«Никто так далеко не заходит, как тот, который не знает, куда идет». Это изречение Кромвеля может служить кратким резюме русской политики на Дальнем Востоке, вовлекшей наше Отечество в несчастную войну с Японией, во время которой армия наша, не добившись никакого успеха, залила своей кровью чуждые ей поля Маньчжурии, а флот, благодаря какому-то непонятному недомыслию, не сосредоточенный ко дню объявления войны в восточных водах – в первый период ее бесславно погибал частями, а во второй, разом похоронив свои остатки на дне Корейского пролива, отдал в руки врага четыре корабля и тем покрыл несмываемым позором дотоле чистый Андреевский флаг³⁹.

И Россия, мощная и страшная в гневе великая держава, после схватки с казавшейся до того ничтожной Японией, за полтора года потеряла не только сотни тысяч своих сынов, дорогостоящие корабли, Порт-Артур, Дальний и половину Сахалина, но лишилась надолго, если не навсегда, своего обаяния и значения и, совершенно утратив свое морское могущество, пала так низко, что на море способна поспорить теперь не со всяким, даже третьестепенным государством.

Какая ужасная судьба! Но судьба ли? Что японцы давно готовились к войне, не было ни для кого секретом: об этом можно было судить по их непомерным вооружениям, усиленным заказам военного материала в Европе, покупке и постройке боевых судов, которые велись с лихорадочной поспешностью. Нетрудно было догадаться и о том, что вооружения эти направлены против России, интересы которой, в смысле первенства на Дальнем Востоке, начали сталкиваться с японскими с того времени, как страна Восходящего Солнца пробудилась от векового сна и, осознав свою силу, быстрыми шагами пошла на путь цивилизации, навязанной ей недальновидной Европой.

Померявшись сначала силами с Китаем в 1895 г. и выдержав блестяще этот экзамен, японцы не почили от трудов, а упоенные успехом, продолжали свои вооружения, теперь направленные уже явно против нас и еще задолго до войны между обоими государствами существовали натянутые отношения. Но японцы были осторожны; число готовых судов их боевого флота еще не превышало нашего на Востоке и, не желая рисковать, они избегали преждевременного разрыва. Если бы Россия тогда сознавала, куда ей нужно идти, какие преследовать задачи, и видела бы несколько дальше пресловутой утопии всеобщего мира, мы должны были, воспользовавшись удобным моментом, напасть сами и тем предотвратить страшную опасность, надвигающуюся с востока. Но ничего этого не случилось; мы издали продолжали наблюдать за ростом врага и утверждать с истинно олимпийским величием, что никогда «макаки» не осмелятся открыто восстать на громадную Россию.

Дошло до того, что за короткое время до разрыва, именно тогда, когда всякий корабль на Востоке приобретал двойную цену, отосланы были в Кронштадт для ремонта наши броненосцы «Сисой Великий» и «Наварин» и крейсеры «Адмирал Нахимов» и «Дмитрий Донской». Теперь японцы, получив изготовленные на европейских верфях свои сильные корабли, представлявшие из себя последнее слово техники, и перекупив под самым нашим носом построенные для Аргентины фирмой Ансальдо броненосные крейсера «Морено» и «Ривадавиа» («Ниссин» и «Касуга»), оказались значительно сильнее нас на море и, не желая упускать редкого момента, 25 января объявили нам войну, а день спустя уже нанесли существенный вред русскому флоту своей смелой минной атакой при Порт-Артуре.

Тогда мы поверили, что это больше не шутки, а что Япония действительно «дерзнула» нас затронуть. Пораженный внезапным ударом грома, мужик начал креститься, и пошли спешные отправки войск в незнакомую нам Маньчжурию, да стягиванье на западе военных судов в отряды, которым суждено было достигнуть театра войны только через 15 месяцев, соединившись под общим названием 2-й эскадры Тихого океана.

Не имея возможности судить о той части нашего флота, которую война застала в восточных водах, иначе, как по газетным отчетам или рассказам очевидцев, я остановлюсь на другой его части – эскадре Рожественского. Выше я описал, из каких она состояла судов, какие прошла мытарства раньше, чем прибыть на театр войны, а также настроение ее экипажа, – повторяю еще раз, что такой дешевой победы японцев никто из нас не предполагал, даже самые отчаянные пессимисты. Конечно, о завладении нами морем никто не мечтал, но всеми сознавалось, что эскадра за себя постоит и нелегко дастся в руки врагу. Случилось же что-то на первый взгляд совершенно непонятное, – почему?

После боя 28 июля 1904 года, во время которого японцы неважно маневрировали и стреляли чуть ли не хуже нас, – боя, случайно кончившегося в их пользу⁴⁰, неприятель, раскидав наши корабли по нейтральным портам, безусловно завладел морем и зная в то же время, что новый противник появится нескоро, принялся за исправление своих ошибок и совершенствование в искусстве воевать. Не жалея ни труда, ни денег, японцы неустанно практиковались в стрельбе и эволюциях, изменили систему стрельбы и качество снарядов; они починили свои повреждения и, выработав гениальный план на случай появления русских в Корейском проливе, 14 мая 1905 года разыграли его как по нотам, видя при том блестящее оправдание своих денежных затрат и почти годового труда.

Из урока 28 июля японцы извлекли все, чтобы в будущем, действуя наверняка, с наименьшими потерями достигнуть полного и безусловного успеха, тогда как мы не только не взглянули на свою неудачу серьезно, но выходило так, как будто иначе не могло и случиться и всему де причиной смерть адмирала Витгефта, убитого в самый критический момент. Вторая эскадра тогда только собиралась; многие суда еще не были готовы, и с ними торопились вовсю, чтобы до зимы покинуть замерзающие порта Балтийского побережья. Делать что-нибудь скоро – у нас значит то же самое, что делать кое-как, а тут еще медленно продвигающаяся готовность судов задерживалась умышленно взявшимися откуда-то изменниками, преступные деяния которых чуть не лишили эскадру первоклассного броненосца⁴¹.

Принимая еще во внимание всю ту канцелярщину и ничем не извинимую проволочку времени, с которой связаны у нас снабжение судов и комплектование их командами, – будет понятно всякому, что командующему эскадрой, которого не забывал никто торопить с уходом, если он вообще хотел покинуть Россию, было не до критики судов, поступивших под его командование и средств, которыми они снабжались. Приходилось брать что дают, а главное – торопить, торопить. Что же касается до учений, стрельб и эволюций, то времени на них почти и не оставалось, – и так уже эскадре пришлось покинуть Либаву на два месяца позже предполагаемого срока, не дождавшись готовности нескольких судов, выделенных впоследствии в особый «догоняющий» отряд.

Никакое дело не требует такого постоянного изучения, практики, заботливого к себе отношения, как дело военно-морское. Современные корабли с их сложными механизмами, являющие собой торжество техники, пара и электричества, нуждаются для своего управления в опытных и заботливых руках людей, относящихся к своему делу с любовью и вниманием. Приготовить такой состав – дело мирного времени, а на войне дается отчет об этой работе, когда состязанием двух враждебных флотов решается жизнеспособность той или другой нации. Понятно поэтому, что все шансы в таком состязании на стороне того флота, который честно поработал в мирное время, где хорошо обученный личный состав, детально ознакомившись со своими судами, с ними сроднился, – флота, составленного из судов, объединенных задолго до войны и в том же составе идущего в бой с неприятелем. Ни одному из этих условий не могла удовлетворять 2-я эскадра. Одни корабли ее отправились в далекий путь чуть ли не прямо со стапеля, другие, предназначенные было для ремонта, который теперь был отставлен, спешно вооружались; с командами происходила невероятная путаница, так что, комплектуя суда, приходилось заботиться только о том, чтобы везде и по всем отраслям хватало положенное число специалистов, и, конечно, тут уж не приходилось рассуждать о том, хорошо или дурно они обучены. Затем эскадре, так приготовленной, еще ранее, чем прийти в соприкосновение с неприятелем, надлежало сделать чудовищный переход, не пользуясь по пути ни одним оборудованным портом или угольной станцией, причем в мирное время возможность такого перехода ни разу не была испробована.

Благодаря неутомимой энергии адмирала Рожественского и тому, что французы смотрели сквозь пальцы на нашу стоянку в пустынных бухтах их колоний, эскадра все же дошла до цели, не растеряв ни одного корабля, и по пути, насколько возможно, подучилась в маневрировании, а личный состав ее, сроднившись со своими кораблями, привык вместе с тем и к мысли о смерти. Мое убеждение таково, что как ни была плоха 2-я эскадра – лучшей у России не было за всю эпоху парового флота, и выдержи мы экзамен в Корейском проливе, у нас продолжали бы убаюкивать себя мыслью, что во флоте, мол, все обстоит благополучно и чего доброго иностранцы начали бы учиться у русских, несмотря на все наши недочеты. Но мы не могли его выдержать…

Помимо плохого обучения личного состава, посаженного на корабли чуть ли не перед самым их отплытием из Либавы, нужно еще принять во внимание то, что он страшно утомился за долгое пребывание эскадры в тропиках, где, несмотря на скверные климатические условия, приходилось работать, не покладая рук. Правда, усталость эта и вообще тяжесть похода до боя замечались, в общем, как-то мало и, пожалуй, даже, чем ближе эскадра была к цели, тем меньше; но поднятая искусственно энергия, поддерживая личный состав эскадры в течение такого долгого срока, сразу же и упала еще задолго до конца боя, во время которого мы не видели почти никакого действия наших снарядов, ни одной удачи, могущей нас ободрить. Людьми овладевала апатия и какое-то безразличие, так что до фактического поражения эскадры она была уже поражена морально, – дух был сломлен, а это есть первая причина всех поражений как на море, так и на сухом пути.

Другая причина катастрофы при Цусиме лежит в преимуществе в скорости японской эскадры перед нашей. В то время как неприятельские суда держали все время 16–17-узловой ход, мы шли 9–10 из-за двух транспортов, не могущих развить большей скорости. Но если бы этих транспортов с нами и не было, вряд ли эскадра могла идти быстрее 13 узлов, так как, во-первых, добрая половина ее состояла из старых не быстроходных судов, а во-вторых, машины на кораблях были изношены, а благодаря скверному углю, которым мы снабжались, были сильно засорены и судовые котлы. Преимущество в ходе, в связи с умелым маневрированием, сразу поставило японцев в выгодное положение нападающего и инициатора боя, благодаря которым они заставляли нас ходить так, как это было им удобно, все время заходя нам во фланг и поражая при этом всякий раз нашего головного убийственным огнем большинства судов своей колонны. Держа нас в почтительном расстоянии в 40–60 кабельтовых, с которого японские суда были едва заметны, сами они, отлично видя наши черные силуэты, видели и результат каждого своего выстрела, так как черный дым, вздымаемый японскими снарядами при их разрыве, давал стреляющему полную возможность корректировать стрельбу.

Наша эскадра не только не имела за собой всех этих выгодных качеств, но мы не могли даже воспользоваться своим преимуществом – большим сравнительно с японцами количеством орудий крупного калибра. За неимением больших запасов снарядов расходовать их приходилось экономно и стрелять только в том случае, когда цель становилась хорошо видной; вследствие этого вышесказанное преимущество не только свелось к нулю, но и дало возможность неприятелю превзойти нас и в скорострельности. Что касается подводных лодок, которые, как утверждают некоторые, были якобы главной причиной быстрой гибели наших броненосцев, то я совершенно отрицаю факт их участия в бою. Японцы имели на своей стороне такое страшное преимущество в снарядах и умение стрелять, что нам, никак этого не ожидавшим, подобный успех артиллерии кажется невозможным, и мы стараемся поэтому приписать его чему-нибудь неизведанному и более страшному. Но бой шел сравнительно далеко от берега, море было не спокойно, и точно рассчитать время встречи с русской эскадрой японцы не могли, – словом, все обстоятельства были неблагоприятны для действия такого рода оружием. Просто наши броненосцы были перегружены и, получив большое количество подводных пробоин, через которые вливалась вода, не успевали выравнивать крена, и вследствие конструктивных недостатков кораблей получался оверкиль.

Вот главные причины несчастья, постигшего Россию 14–15 мая. Я слышал мнения, что ничего бы этого не случилось или, во всяком случае, разгром эскадры не был бы полным, если бы адмирал Рожественский не сделал трех крупных ошибок: 1) не избрал бы для прохода в Японское море Корейский пролив, путь безусловно наиболее опасный; 2) не оставил бы при эскадре части транспортов и 3) то, что, когда рано утром 14 мая на траверзе правой колонны появился японский разведчик, переговаривающийся по телеграфу с невидимым еще неприятельским флотом, очевидно сообщая сведения о нашей эскадре, – не было сделано никакой попытки прогнать этого разведчика или хотя бы помешать его переговорам.

После того как эскадра покинула берега Аннама, назначение ее было добраться до Владивостока, но это не было главной ее целью. Прежде всего, надо было думать если не об уничтожении японского флота, то, во всяком случае, его ослаблении, и Корейский пролив был избран адмиралом как путь кратчайший, который делал возможным достижение Владивостока с тем запасом угля на судах, который имелся на них после погрузки 10 мая, вслед за которой наши угольщики были отправлены в Шанхай. Конечно, путь этот был опасен, и эскадра почти наверно должна была встретить неприятеля до прихода во Владивосток, – «но мы и не собирались от них бегать», как выразился в своем приказе командующий.

С другой стороны, разве уж так желательно было достижение Владивостока без боя по пути? Что ждало нас там? Предположим, эскадре удалось бы дойти до цели, не встретив японцев, – нашла ли бы она там необходимое количество угля, запасов, средств для своих исправлений? Ведь по приходе в отечественный порт все те недочеты на судах, с которыми мирились в походе, зная, что помощи ожидать неоткуда, показались бы тут чрезвычайно важными, требующими немедленного ремонта; один за другим суда поступали бы на иждивение порта, что равносильно их выбытию из строя, а утомленные люди, на радостях, что они наконец-то в русском порту, быстро освободились бы от той узды, которую на них наложили страх перед неизвестным будущим и суровая рука адмирала. Последнему пришлось бы снова вступить в трудную борьбу с халатностью наших административных учреждений и видеть, как постепенно разрушается его дело, созданное ценой таких тяжелых трудов и бесконечных лишений. Что же дальше, – упираясь на Владивосток, как на базу, выйти в море и искать боя с неприятельским флотом? Это хорошая мысль, конечно, но разве японцы поддались бы на эту удочку? Они повторили бы свою порт-артурскую тактику: истомили бы эскадру неожиданными ночными атаками и, завлекая наш флот, пользуясь преимуществом в ходе, всякий раз избегали бы решительного сражения, стараясь нанести нашей эскадре частичный урон⁴², совершенно неисправимый, так как на единственный док Владивостока, по своим размерам непригодный для большинства броненосцев, а кроме того занятый «Богатырем», надежда была плоха. Такая борьба могла, конечно, длиться очень долго, но конец ее во всяком случае был бы тот, что уцелевшие корабли наши удалились бы под прикрытие батарей Владивостока и здесь, подобно порт-артурской эскадре, нашли бы себе могилу⁴³.

Относительно того, что ход эскадры тормозили не столько транспорты, сколько старые корабли, вошедшие в ее состав, я уже говорил и теперь прибавлю, что «Анадырь», «Иртыш» и «Корея» были оставлены адмиралом потому, что на них были военные припасы, найти которые во Владивостоке он не рассчитывал, а мастерская «Камчатка» – стала бы для нас необходимой в том случае, если бы эскадре пришлось впоследствии оперировать, упираясь на этот плохо оборудованный порт; «Урал» был оставлен в силу своей неблагонадежности, о чем я уже говорил раньше.

Что касается до неприятельского разведчика «Идзуми», которому никто не препятствовал идти рядом с нашей колонной и делать свои наблюдения, – то ведь движение нашей эскадры и ее состав и без того были известны японцам и выслеживание с такой близкой дистанции поражает только своей дерзостью. Предположим, что правая колонна получила бы приказание открыть по крейсеру огонь. «Идзуми» мог быть им уничтожен, но всего вероятнее, что он успел бы уйти, и если тогда одному из наших быстроходных крейсеров – а таковых при эскадре было лишь четыре – приказано бы было пойти ему вдогонку, то весьма возможно, что крейсер наш был бы приведен неприятельским к своему флоту, попав таким образом в ловушку; результатом нашего нетерпения явились бы трата снарядов по не имеющему большой цены разведчику, да непростительная потеря быстроходного корабля⁴⁴.

Затем, если «Урал», имевший сильнейшую станцию телеграфирования, получил бы приказание мешать переговорам неприятеля, то с тем вместе, все корабли нашей эскадры были бы вынуждены разобщить свои аппараты, дабы избежать их порчи, – разобщить именно тогда, когда из-за тумана переговоры таким способом являлись единственно возможными, в случае если бы одному из кораблей эскадры внезапно пришлось бы с нею разлучиться. Что в это утро на эскадре ни разу телеграфом не воспользовались, еще ровно ничего не доказывает.

Всякая медаль имеет обратную сторону, и я уверен, что если бы нам удалось пройти в Японское море, оставаясь незамеченными, то те, кто теперь порицают действия адмирала Рожественского, находили бы их прекрасными. Впрочем, кто же эти судьи? В большинстве случаев люди, не имеющие никакого права на критику, – люди прямо или косвенно виновные в ужасном поражении 14–15 мая, подготовившие его своей халатностью и преступно небрежным отношением к обязанностям, имея в виду одни лишь собственные годы, совершенно притом забывая, что не Россия существует для них, а наоборот. Эти люди, чувствуя за собой великую ответственность перед Родиной за все случившееся, поняли раньше всех – кто истинный виновник несчастий, поразивших Россию, поняли, что Отечество, на долю которого в минувшую войну выпало слишком много горя и позора, на этот раз не удовлетворится обычным объяснением их случайностью, коварством врага и проч., а будет требовать суда над виновными, на которых падает ответственность за все наши несчастия. Раз это было так, то нельзя было медлить, и не дав публике разобраться – кто виноват, кто прав, – свалить всю вину на командующего эскадрой, который был теперь в плену, тяжело ранен, удручен морально и потому более никому не опасен.

Рожественскому припомнили все: зачем он повел эскадру, которая состояла из негодных судов, притом гораздо более слабую японской; зачем адмирал не вытребовал себе в Носи-бе снарядов и не напрактиковался здесь в стрельбе; какое он имел право не извещать Петербургский ареопаг о своем дальнейшем походе и намерениях; зачем так долго простоял у берегов Аннама и пошел Корейским проливом с транспортами; зачем раненный он покинул «Суворов» и затем настоял на сдаче «Бедового»… Этим «зачем» нет конца; ими пестрили столбцы наших газет после знаменательных майских дней, и их не стеснялись высказывать те, кто еще полгода тому назад проповедовал совсем другое. Какое-то повальное безумие охватило общество, которое радо было теперь извинить даже беспримерный поступок Небогатова печальной безвыходностью его положения, в которую он де был поставлен странными действиями командующего эскадрой.

К этой травле человека, поставившего на карту свое здоровье и жизнь, чтобы нечеловеческими усилиями честно выполнить возложенную на него трудную задачу, присоединились и те, кто даже совершенно не понимал мотивов возводимых на него обвинений, – такого же народа у нас немало, ибо не только флот, которым немного начали интересоваться всего 2–3 года тому назад, но и вся минувшая война, были в России совершенно не популярны. Успех получился полный. Все те, кто составлял программы судостроения, строил негодные корпуса судов, безобразно их вооружал и снабжал; все, кто проспал время приближения грозы и затем уверял, что все обстоит благополучно; все эти большие или маленькие люди – большие или маленькие преступники – вышли сухими из воды и остались процветать на своих насиженных местах. Теперь их не страшит больше ничего; в разгроме флота виноваты адмирал, им командовавший, безусловно, и все его сподвижники косвенно. Многие, очень многие из них лежат теперь на дне Корейского пролива, – те сраму не имут, и вечная им память! Как ужасно просто, не правда ли?

А сам адмирал? Страдая от ран, страдая морально, провел он долгие месяцы в японском плену и затем вернулся в Россию. На все обвинения и бурю злобного негодования, шумевшие вокруг него, он не отзывался. Этот рыцарь чести, человек благородный до корней волос, конечно, лучше других сознавал свою страшную ответственность перед Родиной и в исполнении долга, еще на походе эскадры, был примером для нас всех. Теперь он переживал те страшные моменты, когда все то, что он не мог предвидеть заранее, стало действительным фактом. Жертвы, тысячи жертв, – самая дешевая победа, какая когда-либо кому доставалась… За что? Напрасно ждало общество оправданий с его стороны, напрасно требовало от него объяснений всего происшедшего, – Рожественский хранил молчание; да иначе и быть не могло. Неужели же отзываться за все те вздорные клеветы и явные поклепы? – ведь это было бы равносильно самооправданию! На это способен разве только Небогатов, который, не брезгая оправдательными показаниями Того, которых теперь ждет, на предстоящем суде приложит все старания, чтобы доказать русской публике, что в своем поступке он не виноват, – но не Рожественский!

Благородство его души сказалось на суде по сдаче «Бедового», когда ошеломленный бесстыдным выгораживанием лиц, виновных в этой сдаче, адмирал взял всю вину на себя, требуя примерного себе наказания. Но против очевидности спорить нельзя: ни у кого не хватило духа приписать Рожественскому и это, строя свои обвинения исключительно на ничего не значащем наклонении головы находящегося в забытье раненого человека.

Меньшинство отнеслось к отставке адмирала Рожественского хладнокровно, большинство – с радостью. Человек провалил порученное ему дело – долой его; это очень просто и как будто и правильно. Иначе посмотрело британское Адмиралтейство после неудачи Нельсона при Канарских островах, когда после боя с испанцами Нельсон потерял свою эскадру. Исходя из того, что человек, раз сделавший ошибку, больше ее не повторит, и, кроме того, приобрел драгоценный опыт, Адмиралтейство дает Нельсону новую эскадру, и адмирал этот не только с лихвой возвращает то, что было им потеряно, но покрывает Британский флаг неувядаемой славой.

Кому, как не Рожественскому, вынесшему на своих плечах всю тяжесть похода от Либавы до Цусимы и пережившему разгром нашей эскадры, явившийся следствием невозможных порядков во флоте, начиная с министерства и кончая экипажей, – вернувшись в Россию, не встать во главе этого ведомства и не направить его на путь обновления? Адмирал – человек не старый, человек кипучей деятельности и неподкупной честности, встав во главе Морского ведомства, конечно, был бы более на месте, чем кто бы то ни было из наших звездоносцев, высидевших дома минувшие страдные дни и, в лучшем случае, не оставившие никакого следа своей долговременной деятельности. Очень возможно, что адмирал, по нездоровью, не принял бы этого предложения, но поручиться за это нельзя, и, конечно, не из боязни не получить его согласия это не было сделано.