом операционном посту, который вдруг начал наполняться удушливым дымом, и раненые стали задыхаться. Доктор [Г.А.] Макаров, ни минуты не теряя присутствия духа, просил всех успокоиться и сам лично закрыл вдувную вентиляцию и открыл вытяжную. Сделать это было очень трудно, так как сквозь дым ничего не было видно. Раненых в эту минуту было уже так много, что не хватало места, а у трапа из пункта в жилую палубу лежала куча трупов. Кругом слышались крики и стоны.

Посидев некоторое время и оправившись, я видел, как привели на перевязку лейтенанта [Ф.П.] Шамшева, мичмана О.[А.] Щербачева, а сам пошел наверх. В батарее я упал без чувств, и сколько времени пролежал, не знаю. Очнувшись увидел, что выйти наверх нет сил. Тогда я еле-еле добрался до входа в центральный пост, желая там помочь ревизору лейтенанту [С.Н.] Бурнашеву с тем, чтобы выйти наверх, как только силы вернутся, но спустившись туда, потерял сознание и свалился.

На рассвете 15-го мая я пришел в себя и приказал вести меня в боевую рубку, дабы указать управляющему броненосцем, где можно найти инструменты для определения места. Но приведенный туда, от слабости сказать ничего не мог, и меня отвели обратно в центральный пост, где, бессознательного, положили на палубу. Когда сдача уже состоялась, шум в центральном посту привел меня в чувство, и я спросил ревизора в чем дело, он ответил: «Мы сдались неприятелю». Я его и не понял и не поверил ему, прося переспросить командира; сверху ответили подтверждением его слов. Г олова моя сильно болела, и я с трудом соображал, не отдавая себе отчета, в чем дело.

Одно могу сказать: чувствовал, что случилось нечто тяжелое, удручающее, но дальше мои мысли не шли. Совершенно рефлекторно пронеслась мысль об уничтожении секретных книг и карт. К чему и приступил. Лежа в центральном посту на палубе, я приказал тут находившемуся дальномерщику Семенову достать из шкапа отдельно лежащие сигнальные книги, пакет с секретными книгами и картами, вахтенные и исторический журнал и все это зашнуровать в койку. Затем я приказал вынести себя в батарею, куда за мной принесли и койку с секретными документами. Там, по моему приказанию, вложили в эту койку несколько 75-мм снарядов и выбросили ее через орудийный полупортик в воду. Покончив с этим, я приказал вести себя к командиру, дабы ему доложить об уничтожении секретных книг и карт. На палубе уже я увидел японцев.

К командиру броненосца, капитану 2 ранга [К.Л.] Шведе, я был приведен в тот момент, когда его куда-то увозили.

Выслушав мой доклад, он, не помню точно, как, спросил меня, уничтожил ли ревизор деньги. Я ответил, что слышал в центральном посту распоряжения по этому поводу лейтенанта Бурнашева. Тогда капитан 2 ранга [К.Л.] Шведе сказал: «Надо бы оставить некоторую сумму офицерам». Я послал дальномерщика Семенова сказать об этом ревизору.

Семенов быстро вернулся и принес мне свой кисет, в котором были деньги. Я тотчас передал этот кисет капитану 2 ранга [К.Л.] Шведе. Все сказанное относительно денег помню смутно, ибо это слишком мало меня интересовало, а силы мои падали. Впоследствии 16 или 17, находясь в судовом лазарете, я от кого-то из офицеров получил 10 английских фунтов. После разговора с капитаном 2 ранга [К.Л.] Шведе я был положен, на палубу в боевой рубке.

15 мая на мостике я ни с кем из офицеров не говорил, выразить же словами выражение их почерневших лиц слишком трудно, столько было написано на них душевной муки, усталости, безнадежности. Команды мимо меня сновало много, но их толки моих ушей не достигали.