Публикуемые показания были даны капитаном 2 ранга К.Л. Шведе «Следственной комиссии по делу о сдаче 15 мая 1905 года неприятелю эскадренных броненосцев “Орел”и “Император Николай I” и броненосцев береговой обороны “Генерал-Адмирал Апраксин” и “Адмирал Сенявин ” под общей командой бывшего контр-адмирала Небогатова», под председательством вице-адмирала Я.А. Гильтебрандта, 15 сентября 1906 года в зале Адмиралтейств-совета в Главном Адмиралтействе.

На 2-й Тихоокеанской эскадре я находился на эскадренном броненосце «Орел», старшим офицером, а в бою 14 мая 1905 года, около 3 часов, когда выбыл смертельно раненым командир броненосца, капитан 1 ранга Юнг, я занял его место. На должность старшего офицера на броненосец «Орел» я был назначен в 1902 году[286], когда еще броненосец был на стапеле, и все время я оставался в этой должности, как при постройке, так и при вооружении, отправке и следовании корабля на Восток, к театру военных действий, в составе судов 2-й Тихоокеанской эскадры, под флагом вице-адмирала [З.П.] Рожественского.

Цель отправки на Восток 2-й Тихоокеанской эскадры, по моему мнению, была ее прибытие в Порт-Артур, соединение ее с 1-й Тихоокеанскою эскадрою и, таким образом, составив силу, которую можно было противопоставить силе японского флота, блокировавшего наш флот в Порт-Артуре, сломить эту силу и этим отнять у них обладание морем, без которого успеха с нашей стороны, в эту кампанию, ожидать мы, ни в каком случае, не могли. Что касается того, что существовал ли писанный или словесный план этой операции, я сказать положительно не могу, по крайней мере, я его не видал и ни от кого не слыхал о том, чтобы таковой кто-либо читал или знал о нем; много раз мне приходилось говорить об этом вопросе с моим покойным командиром, капитаном 1 ранга [Н.В.] Юнгом, и он всегда высказывался, что и для него это глубокий секрет. Как не волновал и не интересовал нас этот вопрос, нам приходилось удовлетворяться всегда одними лишь догадками и предположениями, а утешали мы себя тем, что до встречи с неприятелем еще мы успеем поработать над планом операции; должны же, наконец, когда-нибудь, нас, для пользы дела, познакомить с ним. Когда мы были уже близки ко времени соприкосновения с неприятелем, когда, однажды, командир броненосца знакомил меня со всеми имевшимися у него секретными делами и документами, что имело место, на случай смерти командира в бою и замены его мною, я обратился тогда к нему с требованием познакомить меня со всем тем, что касается плана операции нашей 2-й Тихоокеанской эскадры, с планом боя и с распоряжениями командующего на случай победы или поражения, места рандеву и т. п., но на эти вопросы командир мне категорически ответил, что ему известно одно: «Идем в Владивосток, дальнейшие распоряжения адмирала последуют сигналом»; командир прибавил, что предполагает, что бой будет принят в строе пеленга или кильватера, что будет показано адмиралом, в зависимости от условий встречи с неприятелем. Вот все, что ответил на мои вопросы командир, – это же я мог поведать и офицерам корабля. Во время следования 2-й Тихоокеанской эскадры от Либавы до Корейского пролива, офицеры броненосца, при моем участии, занимались тактическими задачами: разбирались примерные бои при различных условиях нашего и японского флотов. Командир наш всегда интересовался нашими занятиями, знакомился с ними с большим интересом и не раз вносил много вопросов, над которыми нам приходилось работать при его участии, – но, повторяю еще, все это было основано на наших догадках и предположениях, а не тот настоящий план, в ознакомлении с которым ощущался такой интерес и существенная необходимость. Что же касается того, была ли, какая-нибудь инструкция дана другим адмиралам нашей 2-й Тихоокеанской эскадры, я не знаю и не слыхал. Кроме тактических задач на общих собраниях офицеров нашего корабля, выработался подробный и обдуманный план приготовления корабля к бою, и вот, согласно этому плану, корабль и был приготовлен к бою, и, как выяснилось потом, приготовление корабля по этому плану принесло немаловажную пользу для сохранения жизненности корабля в бою, уменьшения числа пожаров и сохранения плавучести корабля. Вернусь опять к тому, что пока мы следовали на театр военных действий, не в качестве активного флота, а в виде сильного стратегического резерва, который своими обдуманными операциями должен был поддержать флот активный, сосредоточенный на театре войны, должен был выручить его и совместными операциями способствовать уничтожению флота неприятеля.

До прихода 2-й Тихоокеанской эскадры на Восток, мы считали себя вспомогательной резервной эскадрой, которая, хотя с большим трудом, но могла обойтись средствами, бесконечно малонадежной базы, каковыми являлись беззащитные наши транспорты. Все переменилось с уничтожением нашего флота в Порт-Артуре; мы превратились из флота резервного в активный флот. Флот этот, совершенно отрезанный от каких-либо отечественных баз, сосредоточился на Мадагаскаре, в Nossi-Bé, ничем не обеспеченный и себя чувствовавший таким осиротелым, – и вот, этот-то флот должен был начать вновь военные действия. Единственная база этого флота был Владивосток, такая от него далекая, и достигнуть этой базы значило преодолеть все трудности на театре военных действий, оставшись победителем. Ни для кого не секрет, что 2-я Тихоокеанская эскадра была сформирована внезапно из кораблей или только что, едва закончивших постройку или из судов устаревших типов, и в эту эскадру было зачислено все, что тогда являлось возможным, и это все из себя изображало не что иное, как скопище судов, неподготовленных к бою, и все это должно было форсированным ходом торопиться на театр военных действий. Короткий подготовительный учебный период в Ревеле, одновременно с окончанием постройки некоторых судов и постоянными приемками запасов провизии и материалов, в деле боевой подготовки не мог принести никакой существенной пользы, тогда как обучить флот – работа многих лет, а не двух-трех недель; кто не знает, что корабли без обученного личного состава – груз, легкая добыча для неприятеля. Итак, после сдачи Порт-Артура, а следовательно, и бывшего в нем нашего флота, цель нашей 2-й Тихоокеанской эскадры оставалась одна, – прорваться к Владивостоку. Командующий флотом рискнул идти Корейским проливом, но тут-то, больше, чем где-либо, можно было ожидать генерального сражения с неприятельским флотом, совершенно исправным, уничтожившим уже один наш флот в Порт-Артуре и заслужившим себе уже боевую славу, а с нашей стороны могли они встретить корабли, не бывшие никогда в бою, не испытавшие убийственно меткого разрушительного действия неприятельского артиллерийского огня, корабли, утомленные небывало трудным, долговременным переходом и тревожными ожиданиями. После сдачи Порт-Артура и уничтожения в нем нашего флота, ясно замечалось отсутствие веры личного состава в успех экспедиции; я уверен, что и сам командующий флотом нашим, 2-й Тихоокеанской эскадрой, наравне с большинством, сознавал нашу боевую неподготовленность и слабость и покорился невольно этому тяжелому, раздирающему душу, сознанию.

Почему было адмиралом окончательно решено идти Корейским проливом, а не другим путем, не знаю; мы все время шли, правя адмиралу в кильватер, курсы и строй объявлялись сигналами, вот таким же образом мы вошли в Корейский пролив и встретили там все силы неприятельского флота. Перед уходом на Восток, когда комплектовалась команда броненосца, когда обнаружилась необходимость заменить слишком большое количество запасных нижних чинов и людей худого поведения, из разряда штрафованных, матросами более молодыми и благонадежными, я докладывал командиру об этой надобности и неоднократно настаивал на этом; командир отвечал мне каждый раз, что ходатайствовал о замене людей, представленных мною к списанию, и замене их другими, но Штаб отказал ему в этом, так как в порту нигде людей свободных не имелось. Пришлось покориться, а ходатайство о замене этих неблагонадежных людей другими имело немало основания, все это подтвердилось потом в плавании, когда люди эти, действительно, поступками своими и примером для других, стали приносить вред делу и массу беспокойства[287].

Отвечая на вопрос, о производившихся на броненосце «Орел» практических стрельбах с начала кампании до вступления в бой, то нельзя не сознаться, что на долю этого броненосца выпало таковых в весьма ограниченном количестве. Броненосец «Орел», вследствие своей неготовности, присоединился к отряду в 20-х числах сентября, когда другими судами отряда производились практические стрельбы и почти были закончены ими. С броненосца «Орел», в Ревеле, производили стрельбу из стволов патронами Бердана из 47-мм орудий по неподвижной цели днем. Там же стреляли 2 раза ночью из 47-мм орудий по сигналу адмирала, по тревоге, при боевом освещении неподвижных щитов. Тогда стреляли дежурные пушки, и всего, за стрельбы, было выпущено 20–30 снарядов. В Гулльский инцидент, из 2-х правых 6 [-дюймовых] башен носовых, было сделано 13 выстрелов; из 47-мм и 75-мм орудий вместе было сделано 480 выстрелов; из 2-х пулеметов было выпущено 300 – 3-х лин[ейных] пуль. Стоя в Носси-бе, «Орел» ходил три раза на стрельбу; здесь за эти стрельбы было сделано на каждое 12 [-дюймовое] орудие по 10 шт. выстрелов. Всего запаса практических (чугунных) снарядов на нашем броненосце не успели расстрелять, часть их, около ¹/₃ осталась. Во время стоянки в Камранге еще удалось произвести стрельбу из стволов 47-мм орудий патронами Бердана, вот и все, что могло служить практикою для наших комендоров. Что касается вопроса, возможно ли было снабдить 2-ю Тихоокеанскую эскадру снарядами для практической стрельбы, я затрудняюсь сказать, думаю, что вполне возможно, это не представляло бы трудности, если бы снаряды имелись готовыми в то время в наличии, их можно было бы с успехом возить на одном из сопровождавших эскадру транспортов, но в том-то и дело, что, как говорил флагманский артиллерийский офицер [полковник Ф.А.] Берсенев, снарядов готовых в Кронштадтском порту не было, когда мы уходили, и, что если их в Носси-бе до сих пор не выслали – то значит, их и не будет, что мы должны обернуться с тем, что имеем и должны помнить, что нам дано все, что могли дать. Я полагаю, что на других судах 2-й Тихоокеанской эскадры совсем не оставалось к бою чугунных снарядов, так как, повторяю еще раз, суда эти вели стрельбу в Ревеле, в продолжение 2-х, 3-х недель; наш же броненосец «Орел» пришел в Ревель в конце сентября, – вскоре последовал высочайший смотр эскадре, ушли в Либаву, а оттуда экстренно ушли, вскоре по приходе туда, на Восток.

Разведочная служба на эскадре не велась, думаю, что вследствие малого количества пригодных на этот предмет судов, а может быть, вследствие личных соображений командующего эскадрой, нам известно это не было. Что касается окраски судов, то на вопрос, почему суда наши остались выкрашенными в цвета, казавшиеся перед боем и оказавшиеся в бою, во всех отношениях невыгодными, не могу дать на сей предмет объяснения, могу сказать одно, что окраска эта была, согласно приказа адмирала; отмены не последовало, хотя по эскадре ходил слух, что в Носси-бе прибудет пароход с какой-то особой, патентованной краской боевого цвета для перекраски всех судов, но все это не сбылось, и имел ли основание этот слух и откуда он шел, сказать не могу.

14 мая в бой броненосец «Орел» вступил с запасом угля в 1090 тонн, т. е. с таким количеством угля, какое считалось на корабле почти полною вместимостью угольных ям, хотя уголь не находился исключительно в угольных ямах. В момент вступления броненосца в бой, я считаю, что водоизмещение «Орла» было от 15 200 до 15 250 тонн; перегрузка, против проектированного, на 12 %. Осадка была 28 [футов] 7 [дюймов] (8,7 м. – Р.К.), т. е. броненосец посажен был глубже, против естественной посадки на ровный киль на 2 [фута] 7 [дюймов] (0,8 м. – Р.К). Метацентрическая высота была 2 [фута] 8 [дюймов]. Перегрузка состояла из угля на 400 тонн, против проектированного; воды на 350 тонн, провизии на 70 тонн, снарядов на 80 тонн, запасных колосников на 20 тонн, машинного масла на 40 тонн, разных материалов и других предметов на 130 тонн, итого всего на 1090 тонн. Привожу перечень мест нахождения угля на броненосце в момент вступления в бой: в запасных ямах – 500 тонн, в подвесных ямах – 100 тонн, в центральных ямах – 340 тонн, в кают-компании – 45 тонн, в офицерском буфете – 20 тонн, в ваннах и проходах к ним – 30 тонн, каютах офицеров – 10 тонн, в прачешной и командной бане – 40 тонн, в коечных сетках – 5 тонн, всего – 1090 тонн.

Вследствие приказания из штаба командующего 2-й Тихоокеанской эскадрой, было принято с транспортов около 4000 пуд. муки, и [так как] мука эта не могла, конечно, поместиться в отделении, имевшемся для муки, то пришлось мешки с мукой разместить в нижней палубе, во всех провизионных погребах, кладовых, под трапами на площадках, но все это было ниже W.L., за броней и в местах, обеспеченных от пожаров.

Первые знаки на беспроволочном телеграфе, ясно нам показавшие о присутствии в море японских разведчиков, стали получаться у нас на аппаратах еще 13 мая, в 5 часу дня, на вахте лейтенанта Славинского; об этом, как и всегда, было сейчас сообщено семафором на адмиральский корабль, и затем, каждый раз, когда знаки получались, передавалось по линии семафором на броненосец «Князь Суворов». Нам было совершенно уже ясно, что эскадра наша открыта неприятелем в 7 часов утра 14 мая, когда с правой стороны, в 70 кабельтовых расстояния, во мгле, мы увидали силуэт крейсера, типа «Idzumi», который, идя с нами параллельным курсом, с кем-то переговаривался по беспроволочному телеграфу, что легко было заключить по нашему приемному аппарату.

Во время боя 14 мая ни разу не встречалась надобность дать машине самый полный ход, и полагаю, что наибольший ход, какой мы имели в бою, не превышал 12 узлов временами, а то все время ход держался около 10 узлов. Скажу уверенно, что, в случае надобности, броненосец «Орел» не мог бы дать того хода, который дал он на пробе машины в Кронштадте, т. е. около 18 узлов; причиною этому должна была служить, главным образом, перегрузка броненосца на 12 %, с посадкой на 2 [фута] 7 [дюймов] глубже, против нормальной посадки, а затем, обрастание W.L., фут на 5 под водою[288], длинною бородою водорослей, что должно было немало влиять на ход. На пробу машины на полный ход в Кронштадте, ходили вскоре, после окраски подводной части в доке и при нормальной посадке броненосца на ровный киль, при углублении 26 фут. Я думаю, что самый полный ход, при всех благоприятных условиях, при расходовании лучшего грохотованного[289] угля и замене уставших кочегаров другою сменою, могли дать, до получения пробоин и воды по палубам, не более 15–16 узлов.

Подводная часть на броненосцах нашей эскадры обрастала у W.L., дно же оказалось почти чистое, с самым незначительным количеством мелких ракушек. Когда броненосец «Бородино» перевернулся и плавал еще некоторое время вверх дном, то проходя мимо него близко, я лично убедился, что краска на дне его имела совершенно свежий вид, дно было чисто; поэтому я и сужу по подводным частям других судов, бывших с «Бородино» в одинаковых условиях плавания. «Орел» имел тоже совершенно чистое дно, как оказалось потом, во время пребывания его в доке. Хотя очистку подводных частей и приписывали работе наших водолазов в Носси-бе, но кому приходилось видеть очистку подводных частей от ракушек в доках, и каких, зачастую, усилий это стоит, то, конечно, не поверит, чтобы оказавшиеся чистые подводные части наших судов было дело рук наших малоопытных водолазов, а, скорей, надо приписать это качеству патентованной краски, фирмы «Гольцапфель», употребляемой в Кронштадтском порту. Что касается вопроса, когда наши крейсера повернули на S, я сказать затрудняюсь; я представлял себе, что это было к вечеру, в 8 часу, но утверждать боюсь, не имея на то оснований.

Относительно рандеву, на случай неудачного боя или поражения нашей эскадры неприятелем, мне известно не было, никто ничего не слыхал; я знал одно, что все старания должны быть приложены прорваться в Владивосток, куда и лежал наш курс с наступлением темноты, после дневного боя.

В момент начала боя, броненосец «Ослябя» был значительно левее «Орла»; колонна, головным которой был броненосец «Ослябя», еще не вступила 1-му отряду – («Князь Суворов», «Александр III», «Бородино». «Орел») в кильватер; «Ослябя» был тогда левее и почти на траверзе «Орла». Когда же он вступил в кильватер «Орла», то он имел уже значительные повреждения; он носом сидел почти до якорных клюзов; командный мостик с левой стороны был разбить и висел; 10 [-дюймовая] носовая башня была подбита и бездействовала; дуло одного 10 [-дюймового] орудия перебито; одна или две плиты брони верхнего пояса с Остовой стороны были сбиты, а в обнаженном месте была громадная пробоина, через которую броненосец, по-видимому, наполнялся водой. Я полагаю, что броненосец «Ослябя» погиб от того, что носовые непроницаемые переборки от каких-нибудь причин не выдержали напора воды, а может быть, были разбиты снарядами неприятеля; эти переборки сдали, вода пошла дальше, и броненосец, садясь носом все глубже и глубже, плавно перевернулся на бок и быстро затонул. Последнего момента гибели я не видал. Сигнала о передаче командования эскадрою адмиралу [Н.И.] Небогатову, с миноносца «Буйный», я лично не видал, мне никто об этом сигнале не докладывал; должно быть, миноносец быль закрыт от нас дымом или другими судами, а может быть, вследствие каких-либо других обстоятельств. Неприятельские фугасные снаряды 8,10 и 12-дюйм[ового] калибра, при взрыве о броню, действовали как резкий удар; удар этот вызывал сильнейшее сотрясение; болты, крепящие броню к рубашке, не выдерживали двух-трех подобных сотрясений, болты сдавали, и броня отставала от рубашки, а при дальнейших попаданиях, броню легко было сорвать, что и было, я полагаю, на «Ослябя», где броня была сорвана; попал еще снаряд и разворотил громадную пробоину 7–8 [дюймов] в диаметре[290]. От таких попаданий и сотрясений на «Орле» были замечены следующие отставания брони: 3-х броневых плит поясной защиты с левого борта на 31 шпангоуте верхнего пояса, с левого борта на 84–87 шпангоутах нижнего пояса, с правого борта – на 2-м шпангоуте. С левой носовой 6 [-дюймовой] башни плита брони 6 [-дюймовой] толщины была совсем сорвана, и лишь случайно осталась на 2-х болтах совсем исковерканных. Раздвинулись на 1¹/₂–2 дюйма 10[-дюймовые] плиты вертикальной защиты стола кормовой 12[-дюймовой] башни. Попал в нее 12[-дюймовый] снаряд. Сдвинулась правая передняя плита боевой рубки, обделочные угольники оказались сорванными. Попал сюда снаряд 8 или 10-дюймового] калибра. Раздвинулась плита брони на правой кормовой 6 [-дюймовой] башне, так что выскочил стальной клиновой заделок, загнанный между плитами (вращающаяся часть). У той же башни отошла плита защиты подачи в адмиральский столовой, где у одной плиты были счищены все обделочные угольники. Отошла 3-х дюймовая плита с левого борта у кормового каземата, вследствие разрыва 12 [-дюймового] снаряда в кают-компании. Кроме этих повреждений брони, было еще не одно, но не удалось в точности заметить этих повреждений; говорили между японцами, что в броне нижнего пояса «Орла» были несколько погнутий брони с отставанием от рубашки, что не могло обойтись без замены этих плит новыми, таковых насчитывали до 18 плит, что приписывалось попаданию снарядов не менее 12 [-дюймового] калибра. Как пример разрушительности и дробящей силы японских снарядов, можно указать на перебитое носовое 12 [-дюймовое] орудие на «Орле»; обломок дульной части этой пушки был взброшен на средний носовой мостик. Замечено, что фугасные снаряды японцев, при разрыве, делали следующие пробоины в бортах и палубах: 12 [-дюймовый] снаряд делал пробоину 7–8 [футов] (2,1–2,4 м. – Р.К.) диаметр[ом], 8 [-дюймовый] снаряд – пробоину в диаметре 5–6 фут (1,5–1,8 м. – Р.К.), а 6 [-дюймовый] снаряд пробоину в 4–3¹/₂ фута (1,2–1,1 м. – Р.К.). Во всех случаях, бортовые пробоины, в своих вертикальных размерениях, были больше размерения горизонтального. Отношение, приблизительно, как 4: 3.12 [-дюймовые] снаряды, разорвавшиеся у борта, одновременно пробивали также и нижележащую палубу. Броневая палуба в 1¹/₁₆ [дюйма] (27-мм. – Р.К.) легко пробивалась осколками 12 [-дюймовых] снарядов. О полученных в бою броненосцем «Орел» повреждениях мною, до некоторой степени подробно, донесено в рапорте моем, имеемом в делах Комиссии. После гибели броненосца «Бородино», «Орел» остался головным и, согласно инструкции адмирала о том, что если головной корабль в бою вынужден будет выйти из строя, то следующий за ним становится головным и продолжает вести колонну до последующего распоряжения. Так было и в этом случае; «Орел» остался головным и вел эскадру из Цусимского пролива по курсу NO 23°, до захода солнца, когда был усмотрен сигнал на броненосце «Император Николай I», значение которого было: «Следовать за мной»; затем адмирал показал курс NO 23°.

Из опыта последней войны выяснилось, что, во что бы ни стало, необходимо судам обеспечить себя от пожаров; пожары на военных судах в бою влекут на собою ужасные последствия, необходимо, не откладывая, приступить к изменению многих наших порядков, а главным образом, изменить систему постройки наших судов. Японские снаряды, начиненные особым составом, при взрыве давали ярко-желтое пламя, при этом развивалась необыкновенно высокая температура; моментально загоралось все решительно, что оказывалось тут поблизости; горела даже краска на железе и выгорала совершенно, не говоря уже о шпаклевке, которая вообще обильно кладется на наших судах, особенно на плитах башенной брони, которая, вследствие небрежной или неумелой выделки, представляет из себя неровную, местами с трещинами, поверхность; были места, где была положена лаковая шпаклевка, с дюйм толщиною, – все это легко воспламенялось и горело с ужасным смрадом; дым попадал в башни, прислуга задыхалась и угорала от этого дыма, вследствие чего, башни, временами, выходили из строя. Главным образом, в этом бою, материалами для пожаров служили деревянные шлюпки, минные и паровые катера, деревянная отделка в верхних рубках, дерево на рострах, например, черноморские плотики[291], запасной рангоут, весла и т. и.; койки, пластыря, швартовы, перлиня[292] на вьюшках, шланги, деревянная отделка коечных сеток, изоляция паровых труб, бывшая в изобилии по верхней палубе броненосца, палубная деревянная настилка, мебель, линолеум, обвесы коечных сеток, провода, деревянные направляющие для проводов электрического освещения, каютная деревянная мебель и принадлежность. Не раз были случаи, что, благодаря пожару, поблизости башен, башни эти бездействовали. Пожары вызывали взрывы своих же патронов и снарядов, а также разобщали части корабля, как было на «Князе Суворове». Палубы накаливались и, как было тоже на «Суворове», палуба так накалилась, что осела; пиллерсы согнулись в дугу – горела палубная настилка. Не раз случалось, что вентиляционные трубы, выходившие на верхнюю палубу, при пожарах наверху, перебрасывали дым и огонь сверху вниз, например, в кочегарни, операционный пункт, погреба, машину и т. п., что мною указано в упомянутом мною рапорте от 1 февраля 1905 г. за № 195. При таких случаях бывало, что некоторые механизмы должны были прекращать работу, люди задыхались. На «Орле» один из 6 [-дюймовых] погребов (правой средней башни) наполнился дымом через вентиляционную трубу; хозяин погреба думал, что начался пожар в самом погребе, и едва не случилось, что для тушения этого предполагаемого пожара чуть не затопили эту башню. Самое ужасное – это пожары поблизости боевой рубки; оттуда жара и дым могут выгнать управляющий кораблем и артиллериею личный состав. Так почти было и на «Орле», где загорались, поблизости боевой рубки, койки, служившие защитой дальномерных указателей; загорались койки и верх прорези в боевой рубке, приспособленные там для задержания в себе осколков, влетавших в прорезь, после разрыва снарядов вокруг боевой рубки. Пожары могут быть одновременно в разных местах корабля, как и было на «Орле» и других судах нашей эскадры; тогда нет возможности тушить пожары, не хватает людей для тушения этих пожаров. Мне приходилось вызывать людей для отражения минной атаки, и когда эти люди выбегали из-за защиты, то шли тушить пожары, т. к. людей пожарного дивизиона я дождаться не мог; они тушили пожары, разгоравшиеся по всему кораблю. Я пользовался прислугою 47-мм артиллерии несколько раз для тушения пожаров поблизости боевой рубки, где пришлось, за неимением людей, тушить собственными руками, при помощи моего ординарца и горниста. Дым от пожаров, стелясь по палубе, заволакивал прицелы, чем мешал прицеливанию и определению расстояний. Из-за пожара на переднем нашем корабле, не раз, мы не могли стрелять по неприятелю, т. к. не видали его из-за дыма. Ночью пожары открывают место корабля неприятелю, что было на «Орле», когда уже стало, к концу дневного боя 14 мая, смеркаться, солнце зашло, но к этому времени еще не могли справиться с большим пожаром на корме броненосца нашего; неприятель, кончая бой, вел пристрелку по языкам пламени нашего пожара, вследствие чего было много попаданий. Пожарами уничтожены почти все приборы, попорчены оптические прицелы и сожжены провода электрического освещения и все провода к прожекторам. При тушении пожаров масса воды попадает в палубы, а также и от перебитых пожарных труб и шлангов; вода эта, скопляясь в палубах, уменьшает тем остойчивость корабля, увеличивает крен на циркуляции и при пробоинах. От пожаров на мостиках и попаданий осколков в шахты элеваторов подачи 47-мм и 75 – мм орудий, загорались в этих шахтах, сделанные там направляющие для тележек.

Замечено, что парусина и ворса, обильно смоченная водою, при такой высокой температуре, какая развивалась при взрыве неприятельских фугасных снарядов, быстро высыхала и загоралась; будучи потушена, скоро опять разгоралась.

В рострах кораблей, типа «Орел», находились все деревянные шлюпки; по-походному эти шлюпки убирались одна в другую; таким образом, поблизости боевой рубки сосредоточено было 10 шлюпок, в числе которых было 2 больших барказа и 2 полубарказа. Конечно, не трудно себе представить, что за костер представляли эти шлюпки, когда они горели, какого труда и массы воды требовалось, чтобы этот костер потушить, а, при перебитых трубах пожарных и загорающихся шлангах, разве это было возможно? А если представить себе, что под этот костер выходили верхушки вентиляционных труб, подававших свежий воздух в носовые кочегарни и другие помещения, то не трудно себе представить, что должно было в этих помещениях твориться от дыма и жара; в таком же положении бывала и машина, вентиляционные трубы которой выходили на шканцы, где горели паровые и минные катера. Сюда же выходила и вентиляционная труба операционного и перевязочного пункта; случай отравления там раненых, попавшими по этой трубе ядовитыми газами мелинита (шимоза) мною отмечен в том же рапорте от 1 февраля 1906 г. за№ 195.

Чтобы был сделан адмиралом в начале боя сигнал: «Крейсерам не удаляться от эскадры далее пяти миль», я не помню, но, мне кажется, что мне об этом никто не докладывал и я его сам не видал, а также не могу ответить, какие неприятельские суда добивали «Суворова» в З¹/₂ часа дня 14 мая, когда он вышел из строя. Мне пришлось два раза видеть вышедшего из строя броненосца «Князь Суворов» за время боя, но ни разу около него не видал добивавших его неприятельских судов. В 4 часа дня я видел подбиравшихся к нему миноносцев японских, когда он, в беспомощном положении, весь в огне, как костер, без труб и мачт, прорезал наш строй справа налево, позади броненосца «Наварин». Когда броненосец «Князь Суворов» очутился по левую сторону нашего строя, то на него пошли в атаку неприятельские миноносцы; я отдал приказание всем левым бортом сегментными[293] снарядами открыть огонь по неприятельским миноносцам, исключая 12 [-дюймовых] башен, продолжавших обстреливать неприятельские крейсера, бывшие тогда с правого борта. Миноносцы тогда не выдержали нашего огня и отошли от «Суворова». Вскоре мы потеряли его из виду, в дыму, и больше его уже не видали. На броненосце «Орел», около 6 часов вечера, после нескольких, почти одновременных, попаданий 12 [-дюймовых] снарядов в броневой пояс, отчего броненосец сбило с курса, появился крен на правый борт, около 6–7°; я считаю, что в этот момент мы имели за все время боя наибольший крен, хотя, значительный крен бывал неоднократно еще и в начале боя, т. е. в первую его половину, до 4 час. дня; мне на мостике казалось, что крен превышал 7°, но за уничтожением в то время уже приборов я проверить этого не мог, но, по мнению корабельного инженера [В.П.] Костенко, бывшего в бою на броненосце, критическим для броненосца был уже крен в 8°, но это было уже тогда, когда броненосец имел много пробоин, которыми брал воду, и в батарейной палубе было уже много воды, которая переливалась с борта на борт. В это время полупортики 75-мм батареи были уже задраены, т. к. вследствие все свежевшей погоды в них захлестывала (вода) волна. На броненосце «Орел» справлялись с креном и сравнительно быстро его выпрямляли благодаря энергичной работе трюмного механика и его трюмной команды и применению к делу выработанной им особой системы – пользоваться затоплением имеемых отсеков следующим образом: на броненосце в кормовой кочегарне имелось по одному, заранее затопленному, отсеку, не друг против друга, а так, что против каждого затопленного отделения находилось пустое. Отсеки противоположных бортов соединялись хреновыми трубами, диаметром в 7 [дюймов] (178 мм. – Р.К.), тогда как затопление отсеков от кингстонов может совершаться по трубам диаметра в 3 или 4 [дюйма] (76–102 мм. – Р.К.). Открывая клапана хреновых труб, перепускали воду из полных отсеков в пустые противоположного борта, что совершалось с большой быстротой. При этом достаточно было открыть только один клапан. Когда, после перепусканий, уровень в обоих отсеках уравнивался, то, чтобы приготовить отсеки для новых манипуляций, в спокойное время из одной половины выпускали воду, а в другую снова напускали.

Эти манипуляции продолжались весь бой. Японцы, своими легко изрывающимися фугасными снарядами, уничтожали левый борт броненосцев выше броневого пояса, таким образом, как бы обращали их в низкобортные суда, с надводным бортом около 4¹/₂ фут и крайне малою начальною метацентрическою высотою. При таких условиях крен, около 8° для них становился критическим, а благодаря малой начальной остойчивости нетрудно было броненосец накренить на этот угол. Губительное действие японских снарядов (фугасных) в том и заключалось, что они уничтожали всякое значение легкого борта, после чего, даже незначительный крен, становился губительным. Крен мог на судах появляться, как от пробоин снарядами ниже броневого пояса или минами, так и от сбитых броневых плит, как было на «Ослябя». Трудно сказать, какою из переименованных выше причин были накренены «Бородино», «Александр III»; легкость же их опрокидывания происходила от ничтожной начальной метацентрической высоты и от уничтожения надводного борта. Пробоины ниже брони, как оказалось, вполне возможны; на броненосце «Орел» были попадания 12 [-дюймовых] снарядов на 5 фут ниже ватерлинии. Говорят, на «Суворове» было 3 попадания с пробоинами под водою: одно из них – с левого борта, против подводного минного аппарата, другое – в рулевое отделение и третье – в бортовое отделение, против операционного пункта. На «Цесаревиче» в бою была подводная пробоина от 12 [-дюймового] снаряда, ниже брони; затоплено 3 бортовых отсека. Как можно заключить из опыта последней войны, 12 [-дюймовые] снаряды, имеющие более настильную траекторию, склонны попадать ниже ватерлинии. В «Бородино» попала масса снарядов в ватерлинию и подымала столб воды, подобный минным взрывам. «Бородино» повалился на правый борт так быстро, не вильнув даже с курса, что, надо полагать, у него было весьма большое подводное повреждение.

«Бородино» мог погибнуть от следующих причин: могла быть мина, плавучая мина, могли отвалиться плиты брони, одна или две, мог быть и взрыв внутри, могли быть пробоины ниже бельта[294]. Мое мнение, что нет основания думать, что в гибели «Бородино» играли роль какие-либо мины, скорей склонен думать, что от артиллерийского огня был уничтожен легкий борт, водою свободно залило борт, и он перевернулся. Я лично видал, как волны целиком вкатывали в кормовой каземат, который весь был разбит, то же творилось и с наветренного борта, где были разбиты полупортики 75-мм орудий. При описании мною маневрирований нашего и неприятельского флотов в бою 14 мая 1905 г. в Корейском проливе, в поданном мною рапорте в Главный Морской Штаб от 1 февраля 1905 г. за № 195, я упоминал о том, что после 4 час[ов] дня наша колонна склонилась почти на юг и продолжала сражаться с неприятельским флотом (броненосцами) на параллельных курсах, но около 4 час. 40 мин, мы потеряли неприятеля из-за дыма и мглы. Я упустил в этом рапорте моем упомянуть, что уже после того, как мы потеряли неприятеля из виду, спустя некоторое время, мы все-таки с левой стороны стали получать много снарядов, но большинство из них были недолеты, а часть – перелеты; попаданий в наш броненосец в этот момент не замечалось. Сигнальщик доложил мне, что должно быть стреляют с береговых батарей, т. к. несколько раз, когда рассеивалась мгла и дым, различал берега. Я стал тогда всматриваться по направлению выстрелов, и действительно убедился, что вместо виденных ранее с левой стороны силуэтов японских кораблей временами во мгле и дыме показывалась очень схожая с возвышенным берегом желтая полоса. Я почти уверен, что это был действительно берег, что подтверждалось еще некоторыми, хорошо его различавшими. В это время головной нашей колонны броненосец «Бородино» стал быстро склоняться к Весту; следуя за ним, мы легли на прежний курс NO 23°, удаляясь от берега. По собранным сведениям, соображениям и запечатлевшимся маневрированиям нашей эскадры в бою, когда была сделана прокладка, то оказалось, что наша эскадра около 4 час. 50 мин в расстоянии 35 кабельтовов проходила остров Котсу-Сима, где у японцев, как оказалось по собранным мною впоследствии сведениям, были построены батареи из 12-дюймовых орудий старого образца – и вот отсюда-то мы и получали снаряды, после того как потеряли из виду, в 4 час. 30 мин. неприятельские броненосцы, которые, по всем вероятиям, пошли вокруг этого острова и, обогнув его, около 6 час. вечера, снова нагнали нашу колонну и вступили с нами в бой на параллельном курсе. Дальнейшие маневрирования имеются в упомянутом выше рапорте. При сем прилагаю план дневного боя в Корейском проливе 14 мая 1905 года, на котором маневрирование нашего флота отмечено красной краской и показано, как путь нашей колонны в 5 часу дня лежал мимо острова Котсу-Сима, в расстоянии 35–40 кабельтовов.

На вопрос: «Отчего “Орел” не попытался 15 мая уйти», – могу по этому поводу дать следующие объяснения: в бою 14 мая «Орел» имел под парами все 20 котлов, во время боя лопнула паровая труба, соединявшая один из котлов с паровой магистралью. Котел был выключен и переведен для работы на вспомогательные механизмы. Итого в строю для главных машин было 19 котлов. За день боя ни разу не приходилось давать полный ход. Ночью, следуя в кильватер «Николаю I», несколько раз доводили число оборотов машины до 92. На полный ход машины «Орла» должны были давать 108–109 оборотов. Весь дневной и ночной бой машинная и кочегарная команды пробыли в работе бессменно и были истомлены до крайности, так как приходилось работать в самых тяжелых условиях. Часто приходилось выключать всякую вентиляцию, которая качала в кочегарни дым и огонь, отчего люди угорали. Чтобы развить самый полный ход, потребовалось бы частью сменить истомленных людей от машины и котлов, а кроме того, послать сколько можно новых, убрав для этого прислугу от подачи, ослабив трюмно-пожарный дивизион и т. д. К утру центральные угольные ямы были почти пусты, потребовалось бы усиленно перегребать уголь из запасных ям. Так как, ни в бою днем, ни ночью, во время минных атак, не готовились дать полного хода, то котлы были совершенно не приготовлены для напряженной работы до их крайних пределов. Топки были загрязнены: их необходимо было бы очистить предварительно от нагара. На «Орле» не было наверху свободных людей, чтобы послать их на помощь вниз, а внизу, у машины и котлов, люди едва справлялись с своей тяжелой работой. Идя в отряде, ночью с 14 на 15 мая, за адмиралом, видели, что скорость отряда не превышала 12–13 узлов, каким ходом «Орел» мог идти без крайнего напряжения. Покидать же отряда «Орел» вовсе не был намерен, так как я считал, что при встрече с неприятелем мы еще можем оказать известную поддержку несколькими оставшимися в строю орудиями. Ввиду возможности, с рассветом, нового боя с неприятелем, я считал немыслимым покинуть адмирала. Поэтому ночью все внимание было сосредоточено на работах, имевших боевое значение: заделывали пробоины, откачивали воду, исправляли артиллерию, выламывали дерево, выбрасывали обломки. Благодаря этому, пришлось отказаться от приведения механизмов в полную готовность дать наивысший возможный ход; «Орел» готовился к бою и не думал о бегстве. До последней минуты, пока не показался близко уже неприятель, часть машинистов работала над исправлением 6-дюймовых башен, которые были заклинены в мамеринцах[295]. Когда неприятельская эскадра стала быстро охватывать кольцом наш отряд, на «Орле» была пробита боевая тревога, люди стали по местам, согласно боевому росписанию. Все были готовы разделить общую участь с отрядом. В этот момент, с открытием огня неприятелем, произошел спуск флага на «Николае I», на котором был поднят сигнал о сдаче.

«Орел» был застигнуть совершенно врасплох. Пытаться уйти было слишком поздно. Неприятель уже открыл огонь, а наши механизмы не были готовы для полного хода по вышеуказанным причинам.

«Орел» не мог бы рассчитывать на ход более 15–16 узлов, и кроме того, идя таким ходом, надо было бы отказаться отвечать на огонь противнику. Между тем, «Орел» не мог прорваться, подобно «Изумруду», без боя. Все японские боевые корабли обладали ходом узлов 18–20, значит, они стали бы его свободно преследовать и добивать, и он был бы бессилен даже защищаться. Кроме того, трудно было рассчитывать долго продержать полный ход. Силы команды были истощены, котлы не чищены, а что стоило лопнуть еще хоть одной или двум паровым трубам от котлов к магистрали, при полном котельном давлении? Эти аварии с паропроводом происходили в походе несколько раз, без видимых причин. Кроме того, при высоком ходе, броненосец несет большой бурун на таране, а выше броневого пояса, было уже несколько больших пробоин в самом носу, через которые, даже ночью, при 12–13 узлах, броненосец брал много воды в носовой отсек батарейной палубы. Была большая зыбь, и вода захлестывали часто в батарейную палубу через незаделанные пробоины. При таком положении, попытка прорваться не имела никакого шанса на успех, не улучшала положение броненосца и поставила бы его в необходимость бежать под выстрелами противника, даже не отвечая ему. Следовательно, она не имела бы никакого смысла и в момент сдачи была бы уже невыполнима, так как «Орел» нуждался бы, по крайней мере, в получасе свободного времени, чтобы дать ход. «Орлу» его более высокий ход, чем у других, мог бы пригодиться только в случае его отделения ночью от отряда и попытки бежать отдельно, в другом направлении.

Капитан 2 ранга [К.Л.] Шведе.

Дополнительно показываю: распоряжения по эскадре о том, как готовить корабли к бою, какое дерево, шлюпки и пр. выбрасывать за борт или убирать вниз, сделано не было, но на «Орле» все лишнее дерево, без которого можно было обойтись, накануне боя, с разрешения командира, было выброшено за борт, а многое другое убрано вниз, под броневую палубу. До 14 мая из боевого запаса снарядов была израсходована только небольшая часть скорострельных пушек – во время Гулльского инцидента.

Капитан 2 ранга [К.Л.] Шведе.