Когда крейсера «Олег», «Аврора» и «Жемчуг» после Цусимского погрома стояли в Маниле, залечивая раны свои и своих экипажей, в местных газетах появилось сообщение – очень туманное, но и очень сенсационное о бунте, происшедшем якобы на судах русской эскадры Черного моря. Зная, насколько американцы падки до подобных известий и их склонность к преувеличению, в особенности, когда дело касается такой terra incognita, каковой для многих из них является Россия, мы первоначально не очень-то поверили этому известию, нуждающемуся во всяческой проверке. Через несколько дней, однако, оно возобновилось, давая полное описание неслыханных зверств, происшедших на броненосцах «Георгий Победоносец» и «Князь Потемкин», взбунтовавшаяся команда которого держала затем в страхе в течение нескольких дней все Черноморское побережье. Та же статья извещала о доблестях прочих судов нашей эскадры, оказавшихся не в состоянии не только покончить с мятежным «Потемкиным», но рядом ничем не извинимых, трусливых полумер, предоставивших ему завладеть морем и после прогулки по Черному морю передаться в руки Румынского правительства. Вся эта позорная история произвела на нас самое удручающее впечатление, и я затрудняюсь сказать, какое из двух известий тяжелее было перенести, – это, или о сдаче Небогатова. Мы не знали тогда или слыхали только мельком о том, что происходит в России и какое там настроение умов; неожиданная потемкинская история поразила нас поэтому, как своей непонятной жестокостью, так и отсутствием всякого смысла.

Я говорил уже раньше об упадке духа на судах 2-й эскадры после того, как напряженная до последней степени энергия команды ослабела под влиянием ужасного погрома 14 мая. По приходе в Манилу, с которым прекращалось участие крейсеров в военных действиях, скверное настроение команд, выражавшееся заметной апатией к работе и ко всему вообще, что касалось своих судов, – настроение, которое вначале можно было извинить тяжелым впечатлением боя, не улучшалось и с течением времени.

Вникнув в такое состояние нижних чинов, которые теперь увольнялись на берег, получали хорошую свежую пищу при ограниченном количестве работы сравнительно с той, какая на них выпала в продолжение похода эскадры, можно было удостовериться, что гнетет их не тяжелое впечатление минувшего боя, а то обстоятельство, что они, якобы уже сделав свое дело, обязаны еще стоять неопределенное количество времени в Маниле, вместо приятного возвращения на Родину. Стоянка же эта им была не по вкусу не потому, что она вынужденная и что человеку вообще тяжело выносить сознание, что он не свободен, а находится в положении полуплена – им просто надоело плавать, надоела судовая жизнь, и мужик, сказавшийся в матросе во всей своей наготе, жаждал земли и возвращения «до дому».

Сколько раз и раньше мне приходилось удивляться тому, насколько наш русский крестьянин плохо прививается к морю и морской службе. Едва ли три человека из ста судовой команды чувствуют себя на палубе так же хорошо, как и на земле, любят свой корабль и море и, охотно работая, представляют из себя настоящий желательный тип матроса; остальные смотрят на свою службу как на несчастную долю, на корабль – как на тюрьму, к морю не приучаются и в продолжение всей своей службы мечтают только о том дне, когда срок ее будет окончен и их уволят домой. Эта категория людей работает вяло, кое-как, так как труд на судне, лишенный для них всякого смысла, им ненавистен; если же отдельные личности этой категории и стараются, так или из страха наказаний, или с единственной целью достичь повышений, избавляющих их от тяжелой работы. В случае свежей погоды, это стадо, с постоянной мыслью о смерти, делается совершенно ни к чему не способным и ютится где-нибудь в темных углах корабля.

Голодные, зеленые, немытые, готовые просидеть в своем углу несколько суток подряд без всякого желания посмотреть, что делается кругом, они трусят всякого размаха корабля, всякой волны, вкатывающей через борт. Я допустил бы, что все эти качества нашего матроса – следствие дурного их воспитания во флоте и неумения начальства заставить их привыкнуть к морю, если бы не сделал заграничного плавания на учебном корабле с лучшими и способнейшими людьми, избранными для подготовки в квартирмейстеры, т. е. ближайшие помощники флотского офицера. Конечно, на учебном корабле работали сравнительно очень хорошо, не так боялись моря, больше интересовались своим кораблем и во время шторма не ютились, подобно застигнутым грозой животным, по темным закоулкам палуб. Но не надо забывать, что учебный корабль – корабль более или менее образцовый, с отличным офицерским составом и строгим режимом, и последнему-то и надо приписать большую успешность службы и меньшую возможность для команды отлынивать от своих обязанностей. Начальство здесь имеет в руках сильный козырь – не удостоит ленивого ученика производством в квартирмейстеры, чего все они боятся как огня. Но «как волка ни корми, он все в лес смотрит»; едва цель достигнута и ученики покидают учебное судно, получив унтер-офицерское звание, и попадают затем уже в качестве руководителей на линейный корабль, большинство из них забывает все, чему его учили, и, не чувствуя больше сдерживающей его узды, делается тем же вялым, апатичным существом, мечтающим о своей деревне, помимо которой его ничто не в состоянии заинтересовать. Кончается тем, что из сотни выпущенных во флот надежных квартирмейстеров, безусловно полезных службе остаются те же 3–5 человек, которых можно найти на всяком корабле, без траты на их воспитание столько напрасного труда и денег.

Я никак не могу себе представить, чтобы жизнь матроса на судне была бы тяжелее той, которую большинство из них вело до поступления во флот, к которой им предстоит вернуться по окончании срока своей службы. Вне всякого сомнения, судовая работа легче деревенской; три четверти матросов никогда и не мечтали у себя дома о той пище, которую им дают на службе, а кроме того, одевают, обувают, дают водку и заботятся об этих взрослых парнях, как не всякая мать заботится о своих детях; при всем этом матрос получает еще на руки деньги. Казалось бы, надо радоваться и благодарить Бога за все эти благодеяния, – выходит же так, что через какой-нибудь год службы нам уже больше не нравится ни пища, ни форма одежды, и так как все мы отличные законники и раньше всего узнаем, что нам полагается получать от казны, то в малейшем промедлении со стороны начальства в выдаче положенных вещей или денег мы усматриваем его желание – «обойти сироту». Работать мы или совсем не желаем, или соглашаемся на это как бы из милости; недоброжелательно относимся к старанию начальства нас чему-нибудь обучить и, приучившись зато жить выше средств, под различными предлогами вымогаем у своих деревенских родственников добытые кровью и потом рубли, которые спускаем по кабакам, окончательно доводя себя до приятного состояния полузверя. Мне случалось встречать такие экземпляры, которые уходили со службы, не потрудившись за семь лет познакомиться с названиями частей корабля, что в соседних государствах знает чуть ли не всякий, – причем эти люди не выказывали и тени стыда или сожаления. Но я уклонился в сторону.

Быстро забыв о той смертельной опасности, которой подвергались во время боя и избегли так счастливо, команды наши только и говорили теперь, что о своих домашних делах, не стесняясь проклинали свою службу и все корабли мира, всеми способами отлынивая притом от работы, – но пока и только. Однако известие о черноморских событиях, которое им сообщили на берегу в сильно искаженном виде, несколько изменило вид недовольства людей и заронило в их неразвитые головы пресловутую идею о свободе. Бацилла анархии, которую почему-то теперь принято скрывать под псевдонимом «борьбы за свободу», бог знает каким образом перелетела с материка на далекие острова Тихого океана и привилась к некоторым из команды русских крейсеров. Глупость всегда была и будет заразительна, а она, кроме того, и наиболее восприимчива к этой бацилле.

На отряде был элемент, чрезвычайно склонный ко всякому брожению, – нижние чины, призванные по случаю военных действий из запаса, да те, которые окончили срок службы, но пока не могли быть уволены в первобытное состояние. Этот элемент, составлявший на судах отряда около двух пятых всей команды, сделался центром недовольных, покамест, впрочем, ничего не предпринимавших, кроме нежелания работать, да чаще обыкновенного выказывающий признаки неповиновения. Однако так продолжалось недолго. На «Авроре» в адмиральский люк ежедневно стали подбрасывать анонимные письма от команды, в которых указывалось на те или другие злоупотребления со стороны офицеров, что нередко сопровождалось угрозами, а в один прекрасный день вся команда этого крейсера выстроилась на верхней палубе и, шумно высказывая какие-то экономические требования, разошлась только тогда, когда адмирал, которого они очень уважали, выйдя наверх, обещал все эти требования рассмотреть и удовлетворить в случае, если они окажутся законными⁴⁵.

Не могу сказать, каким способом, но американские власти узнали, что на русских судах затевается что-то недоброе. Эскадра их незадолго до того ушла в крейсерство к Корейским берегам, и в Маниле оставался лишь один монитор «Monadnock», стоявший под берегом, перед входом в реку Пасиг. В ночь после описанного случая на «Авроре» «Monadnock» принял полный боевой запас и рано утром встал у мола, спереди нашего отряда, причем с монитора официально было сообщено о том, что это перемещение корабля вызвано намерением американского правительства пресечь могущий возникнуть на русских судах бунт. Но американцам не пришлось привести в исполнение свою угрозу, так как никаких явных возмущений на крейсерах не было, хотя в остальном все и шло по-старому.

Должен сказать, что в Маниле, а затем в Сайгоне, где нам больше не грозил «Monadnock», которого команда, ненавидя всей душой, изрядно побаивалась, – обошлось все благополучно не потому, что люди вдруг стали лучше или осознали всю неосновательность своего неудовольствия, а по двум другим причинам.

Переход в Сайгон, т. е. первый шаг на пути домой, сначала благотворно подействовал на людей, но узнав, что здесь адмирал предполагает ожидать прихода «Цесаревича» и «Алмаза», чтобы затем соединенно возвращаться в Россию – адмирал Энквист был назначен командующим отдельным отрядом судов, возвращающихся в Россию, – все заметно приуныли, и можно было ожидать всевозможных сюрпризов. Но вот в Сайгон, по пути в Либаву, пришел пароход «Ливония», бывший транспортом при 2-й эскадре; на нем решили тогда отправить запасных нижних чинов отряда, т. е. самый беспокойный элемент. Из Петербурга на это было получено разрешение, и 14 ноября они благополучно отплыли на запад. Кризис как будто миновал.

Вторая причина того, что переход наш до России был сделан без всяких скандалов, лежит в той системе, которую начальство начало применять по отношению к нижним чинам, как только среди них было замечено брожение. Система эта состояла в задабривании команды, и ее-то, гарантирующую, правда, временный успех в управлении массами, но в общем влекущую за собой непоправимое потом ничем зло полного разложения, – я считаю одной из главных причин всех тех кровавых бунтов морских команд, которыми для России ознаменовались два последних года.

Начальство исходило из неверного желания – дойти благополучно до отечественного порта, а что будет дальше, о том не заботилось. Мое мнение таково, что раз дисциплина признана как единственное средство для поддержания порядка в воинских командах и как залог успешного выполнения их назначения, – она должна была поддерживаема всячески, и начальник не смеет останавливаться ни перед какими мерами, чтобы во всякий момент поддержать во вверенной ему части как дисциплину, так и всю силу своего авторитета.

Никакие послабления, чем бы они ни были вызваны, здесь недопустимы. Свободная Америка служит ярким примером необходимости самого сурового режима в армии и флоте: в то время как гражданское устройство страны является предметом общей зависти для Европы, служащие в американском флоте подчиняются уставу, самому строгому из всех существующих такого рода постановлений, и порядок на их кораблях поэтому действительно образцовый.

Я уже говорил выше, что при всех своих отрицательных качествах наш матрос большой законник и отлично знает свои права и то, что ему положено от казны. Вдруг он замечает, что за те проступки, которые принято карать, его не только больше не наказывают, а напротив, как будто стараются добром достичь их пресечения. Раньше не пускали на берег, теперь это разрешается чуть ли не ежедневно; раньше варили пищу по положению, теперь стали готовить ее слаще, – устраивают на судах развлечения и сквозь пальцы смотрят на самые незаурядные проступки. Конечно, все это заставляет матроса призадуматься, и так как он хитер постольку же, поскольку и глуп, то скоро добирается до истины: «Начальство нас боится, мы, мол, теперь сила». Раз это осознав, у него окончательно пропадает всякое желание что-либо делать, и требованиям его нет уже границ.

Представьте себе положение тех младших офицеров на корабле, которые или не поняли принятой начальством системы, или не хотят ее понять. Они выбиваются из сил, чтобы добиться исполнения своих приказаний, но в большинстве случаев ничего не могут сделать. Наши морские законы таковы, что вахтенный начальник, который во время своей вахты отвечает за порядок на корабле, не имеет никаких законных средств заставить себя слушаться и поддержать свой авторитет. Он может только сделать выговор или поставить ослушника «на бак», где имеет право его продержать в течение своей вахты. Конечно, эта глупая полумера никогда не приносит пользу, так как на баке, который, так сказать, есть клуб команды, виновный будет себя чувствовать отлично и, может быть, даже не будет и стоять, а расположится так, как ему это удобно, зная, что вахтенному начальнику, обязанному быть везде, нельзя все время наблюдать за одним человеком.

Сверх того, вахтенному начальнику предоставлено право доносить о случившихся на его вахте ослушаниях или преступлениях нижних чинов по начальству, которое, как имеющее большую власть, после произведенного дознания карает виновного по своему усмотрению. Но скажите, пожалуйста, какое я могу снискать к себе уважение среди безнравственных негодяев, когда у меня завязаны руки и единственное, что я могу сделать – это, сменившись, подать письменную жалобу, последствия которой еще очень сомнительны? А в данный-то момент авторитет мой, значит, будет подорван, – я не могу настоять на своем и должен, может быть, снести оскорбительные насмешки своих подчиненных? Прежде в таких случаях прибегали к кулачной расправе. Я не сторонник этой системы воспитания нижних чинов, но не могу обойти молчанием грустного факта, что такого рода воздействием почти всегда можно было остановить нахала и самого строптивого заставить исполнить ваши требования. Гуманные деяния нашего века отняли у офицеров это последнее средство, и человек, не желающий подчиняться системе подлаживания, лавируя между настроением команды и требованиями начальства, делается или ненавистным им, или сознательно вступает в сделку со своей совестью.

На одном из крейсеров отряда был такой случай с отличным офицером, не признающим никаких веяний времени и твердо продолжавшим нести свою службу так, как он к этому привык. Команда, не видя с его стороны поблажек, на которые разлакомилась, его возненавидела, и начальство, предостерегаемое сначала разными анонимами относительно тех притеснений, которые ей якобы приходится переносить от этого офицера, получило, наконец, уведомление, что, если означенный офицер не будет убран с корабля, то не только он, но и все прочие будут выброшены за борт. Угроза подействовала, и через 24 часа виновника происшествия, без всяких объяснений причин, списали с крейсера и отправили в Россию.

В то время как я пишу эти строки, кровавые события в Кронштадте, Свеаборге и на крейсере «Память Азова», наполнив ужасом сердца всех здравомыслящих людей, прибавили новую позорную страницу в истории русского флота. Черноморские команды уже дважды отличались на этом неслыханном до сей поры поприще, и каждый день теперь может ознаменоваться с их стороны новыми подвигами такого же свойства. Все это плоды системы мирного успокоения и компромиссов, к которым прибегало начальство в то время, когда движение могло быть еще задушено строгими и энергичными мерами. Такое поведение почти бессильной теперь администрации, сохранившей в настоящее время только декорум своей власти, напоминает мне страшный пожар дома, в котором я провел свое детство, происшедший оттого, что прислуга, ходившая на чердак, где было развешено белье, нечаянно подожгла его лампой и затем, закрыв с перепугу дверь и заткнув тряпкой слуховое окно, убежала к себе на кухню и, никому не сказав о случившемся, с трепетом ожидала, что будет. Мы также затыкаем тряпкой слуховое окно, думая рядом полумер, в которые сами не верим, остановить ужасный пожар, охватывающий все с большей силой личный состав нашего флота. Неужели ж никому в голову не приходит, что таким способом невозможно остановить бессмысленных погромов, неужели невинные жертвы этой борьбы разнузданной силы с законностью не говорят ничего власть имеющим?

Я сказал бы, что, подобно соседним государствам, мы должны начинать обучение людей, предназначенных впоследствии к службе во флоте, с детского возраста – возраста, когда рядом с начальным обучением не трудно привить как любовь к морю, так и привычку к порядку и дисциплине, но, принимая во внимание настоящее брожение умов и связанную с ним неблагонадежность существующих морских команд – качеств, наличие которых исключает на время возможность приняться за реформу обучения, плоды которой скажутся лишь через несколько лет, – признать нужно на первых порах, что способ комплектования судовых команд людьми, подчиненными всеобщей воинской повинности, устарел и более не удовлетворяет требованиям флота, особенно при сокращенном теперь сроке службы матроса. Трудно ожидать, чтобы человек, взятый от сохи и не видавший никогда моря, в течение 3–4 лет своей службы, из которых два года идут на его обучение и воспитание, принес существенную пользу и выказал при том любовь к своему делу; при теперешнем же состоянии умов, едва ли он окажется бескорыстным и верным слугой своего Отечества.

К чему он будет стараться, работать, учиться, когда великолепно знает, что как он себя ни веди, старайся или не старайся, – его продержат на казенном иждивении определенное число лет, – будут кормить, поить, одевать, платить деньги и нянчиться как с младенцем, не имея никаких наличных средств сделать его с одной стороны полезным, с другой – безвредным? Совсем другое дело, если бы люди попадали на службу не по набору, а по найму. Такой матрос находился бы в экономической зависимости от администрации и, конечно, прилагал бы все усилия к тому, чтобы не потерять места, я уж не говорю о том, что желающие поступить во флот, идя на это сознательно, относились бы и совсем иначе к своим обязанностям, чем люди случайные, незаинтересованные в деле, к которому приставлены и на которое смотрят как на временную неприятность. Что касается благонадежности наемных команд, то и в этом отношении они будут выше настоящего сброда. Теперь самый разнузданный матрос держится на корабле, пока нет против него прямых улик, а когда таковые оказываются, то его сплавляют на другой или, наконец, списывают в экипаж; таким образом, кочуя с корабля на корабль и портя везде легковерную массу, негодный матрос попадает на берег, что и составляет венец его желаний. В экипаже он уже совсем ничего не делает, и все же его кормят, поят, одевают и оплачивают до конца срока его службы, после чего с благодарностью отпускают домой, – и нет никакой возможности отсечь негодный член, хоть как-нибудь обезвредить и обезопасить общество!

При системе найма, конечно, не будет ничего подобного, всегда явится возможность не только рассчитать провинившегося или ленивого матроса, но еще и взыскать с него те убытки, которые он нанес казне, и офицеры будут, наконец, избавлены от полицейской обязанности, которая теперь все больше поглощает их время и энергию. Перейти к новой системе, по-моему, совсем не будет затруднительно.

Флота, т. е. плавающих, готовых к действию боевых судов, у нас теперь почти нет. Если оставить на службе только тех нижних чинов, которые считаются вполне благонадежными и сами выскажут при этом желание остаться во флоте на новых основаниях, всех же прочих отпустить на все четыре стороны, то правительство сразу же выиграет, избавившись от опасного элемента бесящихся с жиру тунеядцев, имея вместо них кадр спокойных честных работников, находящихся вполне в его руках. Затем нужно приступить к комплектованию флота новыми людьми, повсюду распространив для этого условия службы и проч. При теперешней безработице, повсеместной нищете, голодовках и пожарах в желающих не будет недостатка, и правительство, очутившись в некотором роде в embarras de richesse (в затруднении из-за большого выбора (франц.) – Прим. ред.), получит полную возможность выбора лучших людей из массы явившихся на службу. Понятно, что экипажи, это складочное место людей больных, штрафованных, «спасающихся» и прочих дармоедов, уничтожатся сами собой, – люди будут ведь наниматься на морскую службу, т. е. обслуживание судов флота, а не для плевания в потолок этих ничем не оправданных зданий, принесших уже столько неисправимого вреда нашему морскому могуществу.