Славинский Константин Петрович. Родился 26 мая 1880 г. Окончил Морской кадетский корпус с чином мичмана 14 сентября 1899 г. В 1900 г. совершил плавание в Тихий океан на миноносце № 203, затем плавал в дальневосточных водах на кораблях Эскадры Тихого океана по 1903 г. Участвовал в подавлении «боксерского» восстания в Китае. 6 декабря 1903 г. произведен в лейтенанты. С 26 июля вахтенный начальник «Орла». В Цусимском бою поначалу фактически командовал левой носовой 6-дюймовой башней броненосца\ был тяжело ранен. По возвращении из японского плена служил младшим, а с 30 мая 1911 г. – старшим адъютантом Главного морского штаба. 27 февраля 1912 г. переведен в береговой состав. 25 марта того же года произведен в капитаны 2 ранга берегового состава. 30 июля 1915 г. «за отлично-ревностную службу» произведен в капитаны 1 ранга. С 5 марта 1917 г. исправлял должность начальника походного штаба морского министра 27 декабря уволен в отставку по болезни, лечился в Финляндии. Возвратился в Советскую Россию. С 27 февраля 1918 по 1 января 1919 г. служил в морском отделе Центрального народно-промышленного комитета при ВСНХ. До 26 мая 1919 г. являлся управляющим Морским отделом Главного управления кораблестроения. Затем был арестован, направлен в Ново-Песковский лагерь в Москве, освобожден в феврале 1920 г. Несколько месяцев служил членом Особой комиссии по организации снабжения Волжско-Каспийской военной флотилии, но 22 июня 1920 г. вновь арестован. Дальнейшая судьба его пока не вполне известна. По некоторым данным, работал начальником канцелярии «Судоверфи». В 1930–1940 гг. находился в заключении, трудился на строительстве Беломоро-Балтийского канала, освобожден 31 января 1940 г. Умер, по одним данным, в 1942, по другим в 1943 или 1944 г.

Публикуемые показания были даны лейтенантом К.П. Славинским «Следственной комиссии по делу о сдаче 15 мая 1905 года [306] неприятелю эскадренных броненосцев “Орел” и “Император Николай I” и броненосцев береговой обороны “Генерал-Адмирал Апраксин” и “Адмирал Сенявин” под общей командой бывшего контр-адмирала Небогатова», под председательством вице-адмирала Я.А. Гильтебрандта, 25 марта 1906 года в зале Адмиралтейств-совета в Главном Адмиралтействе.

13 мая. С 8 час. утра эскадра занималась эволюциями. В полдень φ = 32°40′ N и λ =126°33′ О[307]. В 12 час. 15 мин. с «Николая I» сигнал: «Неприятель производит сигнализацию телеграфом без проводов». 1 час 5 мин. с «Суворова» сигнал: «Неприятельские разведчики видят наш дым и много телеграфируют между собою». С 2 час. 30 мин. до 4 час. эскадра занималась эволюциями. В 4 часа я принял вахту: ветер SW 4–5 бал [лов], [температура] воздуха +18°, ясно. По окончании эволюций эскадра построилась в походный строй.

4 часа 15 мин. С «Суворова» сигнал: «Анадырь», если так пойдете, то будете отрезаны в Корейском проливе». С 4 час. 30 мин. до 5 час. 30 мин. с «Суворова» сигналы: «Приготовиться к бою». «Завтра с подъемом флага поднять стеньговые флаги». «По телеграфным знакам вижу, что возле нас переговариваются 7 неприятельских кораблей». «Завтра с рассветом иметь пары в котлах разведенными для полного хода». В 6 часов показан курс NO 60°. С 8 час. [вечера] до 12¹/₂ час. ночи стоял я дополнительную вахту, наблюдая за горизонтом. Телеграфные знаки японских депеш продолжали получаться почти все время на нашем телеграфе. Мне, как знающему японский язык, было предложено командиром разобрать телеграммы, но переведя телеграфные знаки, я не мог получить ни одного слова – очевидно, телеграммы были шифрованы. За свою дополнительную вахту я ничего подозрительного на горизонте не заметил.

14 мая. Около 7 час. утра вестовой разбудил меня, доложив, что появился неприятельский разведчик. Я тотчас же вышел наверх. Погода была пасмурная, носился туман, холодно, состояние моря 4 балла. Справа, немного позади [траверза] заметил я кабельтовых в 50 силуэт крейсера, похожий на «Идзуми». Он шел одним курсом с нами и по временам скрывался в тумане.

Около 8 час. утра семафором по линии передано с «Суворова»: «Адмирал намерен произвести выстрел из кормовой 12 [-дюймовой] башни по неприятельскому разведчику, прочим судам не стрелять». Наши орудия были заряжены фугасными снарядами. Артиллерия правого борта занималась наводкой по «Идзуми». В 8 час. утра разведочный отряд: «Светлана», «Урал», «Алмаз» – был послан в арьергард. Около половины девятого утра «Урал» сигналом просил разрешения адмирала помешать телеграфировать японским разведчикам, но на «Суворове» было поднято в ответ: «Не мешать».

Около 9¹/₂ час. утра слева почти по [траверзу] из мглы показались силуэты 4 судов, идущих одним курсом с нами. По-видимому, это были: «Итсакушима», «Матсушима», «Хашидате» и «Чин-Иен». По сигналу с «Суворова» – I и II броненосные отряды увеличили ход до 11 узлов и стали обгонять остальные суда эскадры, продолжавшие идти прежним 9-узловым ходом. Показавшиеся слева японские старые крейсера вскоре скрылись за мглой совершенно, а позади нашего [траверза], опять-таки, слева, но значительно ближе их, показался отряд крейсеров: «Читозе», «Касаги», «Нитака», «Цусима». Он шел большим ходом и быстро догонял нас. У нас пробили боевую тревогу.

Справа, по курсу эскадры, показался пароход. «Жемчуг» вышел к нему навстречу и отогнал прочь холостым выстрелом. Возвращаясь в строй, он поднял сигнал: «Пароход японский». 10 час. 30 мин. командир приказал дать команде обедать у орудий. 11 час. по сигналу с «Суворова» I и II броненосные отряды повернули на 2 румба влево.

Около 11 час. 15 мин. произошел нечаянный выстрел из левой средней 6 [-дюймовой] башни. Комендор наводил орудие на японский крейсер «Читозе» и нажал спусковой механизм, забыв, что он стоит на «товсь». Больше от нас выстрелов не было, но шедшие за нами суда открыли тотчас же огонь по крейсерам. Особенную интенсивность огня развили броненосцы береговой обороны. Неприятельские крейсера стали отвечать, но тотчас же повернули вдруг влево и скоро скрылись в тумане. Перестрелка продолжалась всего 8–10 мин. С «Суворова» был поднят сигнал: «Не бросать даром снаряды».

В 11 час. 30 мин. с «Суворова» сигнал: «Иметь 8 узлов ходу». «I и II броненосным отрядам повернуть на 2 румба вправо все вдруг». Эскадра выстроилась в одну кильватерную колонну, имея транспорты сзади, а «Жемчуг», «Изумруд» и миноносцы справа. Пробили отбой и команде разрешили спать у орудий.

В 12 час. показан курс NO 23°. Я вступил на вахту, имея вахтенным офицером мичмана [О.А.] Щербачева. 12 час. 20 мин. с «Суворова» сигнал: «I и II броненосным отрядам иметь 11 узлов ходу, повернуть последовательно на 8 румбов вправо». Минут через 5 с «Суворова»: «II броненосному отряду (Ф) курс NO 23°». Как только I броненосный отряд повернул последовательно на 8 румбов вправо, с «Суворова» сигнал: «I броненосному отряду повернуть последовательно на 8 румбов влево».

Ввиду того, что, сознавая силу нашего носового огня, командир предполагал, что адмирал хочет построить строй фронта, он этому сигналу не поверил. Тогда я лично разобрал флаги, посмотрел в книге и доложил командиру, что сигнал разобран правильно. Кроме мичмана [О.А.] Щербачева, тот же сигнал разбирали старший штурман[308] и сигнальный старшина, доложившие то же самое. В разборе сигнала ошибки быть не могло. Между тем, «Бородино» по спуске сигнала сразу кинулся влево, положив руля на борт, но потом отвел и делал построение последовательно.

В 12 час. 45 мин. эскадра очутилась в строе двух кильватерных колонн, причем, «Орел» находился на [траверзе] «Ослябя» в 14 кабельтовых. По сигналу адмирала эскадренный ход 9 узлов. В это время курс эскадры слева перерезали 2 парусных джонки, прошедших под носом «Ослябя» и затем у нас под кормой. «Ослябя» положил руля, склонился влево и обошел то место, по которому прошли джонки курс эскадры, опасаясь, очевидно, плавучих мин, а затем лег на старый курс. Его примеру последовала вся левая колонна. 1 час разбудили команду, дали чай. 1 час 15 мин. С «Сисоя» сигнал: «Вижу на N 6 кораблей».

1 час 25 мин. из мглы справа по носу вырисовались силуэты главных сил неприятеля, шедших в кильватерной колонне на пересечку нашего курса большим ходом. Головным шел «Миказа», за ним я увидел «Шикишима», «Асахи», «Фуджи», и далее бронированные и бронепалубные крейсера – всего я насчитал 19 больших судов.

На «Суворове» сигнал: «I броненосному отряду иметь ходу 11 узлов» и передано семафором по линии: «Иметь 68 оборотов».

I броненосный отряд повернул вдруг на 4 румба влево и пошел ко второму отряду, чтобы занять место в голове кильватерной колонны. По приказанию командира броненосца я пробил боевую тревогу, сдал вахту старшему штурману лейтенанту [В.А.] Саткевичу и спустился с мостика в свою башню.

По боевому расписанию я находился в так называемой «пристрелочной», левой носовой 6 [-дюймовой] башне броненосца, командуя левой носовой группой, в состав которой входили: 12 [-дюймовая] носовая, 6 [-дюймовая] левая средняя, 6 [-дюймовая] левая носовая башни, носовой каземат и вся 75-мм батарея левого борта. Из башни я заметил уже кильватерную колонну неприятельских судов из 4 броненосцев и 8 бронированных крейсеров, перешедшую на нашу левую сторону, поворачивавшую на 10 румбов, чтобы идти параллельным курсом с нами и открывшую огонь по «Ослябя». «Ослябя» отвечал неприятелю, «Суворов» также, мы же молчали за дальностью расстояния.

Я заметил, что «Ослябя» и шедшие за ним суда уменьшили ход до малого, чтобы пропустить нас, и склонились немного вправо, чтобы скорее вступить нам в кильватер. Когда мы вступили в строй, т. е. заняли место впереди «Ослябя», то он уже имел пробоины в носовой части и сбитый гафель.

В 1 час 40 мин. попол[удни], согласно полученному по боевому указателю приказанию из боевой рубки, я открыл пристрелку чугунными снарядами по головному флагманскому броненосцу «Миказа» с расстояния 57 кабельтовов. После сделанных трех выстрелов пришлось отказаться от пристрелки, ввиду полной невозможности наблюдать падение своих снарядов в массе всплесков, временами совсем закрывавших «Миказу» от наших глаз. Согласно приказу адмирала, подтвержденному при встрече с неприятелем цифрой (1) один, наш отряд целиком стрелял исключительно по «Миказе». Был открыт беглый огонь по тому же «Миказе» фугасными снарядами, пользуясь расстоянием, получаемым от дальномерной станции.

В то же время и огонь японцев стал действителен для броненосца: около 2 час. был убит на месте снарядом, разорвавшимся в каземате, командир носового каземата мичман [А.П.] Щупинский, входивший в состав моей группы. На его место был послан артиллерийский кондуктор 12 [-дюймовой] носовой башни – Расторгуев, но ему не пришлось командовать плутонгом, так как там все орудия оказались сбитыми, а прислуга выбывшей из строя.

Вскоре после этого мною лично были замечены попадания в броню ниже ватерлинии: одно против моей башни, причем, столб воды залил всю башню, другое против левого гальюна. В дуло левого орудия башни попало несколько мелких осколков, беспрерывно сыпавшихся отовсюду на манер настоящего града, и заклинило в нем снаряд во время заряжания настолько сильно, что не представлялось возможным ни закрыть замок до места, ни выбить обратно снаряд. Орудие вышло из строя минут на 20, пока, наконец, удалось дослать снаряд до места и произнести выстрел. В вертикальную броню стола башни к тому времени было 2 попадания фугасными снарядами, по видимости 6 [-дюймового] калибра, не причинивших вреда для управления башнею.

Около 2¹/₂ час. из боевой рубки было передано: «Начать пристрелку по японскому крейсеру на [траверзе], похожему на нашу “Аврору”». Это был бронированный крейсер 1  класса «Иватэ». В него никто не стрелял, и падение наших снарядов было прекрасно видно. Первый выстрел на 30 кабельтов – недолет, второй – 35 [кабельтовых] перелет, третий – 32 [кабельтова] попадание под боевую рубку, давшее при взрыве большой буро-желтый столб дыма. Расстояние 32 кабельтова и целик 32 (8)[309] были мною переданы во все плутонги моей группы, и по крейсеру был открыт беглый огонь, причинивший, по-видимому, ему большие повреждения и заставивший его сейчас же изменить расстояние выходом из строя кильватера влево. По словам капитана 2 ранга [Н.Н.] Коломейцева, видавшего «Иватэ» в Сасебо через несколько дней после боя, на нем был сильно обит правый борт и сбита носовая башня.

Около 3 час. попол[удни] почувствовал я сильный удар в башню, глаза были ослеплены взрывом на крыше, я был сброшен с командной площадки и потерял сознание. Придя в себя, увидел, что лежу на полу башни, кругом кровь, струя которой течет со лба, комендоры стараются поднять меня и спорят, убит ли я или только ранен. Запретив им провожать меня, я с помощью носильщиков добрался до операционного пункта, где мне была сделана перевязка двух глубоких ран головы и выбитого левого глаза, после чего я был положен в помещение перед операционным пунктом, где от сильной боли опять лишился сознания.

Пришел в себя от звуков сигнала: «Отражение минной атаки». Попробовал встать на ноги и оказалось, что ходить могу, хотя голова кружится, оставшийся целым правый глаз сильно режет и смотреть им больно. Желая вернуться на свое место, стал подыматься по трапу, но меня заметил тут старший доктор [Г.А.] Макаров и, схватив за китель, сказал: «Куда вы идете? Вы сейчас опять свалитесь, лежите здесь, санитары, возьмите его», – и сколько я ни просил отпустить меня наверх, он идти не позволил и уложил меня уже в самом операционном пункте.

В это время принесли новых раненых, доктора ими занялись, а я воспользовался этим и потихоньку ушел по трапу на верхнюю жилую палубу. В помещении церкви увидал все разрушенным, изломанным и исковерканным, на палубе была вода дюймов на 6, кран пожарной трубы открыт, кругом команды не было видно, лежало лишь несколько трупов. Я попробовал руками закрыть кран, но не мог, пройдя дальше, заметил боцмана Воеводина и ему приказал закрыть кран, что и было исполнено. Перед носовым люком заметил пожар: горели пластыря над люком и защита элеваторов в палубе, сделанная из коек и угольных мешков. Несколько человек трюмно-пожарного дивизиона бегали, отыскивая шланги. Я остался на месте пожара, и вскоре он был потушен.

Поднявшись на верхнюю палубу, нашел свою башню совершенно сбитою: броневая дверь отдраена, внутри лужи крови, один труп, станина левого орудия разбита, командирский колпак разрушен, носовая плита дала три трещины, сорвана со всех болтов и едва держится на кромке стола, вся башня видимо (заметно. – Р.К.) перекошена на катках и наклонена назад, палуба около нее совершенно разворочена.

Вспомнив, что я видел командира кормовой группы, мичмана [А.Д.] Бубнова, раненым в операционном посту, пошел заменить его. Идти по палубе было очень трудно: всюду массы лома железа, снастей, поручней и т. п. Бой шел с левого борта. На палубе никого не встретил. Пройдя на шканцы, подошел к левой башне и стал ее отдраивать. Башня стреляла. Когда я приоткрыл дверь, то услышал голос лейтенанта [Г.М.] Рюмина: «Кто там лезет, что надо»?

Увидав, что место уже занято (как потом оказалось, я спутал башни и попал вместо правой в левую, правая же кормовая башня мичмана Бубнова была в это время заклинена и не стреляла), я решил отправиться в боевую рубку, что оказалось делом не легким, [так как] все трапы были уничтожены, остался правый средний, по которому я поднялся на средний мостик и через ростры перебрался к боевой рубке. По дороге заметил всюду страшный беспорядок: все было разрушено, избито, искалечено; валялись куски шлюпок, обломки 47-мм пушек, обрывки такелажа и труббакштагов[310] и т. и. Барказы и катера были избиты осколками, но стояли на блоках, чехлы на них тлелись.

В рубке увидел старшего офицера, капитана 2 ранга [К.Л.] Шведе, раненого в лицо, и лейтенанта [Ф.П.] Шамшева, командовавшего боем; он был видимо ранен, стоял согнувшись и держался обеими руками за живот, из которого текла кровь. Кроме них в рубке находились 2 рулевых с окровавленными лицами, один матрос у доски с переговорными трубами, а на палубе валялись обломки приборов, лежало несколько трупов, и вся она была залита кровью.

Впереди нас, кабельтовых в двух, шел «Бородино», на палубе его были видны небольшие пожары. «Суворова» и «Александра III» не было видно. Как раз в это время «Бородино» циркулировал влево, и я видел, как громадная волна через кормовые полупортики вкатилась внутрь броненосца. Лейтенант [Ф.П.] Шамшев также заметил это и отдал приказание задраить кормовой каземат и левую батарею. Неприятеля я разглядеть не мог, [так как] глаз очень резало от света.

Явившись лейтенанту [Ф.П.] Шамшеву, я доложил, что башня моя совершенно сбита, и я прошу дать мне новое назначение. В это время ему доложили о пожаре на шканцах. Лейтенант [Ф.П.] Шамшев приказал мне заняться его тушением. При выходе моем из боевой рубки, около нее на мостике разорвался снаряд, произведший пожар между систернами пресной воды и шлюпками, который, однако, вскоре был потушен, после чего я отправился на шканцы: встретив по дороге лейтенанта [Л.В.] Ларионова, возвращающегося с перевязки.

Придя на шканцы, занялся тушением коечных сеток и угольных мешков, дававших массу густого, чрезвычайно едкого дыма, сильно мешавшего действию кормовых башен и затруднявшего само тушение. Когда пожар уже был почти потушен, над головой моей, вероятно, в минных катерах, разорвался снаряд крупного калибра, я почувствовал удар в голову, сорвавший повязку, и потерял сознание.

Пришел в себя в операционном пункте, оба глаза забинтованы, сильнейшая боль в левом виске. Спрашиваю, как время, говорят, что уже 7 часов. Бой продолжается, и слышны частые попадания в броненосец. Особенно чувствительны были два, почти один за другим, удара в броню против операционного пункта. Очевидно, оба снаряда были 12 [-дюймового] калибра, [так как] от их ударов броненосец бросался в сторону, и электричество гасло. Вдруг, послышался сильный взрыв над самым люком операционного пункта; полетели со звоном и грохотом обломки чего-то, слышу голос старшего доктора: «Успокойтесь, ребята, успокойтесь, ничего особенного».

Чувствую, как в горло лезут клубы какого-то едкого дыма, дышать не могу, голова кружится, теряю сознание. Как оказалось впоследствии, это был взрыв 6 [-дюймового] снаряда прямо над люком операционного пункта, всосавшего своими вентиляторами все клубы шимозе, вследствие чего многие раненые получили легкое отравление и потеряли сознание.

Ночью несколько раз приходил в сознание и тогда слышал, орудийные выстрелы с броненосца. Несмотря на положенную повязку на оба глаза, электрический свет так раздражал их, что пришлось закрыть мне лицо толстой синей бумагой. Утром услышал орудийные выстрелы с броненосца, которые вскоре прекратились.

В операционном пункте все было тихо, очевидно, медицинский персонал ушел куда-то. Слышались голоса раненых, спрашивавших, в чем дело. Хотел подняться на ноги, но не мог от страшной слабости и боли в голове. Сколько прошло времени – не знаю. Вдруг, слышу голос фельдшера: «Ваше благородие, мы сдались, поднят японский флаг, не угодно ли чайку с ромом». «Не может быть», – ответил я; лежавший около мичман [А.Д.] Бубнов зарыдал.

Известие это на меня так подействовало, что я вскочил на ноги, сорвал повязку с правого глаза, выпил кружку чая пополам с ромом, что сразу придало мне силы, и с помощью какого-то матроса поднялся на жилую палубу. На ней было воды около фута. Здесь силы опять меня оставили, дальше идти не мог, голова кружилась и страшно ныла, не раненый правый глаз ничего не видел; я сел на обломки. Вскоре пришел старший доктор, который приказал санитарам отвести меня и всех раненых офицеров в левый верхний лазарет, сказав, что броненосец сдался, и на судно едут японцы.

В лазарете меня положили на койку, наложили повязку, сорванную мною с головы. После чего я опять потерял сознание. По приходе в порт Майдзура, я на носилках был доставлен в госпиталь, где у меня найдены следующие раны: 3 раны в голову, из которых вынуты были осколки и кусок лобной кости; потеря левого глаза, пробитого двумя осколками, трещина виска, контузия верхней части головы и много мелких ран в мягкие части лица и правой стороны шеи. Броненосца при съезде с него я не видел, так как оба глаза были забинтованы.

Лейтенант [К.П.] Славинский. 25 марта 1906 года.